– Хрустальная, что ты здесь делаешь?

Ощущение боли возвращает меня к реальности. Роман Викторович Аристов сжимает мое запястье до полного онемения кисти. Наследный принц алмазной империи «Аристалл».

– Я уверен, ты имеешь ко всему этому отношение!

Его взгляд – пощечина. Не смотрю на него.

Жесткая хватка смыкается на моем предплечье. Пальцы забираются под кожу.

– Не трогай меня, сволочь, – выдавливаю сквозь стиснутые зубы.

– Мой отец на грани жизни и смерти, – встряхивает меня как куклу и повышает тон, – Говори! Откуда здесь?!

«А сколько вы загубили жизней?» – мои глаза бегают в поисках спасения.

Рома пытается поймать взгляд. Не могу допустить этого, отворачиваюсь.

– Танечка! Скорее! Мы теряем драгоценное время!

Спасает голос из арки. Аристов отвлекается. У меня получается вырваться из капкана. Кровь моментально приливает к руке и колет оживающие ткани.

– Игнорируешь, Хрустальная? – голос следует за мной по пятам, – А, значит, я прав.

В воздухе витает привкус железа, но не крови, скорее как от старых монет. Морщусь, но тут же забываю из‑за стона пострадавшего. Делаю глубокий вдох, заставляю себя сосредоточиться. Перед нами пациент. Бледное лицо, синеватые губы, прерывистое дыхание.

– Так странно, – рассуждаю, – Ранения не смертельные, а давление у них у всех пограничное… такая кровопотеря не сопоставима с повреждениями…

– Это работа полиции, Танечка, не суйся, – позиция Стахыча, как всегда, неизменна, и он причитает, – Ну что за привычка у тебя, а?

– У предыдущей женщины пуля прошла навылет, но давление падает, как при интоксикации.

В ответ молчание, но через пару минут он выдает.

– Кровь густая. У третьего пациента губы покрылись кристаллической коркой, а из раны сочился странный зеленоватый экссудат. Помнишь разборку у Демидова?

Не могу избавиться от вкуса металла на языке.

Прислушиваюсь к голосам полицейских неподалеку.

– Пули имеют странный отблеск. Направь кого-нибудь с образцами в лабораторию срочно.

Устанавливаю катетер, подключаю систему для переливания. Руки дрожат, но пальцы знают, что делать.

– Стреляли со стороны леса, – говорят сбоку, – Это Алмаз. Нет сомнений.

«Алмаз». Прозвище киллера. Охотника на империю Аристовых. Началось это в Мирном. И теперь уже здесь.

Сегодня он сорвал куш. Пули словно подписаны и адресованы одной цели – развалить преступный синдикат «Аристалла».

– Теперь никуда не денешься, – звучит за спиной, – Тебе просто повезло в прошлый раз.

«В прошлый раз…» – эти слова как ключ, открывающий дверь в прошлое.

Работа на Аристовых – черная метка в моей трудовой. Однажды, я спасла жизнь Роме. И это переросло в больные созависимые отношения.

Клочок воспоминания возрождается из пепла.

Последняя ночь в Мирном. Разбитое окно в комнате с запертой дверью. Побег босиком по осколкам. Бриллиантовое колье. Оно по-прежнему душит меня своей невидимой тяжестью.

«Ты всегда выбираешь стекло вместо ключа» – говорил Аристов.

Стискиваю зубы, отгоняю мысли. Сейчас не время. Пытаюсь унять нарастающую нервозность, Стахыч контролирует скорость подачи крови. Он сосредоточен как никогда.

– Идем к следующему, – свежий перегар ударяет в нос.

«Когда успел?..» – мелькает мысль. Но времени на размышления нет.

В соседнем зале устроена импровизированная реанимация. Транспортабельных увозят. Все мед бригады Новосибирска и близлежащих поселков задействованы.

«Не хочу помогать им. Они не стоят этого. Но клятва не даст мне поступить иначе» – повторяю про себя неизменную мантру.

– Молодой человек, вы мешаете!

Стахыч отталкивает Аристова. Тот хватает за грудки неравного соперника. Контейнер с кровью выпадает из рук старика. Пол окрашивает темно-алое пятно.

– Слышь, синева, свали с дороги! Или окажешься на той койке.

Отшвыривает его в каталку, и врач едва не сносит с нее умирающего аристократа. Рома хватает меня. Роняю иглу и на автомате дотрагиваюсь до шеи.

– ТЫ СЛЫШИШЬ МЕНЯ?!

Его лицо – олицетворение гнева. Губы сжаты в тонкую линию. Мы привлекаем внимание, но все слишком заняты для реакции.

Желудок скручивает в болезненный узел.

– Рома, очнись уже! – кричу на него, – Я делаю свою работу!

– Тут полно других врачей, Хрустальная! Я хочу говорить с тобой! – надвигается стихия, и ей наплевать на всех, чья жизнь вот-вот оборвется.

– Отвали, Аристов, – ногти впиваются в ладони, резко поворачиваюсь и толкаю его в грудь.

Глаза в глаза. Ненависть в ярость.

– Почему ты ушла?! – срывается Роман Викторович.

Будто готов порвать меня на куски. Он носил этот вопрос целый год.

Вижу, как его взгляд скользит по моему телу… жадно, по-хозяйски. В этом взгляде не любовь, а… одержимость.

«Надо бежать, как только все кончится» – делаю усилие над собой и бросаю...

– Спроси своего умирающего отца, пока есть еще время.

Гнев сменяется недоумением, и Аристов делает опасный шаг. Внутри все сжимается. Его пальцы снова прицелились, и...

– Роман Викторович, не хочу вмешиваться, – пищит картавый, – Но всем этим людям нужна экстренная помощь. Среди них и ваша семья.

Павлин. Его появление как холодный душ. Аристов замирает. Рука опускается.

Ошеломленный своей же реакцией Рома отступает. Распорядитель стирает пот со лба. Аристов оглядывается и наконец понимает, что происходит вокруг. Я выдыхаю и возвращаюсь к пациенту.

Бригада переходит от одного больного к другому. Руки трясутся от усталости, в ушах звон. Виски давит, во рту металлическая горечь. Перчатки липкие от крови. Тело, ноги, руки ноют, но продолжают спасать.

Смотрю на своего гуру, а он едва держится. Он бледнее скатертей, залитых кровью.

Вдруг Стахыч хватается за сердце. Бросаю все и бегу к сгорбленному старику.

– Все в порядке?

– Да… Таня, посмотри…

Следую за его взглядом. Тело мужчины издает пару хрипов и замолкает, у его рта пена. Оглядываю помещение. Ни вздоха. Начинается массовