Джим Бони не пришел на работу в понедельник. У меня отлегло от сердца. Я бы не признался даже себе, но по правде я его все еще боялся. Поэтому, когда он заболел, я смог поработать спокойно.

Джек без предупреждения снял меня с линии и привел к вырубному ножу. На этом станке из больших листов вырубались двусторонние карточки для школьников. Кто-то из мужчин всегда стоял здесь с воздушным шлангом и выдувал обрезки, чтобы работа не останавливалась.

— Шланг сломался! — крикнул Джек среди шума машин.— Помогай Джен! Время от времени смахивай дерьмо с пресса, вот так.— он провел рукой по поверхности станка за секунду до рывка ножа.— Не позволяй ему забиться бумагой,— сказал он и ушел.

Джен посмотрела на станок и на меня.

— Поосторожнее.

Я наблюдал за ритмом танца ножа, стараясь уловить его песню. Моя рука отправилась в путь. Ей удалось скинуть большинство обрезков.

Пока все было хорошо, но я дрожал. Работая у станка, уважаешь его гипнотическую силу. Мне нужно было чувствовать ритм, стать частью штамповального пресса. Я промахнулся только один раз.

Все случилось очень быстро. Сначала пальцы были частью меня. В следующий момент безымянный лежал отдельно. Кровь заливала станок, школьные карточки и стену.

Я старался не смотреть на левую руку, но все время бессознательно поворачивался к ней. Живот скрутило, мозг отказывался понимать, что происходит. Мой крик заглушил бы гул станков, но я молчал. Все движения были очень медленными. Джен махала руками и кричала.

Люди подходили ближе, застывая в ужасе.

Мне пришло в голову, что нужно ехать в больницу. Было понятно, что я не смогу вести мотоцикл. Я шел к выходу и прикидывал, хватит ли денег на автобусный билет. Уолтер и Даффи бежали за мной.

Следующее, что я помню: сижу в машине. Уолтер обнимает меня за плечи. Даффи за рулем, он то и дело поворачивается, чтобы посмотреть на Уолтера. Моя рука спряталась в ярко-красном, мокром от крови платке. Мне так жаль пальца, что обжигающие слезы горечи ползут по лицу. Я подумал о том, что его можно похоронить. Я подумал о том, кого нужно пригласить на похороны.

Уолтер качал мою покалеченную руку своей огромной, нежной лапищей и обнимал меня второй. Меня потряхивало.

— Все будет хорошо, милая,— обещал он.— Такое с ребятами уже бывало. Все наладится.

Следующее, что я помню: лежу на операционном столе. Мне страшно.

Что если они меня разденут? В комнате больше никого нет. Муха, жужжа, приземляется на мою руку. Я вздрагиваю. Муха делает круг и снова садится. Рука дернулась, я теряю сознание.

***

Лицо Даффи было первым, что я увидел, когда пришел в себя. Он улыбался и грустил одновременно.

— Даффи,— прошептал я.— Что с пальцем?

Он вздрогнул.

— Все в порядке, Джесс. Они его спасли.

Трудно было поверить, что он говорит правду. В фильмах пациентам часто врут. Я повернул голову, чтобы увидеть руку. Она была замотана в марлю, а локоть и пострадавший палец соединяла металлическая конструкция.

Даффи кивнул:

— Твой палец в порядке, Джесс. Кость не пострадала.

Он отвернулся, когда говорил. Я подумал, что его, возможно, тошнит.

На мне все еще была рабочая форма, залитая кровью.

— Я хочу уйти отсюда, Даффи.

Он заскочил в аптеку за лекарствами по рецепту и привез меня домой.

Когда я пришел в себя, его уже не было. На тумбочке лежали пояснения, в каком порядке пить таблетки, и его телефонный номер: позвони, когда проснешься. К счастью, я все еще был одет в рабочую форму.

Я позвонил ему. Он примчался.

— Джек тебя подставил, Джесс.

Даффи ходил по кухне кругами.

— До того, как он привел тебя, один из парней видел, как Кевин убрал у станка блок безопасности. Джек может сказать, что убрал блок для починки шланга, но приказывать кому-то совать руку под нож в таких условиях — прямое нарушение контракта.

Мне было трудно понимать слова Даффи. Таблетки замедляли восприятие. И мне не хотелось понимать.

— Прикинь, Джесс,— Даффи наклонился над столом и стукнул кулаком.

— Пока мы были в больнице, Джек вернул блок безопасности и клянется, что не доставал его. Ублюдок тебя подставил.

Меня повело от страха. Знакомое ощущение: окружающие сильнее меня и могут мне навредить.

Родители сдали меня в психушку.

Копы открыли дверь моей камеры.

Джек.

Я пожал плечами, как будто это было неважно.

— Даффи, что теперь поделаешь? У нас контракт закончится через два месяца, это куда важнее.

Даффи посмотрел на меня, как на умалишенного.

— Ну уж нет, Джесс. Поделать что-то нужно. Мы докажем, что сделал с тобой Джек. Мы поставим управляющим вопрос ребром: или уходит он, или уйдем мы!

Меня поразило, что натурал готов вступиться за меня. За «он-она».

— Знаешь,— признался Даффи.— Раньше я не понимал, до какой степени тебе тяжело. Я знал, как мерзко могут вести себя парни на заводе.

Он встал у раковины и сложил руки на груди.

— Но когда я приехал с тобой в больницу… я увидел, как говорили о тебе, как относились,— он потер лицо, и когда снова посмотрел на меня, в глазах блестели слезы.

— Я почувствовал себя бессильным! Я кричал, что ты человек, твоя жизнь важна, но они как будто меня совсем не слушали. Я не мог помочь, я не мог заставить их быть бережными к тебе, понимаешь?

Я кивнул. Я очень хорошо это понимал.

Теперь он тоже понял.

***

В пятницу Джен притащила меня в Аббу. Все обрадовались и зашумели.

На стене висел плакат: «Джесс, выздоравливай!».

Френки, Грант и Джонни сказали мне, что Даффи затеял профсоюзное расследование.

Я наблюдал за Джен. Она грустила.

— Где Эдна? — спросил я у Грант тихонько.

Грант провела пальцем по горлу. Я дождался, пока Джен останется одна за столиком, и принес два бокала пива.

— Можно к тебе?

Она указала на пустой стул.

— Ты мой друг, Джен,— сказал я,— и я люблю тебя.

Она как будто удивилась моим словам.

— Если ты не готова говорить, ничего страшного. Но я не смогу делать вид, что все в порядке.

Джен подалась вперед и оперлась на локти.

— Я потеряла ее. Женщину, которую люблю. Что еще тут скажешь?

Я пожал плечами.

— Вы очень любили друг друга.

Джен отхлебнула пива.

— Иногда любви недостаточно.

Это прозвучало ужасно. Она вздохнула.

— Это моя вина. Я понимала, что она уйдет. Может, я слишком стара, чтобы меняться.

Было непонятно, про что разговор. Я молчал. Джен всхлипнула.

— Если я тебе расскажу, сможешь держать язык за зубами?

Я хорошенько подумал, прежде чем ответить.

— Мне можно доверять.

— Ты слишком долго думаешь,— запротестовала она.

— Хочу быть уверен в том, что говорю.

Джен продолжила осипшим голосом.

— Я не подпускала ее к себе в постели, знаешь? Мы никогда не говорили об этом. Я не умею говорить о таких вещах. Она вроде бы все понимала… Но все чаще говорила о своем умении соблазнять стоун-бучей. Мне было страшно. Она ждала, что я вот-вот откроюсь.

Я подумал, как здорово иметь партнершу, готовую попробовать растопить стоун-буча.

— В общем, ничего не вышло. Она ушла. Несмотря на прожитые вместе годы. Ирония в том,— она горько засмеялась,— что единственная женщина, которую я любила, ушла сама.

Джен схватила меня за руку.

— Я бы все отдала, чтобы вернуть ее.

В ее глазах звенели слезы.

— Я бы встала на колени, чтобы все смотрели. Я бы все отдала. Но я не могу измениться. Я не знаю, почему я такая. Но я не могу измениться, понимаешь?

Я понимал.

Я придвинул стул и обнял ее. Она опустила голову на мое плечо. Если бы она была трезвоее, ей было бы сейчас очень стыдно за свою слабость.

Где-то глубоко внутри мне было больно. Как и Джен, я — тоже стоун-буч.

Нашу систему сигнализации нельзя обезвредить. Человек приближается, сирена ревет, лампочки мигают… даже если нарушитель спокойствия нежен и любим.

Найду ли я женщину, которая полюбит меня, и потеряю ли я ее из-за этого? Если это так, жизнь слишком жестока.

Меня не отпускало еще одно: Эдна умеет соблазнять стоун-бучей. Как это происходит? Что чувствуют ее партнеры? Как это — не бояться подпустить любимую к себе?

Теперь я много думал об Эдне.

***

Сидя на больничном, по вечерам я пропадал в Аббе. Джен перестала приходить, боясь наткнуться на Эдну.

Эдна приходила по субботам. Я ждал этого всю неделю. Она открывала дверь, и я больше ничего не видел. Все остальное было черно-белым, только Эдна была цветной, живой и яркой.

Она шла ко мне. Я слез с барного стула навстречу. Эдна коснулась пострадавшей руки. Погладила металлическую поддержку и посмотрела на меня.

Я пожал плечами.

— Вроде все хорошо. Врачи говорят, я скоро начну чувствовать палец.

— Сколько тебе это носить?

— Пока неизвестно. Скажут через месяц.

В ее глазах была забота. Это было чертовски приятно.

Мы сели и махнули Мэг, чтобы она принесла выпить. Я достал кошелек.

Эдна положила ладонь на мою руку:

— Я работаю. Дай мне заплатить.

Она отхлебнула из своего бокала.

— Ты смелая,— сказала она.

Мне было стыдно, потому что это была неправда.

— Совсем нет, Эдна,— признался я.— Мне все время страшно.

Ее лицо смягчилось.

— Это очень смелое признание.

Я покраснел. Она снова накрыла мою руку своей. Ее ногти блестели свежим красным лаком.

— Знаешь, абсолютно все боятся. Но если страх не останавливает тебя, это и есть смелость.

Я подумал, что Эдна — самая мудрая из моих знакомых.

Она провела рукой по моим волосам. В этом жесте была только нежность. Эдна поймала мой взгляд, опустила глаза и улыбнулась. Кто-то кинул монетку в музыкальный автомат.

«Ты вдохновение души и сердца»,— пели The Righteous Brothers. «Без тебя, детка, какой из меня толк?».

Я подумал, хватит ли у меня смелости пригласить Эдну танцевать.

— Эдна,— пробормотал я еле слышно,— потанцуем?

В этот момент кто-то с грохотом распахнул дверь, и все замерли. В дверном проеме стояла женщина-гора. На ней была черная кожаная куртка, застегнутая на все застежки. Ее грудь казалось совсем плоской, и было видно, что ее не приходится утягивать эластичным бинтом.

Джинсы висели низко, им не был нужен ремень. В одной руке она держала байкерские перчатки и шлем.

Рокко. Легенды о ней летели быстрее ее мотоцикла.

Я взглянул на Эдну. Она проживала неизвестные мне воспоминания.

Рокко и Эдна не виделись много лет. Я оказался на теннисном матче, где не хочется пропустить ни одного красивого мяча. Было видно, что они когда-то любили друг друга.

— Привет, Роки,— тихо сказала Эдна. Это прозвучало как строчка из фильма.

— Привет, Эдна,— сказал Рокко басом. Их лица были так близко друг к другу — и ко мне. Я рассмотрел щетину на щеках и подбородке Рокко.

По словам Джен, Рокко били так много раз, что он сбился со счета.

Последний раз копы так сильно набросились на него, что он почти умер.

По словам Джен, Рокко проходил гормональную терапию и пережил операцию по удалению груди. Теперь его считали мужчиной. Он работал на стройке. Джен говорила, что Рокко был единственным он-она, кто решился на это.

Эти рассказы были похожи на сон. Я не до конца в них верил, но они будоражила меня. Несмотря на боль и унижение, которыми полнится жизнь он-она, какой смелости нужно набраться, чтобы оставить свой пол, чтобы стать таким одиноким?

Я хотел узнать Рокко. Я хотел задать ему миллион вопросов. Я хотел увидеть мир его глазами. Но еще сильнее я хотел найти наши различия.

Было страшно понять, что я — такой же, как он.

Я наблюдал за лицом Эдны. Она не показывала эмоций. Это давалось ей так непросто, что боль, которую она держала в себе, была очевидна.

Я не понимал, хочется ли ей дотронуться до щеки Рокко. Я трепетал рядом с этими двумя женщинами невероятной силы.

Рокко тронула локоть Эдны. Тогда Эдна встала и увела Рокко в дальний зал. Я остался один. Я ревновал к ним обоим, я чувствовал себя ненужным. Мне хотелось, чтобы Эдна смотрела на меня так же. Мне хотелось набраться такой силы, чтобы один только мой взгляд сбрасывал листву с деревьев. Мне хотелось дружить с Рокко, услышать его советы, иметь право приходить к нему, когда силы покидают меня.

Я глазел на них издалека. Я старался понять, о чем они говорили, по языку тела.

Рокко встал. Эдна взялась за кожаные лацканы куртки Рокко. Их губы легко соприкоснулись, и Рокко пошел к выходу. Я пожалел, что Рокко не обернулся и не увидел взгляд Эдны. Это могло дать ответ.

Рокко шел к выходу мимо меня. Мне захотелось что-то сказать.

Наверное, это мучение было написано на лице, потому что он поднял одну бровь. У меня не было слов, чтобы выразить то, что хотелось сказать. Наверное, я даже не знал, что сказать.

На долю секунды сомнение промчалось по лицу Рокко. Я увидел, как заворочались его защитные механизмы. Я не смог придумать, что сделать, поэтому протянул руку. Он посмотрел на нее, потом на мою вторую руку — в металлической оплетке, как у робота, и пожал первую.

Рокко кивнул мне на прощание и ушел.

В баре снова стало шумно. Казалось, из моей жизни через эту дверь ушло что-то важное. Если даже мне было больно, что чувствовала Эдна? Я немного подождал и подошел к ней.

— Выпьешь что-нибудь?

Она смотрела озадаченно.

— Что? А, ну да, спасибо.

Мы пили в тишине. Я сочувствовал ее горю. Парочки танцевали в клочьях дыма. Вдруг Эдна очнулась, посмотрела на меня и прошептала: «Мне больно». Она сказала это так спокойно и тихо, что мне показалось, я неправильно расслышал. Но в ее глазах была чистая боль, и я придвинулся поближе. Эдна свернулась в моих руках, повторяя своим телом контуры моего. Было счастьем держать ее. Она вздохнула, и ее тело затрясли рыдания.

Сначала мне было неловко. Что подумают другие? Но потом я поддался Эдне, волнуясь только о ее удобстве. Она доверилась мне. Я поцеловал ее волосы. От их запаха меня повело. Она посмотрела на меня. Мне безумно хотелось взять ее за подбородок и медленно поцеловать в губы.

Она поняла это по глазам. Что скрывать?

— Я скоро,— сказала она и надолго исчезла в туалете. Когда она наконец вернулась, я предложил ей сигарету и поджег ее. Эдна покачала головой.

— Когда дальше падать уже некуда, угадай, кто заходит в бар?

Я выдохнул дым и наблюдал за ее лицом.— Что ему нужно?

Было трудно поверить, что я решился на такой личный вопрос.

Эдна моргнула с удивлением.

— Он слышал, что мы с Джен разошлись. Месяц ждал, когда будет прилично спросить, есть ли у нас шанс.

Я постукивал зажигалкой Зиппо по стакану виски: азбука Морзе бучей.

— И что, есть у вас шанс?

Эдна вздохнула.

— У людей есть сезоны. Циклы. Я только что вышла из восьмилетнего брака. Рокко долго был один.

Мне было грустно думать об одиночестве Рокко.

— Я никогда не видел никого, похожего на него,— сказал я.

Эдна не поняла меня. Она могла бы убить за попытку напасть на него.

— Вот бы подружиться с ним,— добавил я, чтобы стало яснее.

Она улыбнулась и погладила меня по руке.

— Ты был бы прекрасным другом Рокко.

Я воспрял.

— Ты так думаешь?

Эдна кивнула и покачала головой.

— Ты очень напоминаешь его. Точнее, ты напоминаешь его в юности.

Я хотел задать другие вопросы, но что-то во мне боялось услышать ответ.

Так что я принялся рассказывать.

— Однажды я пришел в один из наших баров и познакомился с Эл.

Эдна кивнула.

— Ты знал Эл? — ее глаза затуманились.

— И ты знала Эл? — спросил я. Я имел в виду «познала», как в Библии.

Она поняла намек.

— Наш мир тесен,— ответила она.— Круг общих друзей узок.

Она дотронулась до моей руки:

— Что бы ты ни делал, спроси себя, сможешь ли ты прожить с этим всю оставшуюся жизнь.

Надо будет об этом подумать.

— Я тебя все время перебиваю,— извинилась она и снова заговорила.

Я наклонился вперед.

— Когда я увидела Эл, я без памяти влюбилась,— лицо Эдны стало мечтательным.

— Наверное, бывают разные виды любви,— сказал я.— Это трудно объяснить, но где-то внутри ты знаешь, что это точно любовь. Я почувствовал это сегодня, когда увидел Рокко.

Эдна дотронулась кончиками пальцев до моего лица.

— Чем больше я тебя узнаю,— сказала она,— тем больше ты мне нравишься.

Она прильнула ко мне и легонько поцеловала в губы. Я покраснел от кончика носа до пяток. Эдна улыбнулась.

— Поеду домой спать,— сказала она.— Подбросить тебя?

Я покачал головой.

— Я еще посижу, спасибо.

Эдна ушла. Я снова и снова пересматривал в голове запись минувшего вечера.

***

— Чертовы штрейкбрехеры! — вопили мы рабочим, игнорировавшим профсоюзную забастовку. Копы вели их через наши ряды.

Сотни рабочих из профсоюза бастовали. Копы защищали тех, кто решил переметнуться на сторону завода. Их было гораздо меньше, чем нас.

— Педики! — вдруг завопил один из наших. Бучи вздрогнули. Слово жгло, как раскаленный металл.

— Даффи,— я дернул его за руку.— Что за дерьмо?

Даффи выглядел растерянным. Он повернулся к толпе.

— Ребят, не будем звать их педиками. Они штрейкбрехеры, ясно вам?

Парни удивленно смотрели.

Только Уолтер понял, почему нас обидел этот вопль.

— Вот дерьмо,— почесал он в затылке и протянул ко мне руку.— Мы не хотели вас обидеть.

Я махнул рукой.

— Зовите их как угодно, но не педиками, ладно?

Уолтер кивнул с согласием.

— Членососы! Сукины дети! — начали кричать наши.

Я присоединился к их воплям, но чуть иначе:

— Стало известно, что вы спите с мужчинами! Ваши матери работали на панели!

Наши парни запутались и замолчали.

— Чего это? — спросил Сэмми.

— Это отвратительно,— сказал Уолтер.

Даффи вмешался.

— Они только штрейкбрехеры, ясно? Давайте их именно так звать.

Он посмотрел на меня серьезно, но в глазах прыгала смешинка.

Грант оттащила меня в сторону и показала на Даффи:

— Ты слышал, что он коммунист?

— Никакой он не коммунист,— буркнул я.

— Откуда ты знаешь?

Джен недовольно посмотрела на меня:

— Это правда?

— Ерунда какая-то,— сказал я. Они снова начали вопить на копов и штрейкбрехеров.

Я подошел к Даффи.

— Чего? — спросил он.

Я пожал плечами.

— Ты правда коммунист?

Я надеялся, что он засмеется или посмотрит удивленно, но он грустно посмотрел на меня.

— Обязательно об этом говорить?

— Я всем говорю, что это ерунда,— сказал я.— Я правильно говорю?

— Давай после поговорим,— попросил он.

Я кивнул, но мне бы хотелось разобраться в этом сразу. Просто убедиться, что это неправда.

Копы натянули шлемы и выхватили дубинки. Мы напряглись и сомкнули ряды. Они хотели вести штрейкбрехеров на завод мимо нас.

Мы ревели так громко, что на площадку заглядывали работники соседских заводов. Мы стучали по баррикадам, напоминая копам и штрейкбрехерам о хрупкости дерева, и поднимали самодельные плакаты.

Колонна приближалась. Рука Френки лежала на баррикадах. Один штрейкбрехер достал дубинку и двинул ей по пальцам. Джен разозлилась и засветила ему по голове древком плаката. Ее схватили и понесли в автозак. Трое наших прыгнули на помощь, их скрутили, заковали в наручники и увели. Все четверо попали в автозак.

— Даффи,— закричал я.— Надо ее вытащить!

Даффи пробирался ко мне:

— Джесс, у нас в автозаке четверо, не только она.

— Даффи, подумай хорошенько. Попасть к копам для нее — совсем другая история.

Времени объяснять не было. Даффи взял меня за руку и заглянул мне в глаза. Я позволил ему увидеть страх и стыд. Я еще не открывался так ни одному мужчине. Он кивнул. Все было ясно.

Даффи вернулся в середину толпы, поднял ботинок и опрокинул баррикады.

— Пошли,— скомандовал он.

Мы поймали копов врасплох. Завязалось несколько мелких стычек, но большинство наших добежали до автозака и окружили его. Рабочие соседних заводов окружили нас другим кольцом.— Отпустите! — раскачивали мы автозак.— Отпустите! Отпустите!

Бледный коп с золотыми нашивками отдал приказ офицерам. Мы окружили их, они открыли автозак. Четыре пары наручников сняли. Их отпустили так же быстро, как взяли.

Мы повернулись к группе штрейкбрехеров у ворот завода. Без полицейского кордона они тряслись, как крысы. Некоторые забежали на завод и старались заблокировать дверь. Наши ребята рвались внутрь и гнались за штрейкбрехерами по улице. Полиция окружила улицу.

Мы установили линию пикета у ворот.

— Контракт! Контракт! — мы подбадривали сами себя.

— Мы победили! — крикнул я Даффи.

— Мы выиграли битву,— покачал головой он.— Завтра будет еще тяжелее.

Нет чтобы порадоваться, подумал я.

Джен потряхивало. Я помахал Даффи, что собираюсь вывести ее отсюда. Мы с Джен прошли квартал до ее припаркованной машины. Она прислонилась к двери и тяжело дышала. Ее руки тряслись так сильно, что не получалось зажечь сигарету. Я достал свою Зиппо.

— Мне было страшно.

Я кивнул.

— Мне тоже.

— Нет, ты не понимаешь,— схватила она меня за плечо.— Я думала, что не вынесу этого теперь, когда я не могу после всего ужаса вернуться домой к Эдне.

Я покраснел при мысли о том, что кто-то мог возвращаться домой к Эдне.

— Я знаю, Джен,— шепнул я.— Когда тебя загребли, я вспомнил то, чего не хочу вспоминать, как наяву.

Она посмотрела на меня и благодарно улыбнулась:

— Ты понимаешь.

Я кивнул и посмотрел себе под ноги.

Джен издала радостный звук.

— Как здорово, что вы меня освободили. Вот ужас-то! Я думала, что все пропало, но вы меня спасли! Потрясающе.

Мы смеялись до слез.

— Я пойду,— сказал я.— Поезжай домой и отдохни.

Джен кивнула.

— Завтра в семь утра?

Я улыбнулся и пошел.

Джен крикнула:

— Настоящий друг!

Если бы она только знала, как я думаю об Эдне, она бы этого не сказала.

***

Я почти уснул, когда вечером позвонил Даффи.

— Твоя правда! — радостно крикнул он.— Мы победили за столом переговоров сегодня вечером! Мы настояли на том, чтобы уволить Джека!

Я силился понять, о чем он.

— Что? Еще раз?

— Джесс, мы выиграли! — смеялся он.— Установочное совещание будет завтра вечером. Я хочу, чтобы ты собрала бучей голосовать на профсоюзном собрании. Договорились?

— Угу,— промямлил я и положил трубку.

Утром я принялся обзванивать заводских бучей, чтобы пойти на встречу вместе. Но оказалось, что у Грант еще более шикарные новости.

— Сталелитейный завод заставили набрать пятьдесят женщин,— сообщила она.— Принимают анкеты утром в среду. Не знаю, как ты, а я разведу костер и заночую в палатке со вторника. К полуночи очередь вытянется из Лакаванны до Тонаванды.

Она слегка преувеличивала, но общая мысль была понятна.

Я позвонил Джен.

— Не знаю,— протянула она.— Что будем делать?

— Я думал, это ты мне скажешь,— признался я.

Я позвонил Даффи днем во вторник и рассказал, что бучи хотят попробовать удачи на сталелитейном.

— Зря,— тихо сказал он.

— Ты не понимаешь! — взорвался я.— Представь себе — попасть на гигантский завод!

Он постарался привести аргументы в пользу профсоюзного собрания:

— Если наше предложение примут, вам придется появиться на работе в среду, иначе вас уволят.

Похоже, он не понимал, что мы сами хотели уйти.

— Ты не понимаешь, что значит работать на сталелитейном? — напирал я.

Он крикнул в ответ:

— Да зачем это вам нужно? Хотите выглядеть мужиками?

— Да! — проревел я.— В каком-то смысле. Все, что у нас есть своего, это одежда, байки и работа. Можно кататься на Хонде и работать в переплетном цеху. А можно — на Харлее и сталелитейном заводе.

Другие бучи рано или поздно уволятся, а мне не хочется зависнуть на потогонке с отсталыми профсоюзными деятелями.

Я знал, что говорю жестокие вещи, но отступать было некуда.

— Если ты не понимаешь, я тебе объясню,— сказал я.

— Я понимаю, что это тупость,— ответил он.— Заводу велели набрать пятьдесят женщин, но никто не говорил, что их нельзя будет уволить.

Если пятеро из вас проработают девяносто дней до вступления в профсоюз, я съем перчатку Джима Бони.

Я рассердился.

— Теперь это моя перчатка,— рявкнул я и повесил трубку.

Вечер вторника был прохладен. Мы кружили вокруг бочек с огнем. Ночь тянулась бесконечно. Живот подводило при воспоминании об установочном совещании.

— Ты думаешь, мы сделали неверный выбор? — спросила Джен. Я молчал.

Чертов Даффи, думал я. Ничего он не понимает.

Первые пятьдесят человек в очереди сдали анкеты и получили приглашение вернуться назавтра в полночь. Весь следующий день за окном мело ветром и снегом, но мы с Джен решили выйти на новую работу.

Мы бродили по заводу, как будто инопланетяне, приземлившиеся на ржавую морщинистую планету. Звуки казались лишними. Домны красили небо в красный и оранжевый.

Бригадир забрал наши бумаги.

— Пошли,— бросил он и повел нас на улицу.

Ветер задувал со всех сторон. Мелкий снег кружился ураганчиками.

Бригадир взял лопату и копал, пока заступ не ударил по металлу.

— Слышите? Рельсы.

Он выдал нам по лопате.

— Чистить снег.

Он глянул на мою левую руку. Я обвязал ее шарфом, но холод пробирался внутрь. Железо жгло кожу.

— Ты можешь работать? — кивнул он на руку.

— Ага,— сказал я.— Сколько тут рельсов?

Он уже уходил и бросил через плечо:

— Копай всю ночь, до конца не доберешься.

Джен и я уставились на сугробы. Она швырнула лопату.

— Я слишком стара для этого дерьма. Они будут издеваться, пока мы не уволимся.

Она была права.

— Пошли,— сказала она.— Я отвезу тебя домой.

Я сидел у окна до зари и смотрел на снегопад. Было понятно, что с бывшего завода меня уже уволили. Я не вышел в первую рабочую смену после забастовки. Когда на горизонте забрезжил рассвет, я пошел туда.

Даффи приехал на работу, и я вышел навстречу. Его взгляд был непонятным.

— Что тебе нужно? — спросил он вежливо и холодно.

— Ты был прав,— слова вылетали из меня, как кашель.

Он покачал головой.

— Я не рад, что оказался прав.

Я пожал плечами.

— Это неважно. Я здесь, чтобы извиниться. Я ошибся.

Он обнял меня за плечи.

— Я тоже ошибаюсь. И думаю о них потом. Помнишь, ты хотела получить ту же работу, что и Лерой?

Я кивнул.

— Ну так вот,— продолжил Даффи,— ты отступила, чтобы Лерой получил ее. Ты сказала, что бучам не рады на профсоюзных собраниях.

Я просил тебя подождать. Твои проблемы тоже важны. Просто не было сил сразу на все. Возможно, со стороны могло показаться, что они неважны. Прости, Джесс. Если бы я мог повернуть время вспять, я бы привел и Лероя, и всех бучей на собрание, и сказал бы: мы все профсоюз, каждый из нас! Это моя ошибка.

Томми и Даффи были единственными мужчинами, от которых я слышал слова извинения.

— Я пойду,— сказал я.— Я тебя отвлекаю, ты опоздаешь.

— Погоди! — махнул он.— У меня кое-что есть для тебя.

Он открыл дверь машины и выдал мне пакет.

— После того, как мы выиграли, я достал тебе это.— Ему было неловко.

Он снял перчатку и пожал мою руку.— Прощай, Джесс. Спасибо.

— За что?

Даффи улыбнулся.

— Ты многому меня научила.

Он отвернулся и ушел.

Я шел домой под снегом, стараясь ни о чем не думать. Дома я развернул подарок. Книга была обернута в газету и обвязана золотой ленточкой, оставшейся от рождества.

Автобиография Мамаши Джонс, организатора забастовок и профсоюзного лидера. На обложке Даффи написал: «Для Джесс. С большими надеждами».

Я выглянул в окно и посмотрел на сугробы. Вот бы сначала проживать все начерно, а потом вернуться, чтобы исправить содеянное.

***

Я сидел в баре и нервно курил в ожидании Эдны. Жюстин приподняла бровь:

— Еще не пришла?

— Кто? — не моргнув глазом, уточнил я.

Жюстин улыбнулась и подняла бокал, провозглашая тост:

— За любовь… или похоть?

Моя защита дрогнула.

— Я жду ее всю неделю. И потом, когда она приходит…— Ой,— засмеялась Жюстин,— она чувствует то же самое?

Я пожал плечами.

— Кажется, я ей нравлюсь.

Жюстин наклонилась вперед:

— Так за чем же дело стало, дорогой?

— Не знаю. У нее никого нет. У меня никого нет. Кто нам может запретить, верно?

Жюстин молчала.

— Но это неправильно. Джен мой друг. Она рассказывала важные вещи, доверялась мне. Мы никогда снова не будем друзьями. И все равно, как только я вижу Эдну, я хочу ее до боли.

Жюстин молчала.

— Скажешь что-нибудь? — уточнил я.

Жюстин пожала плечами.

— Ты должен выбрать сам.

— Ну спасибо.

Эдна вошла в дверь. Нам не удавалось скрывать чувства. Она смотрела на меня, пока шла через весь бар. Расправила лацканы моей куртки и нежно поцеловала в губы. Мое сердце пылало. Эдна взяла меня за руку и повела в дальний зал. Я поставил стакан на столик и начал садиться, но Эдна потянула меня танцевать. Я мечтал об этом.

Наслаждение танцем было столь изысканным, что я еле держался. Я открыл глаза только один раз. Я увидел Джен. Она была далеко, но ее силуэт выглядел напряженным. Через мгновение она исчезла.

Эдна отстранилась и посмотрела на меня:

— Что случилось?

В моих глазах застыли слезы. Она дотронулась кончиками пальцев до моей щеки и обняла другой рукой.

— Я что-то сделала не так?

Я не мог объяснить, что только что потерял Джен.

Эдна привела меня к столику.

— Эдна,— начал я.

— Не нравится мне это. Можешь не объяснять.— Она взяла сумочку и пальто.

— Погоди,— сказал я.— Ты не понимаешь.

Она сердито положила пальто.

— Я хочу тебя так сильно, что это сводит меня с ума. Просто это неправильно.

Эдна молчала и ждала объяснений.

— Я все время думаю о тебе.

Она наклонилась и положила ладонь на мою изуродованную руку.

— Помнишь, ты говорила мне про сезоны? Ты рассталась с Джен. Тебе плохо. Но я люблю Джен. Она мой друг.

Эдна опустила голову и снова подняла ее. Глаза были полны грусти.

— Я думала, что ты скажешь: я слишком стара для тебя.

— Ты вовсе не старая, Эдна. Возможно, я слишком молод для тебя. Я говорю не о возрасте! О взрослости. Иногда я представляю себе, как вхожу в бар с тобой и сразу становлюсь старше.

Эдна молчала. Она не хотела помогать.

— Иногда, когда я не знаю, что делать, я думаю, ты могла бы стать смыслом моей жизни.

Эдна улыбнулась.

— Но я не могу повзрослеть в момент. Я не могу перепрыгнуть через все, что мне предстоит узнать. Когда я обниму тебя, будучи твоим любовником, я хочу быть взрослее, чем сейчас.

Я поперхнулся.

— И еще: Джен — мой друг. Я люблю ее. Ты сама сказала, надо задумываться, смогу ли я прожить с этим всю оставшуюся жизнь.

— Сказала,— Эдна вздохнула. Она выпрямилась как раз в тот момент, когда я ждал, чтобы она придвинулась поближе.

— Я пока не готова выбрать буча, чтобы строить семью.— сказала она.

— Мне было бы приятно войти с тобой в бар. Если бы кто-нибудь сказал мне, что я так привяжусь и мне будет так больно от разрыва, никогда бы не поверила.

Я покраснел. Это было приятно слышать. Она улыбнулась.

— Я польщена, что такой юный буч, как ты, уделил мне столько внимания. Я чувствовала себя красивой, когда мне это было так нужно.

Я не думаю, что понимала тебя до сегодняшнего дня. Я люблю бучей,— она сжала мою руку.

Ее слова были вроде костра, у которого можно было греться.

— Я люблю Рокко и Джен за то, что они готовы драться со всем миром вместо того, чтобы жить во лжи. Им удается оставаться уважаемыми женщинами. Они добры ко мне и своим друзьям.

Я кивнул и опустил глаза.

— Я уважаю их,— сказала она.— Я люблю это в них. И я вижу это в тебе.

Я начинал бояться, что забудусь и брошусь ей в объятья. Мне хотелось узнать, как можно научиться подпускать партнера к себе, но я не мог раскрыть секрета Джен.

— Мне пора домой,— наконец сказала она.

Я с облегчением вздохнул, встал и подал ей пальто. Она надела его и повернулась. Поцеловала меня в губы. Я обнял ее за талию. Ее губы приоткрылись, и я почувствовал тепло.

Она отстранилась. Я тоже. Она подняла мою искалеченную руку и поцеловала пальцы, а потом исчезла. Я стоял, как вкопанный.

Появилась Пичес.

— Давай, детка,— привела она меня к бару.

— Подай-ка нам выпить, Мэг, и побольше.

Жюстин подняла бокал в моем направлении.

— Я бы не стала тебя переубеждать, но думаю, что ты поступил правильно.

Я рухнул на барную стойку.

— Джен все равно злится. Она видела, как мы танцевали.

Жюстин погладила меня по волосам.

— Она все еще твой друг.

— Я боюсь, что потерял обеих,— вздохнул я.

Жюстин покачала головой.

— Джен вернется. А Эдна вышла в улыбках и слезах. Ты сделал что-то верное.

Пичес засмеялась.

— Потерпи. Нужная девушка движется в твоем направлении. Просто не очень быстро.

Если это правда, лучше бы ей поторопиться.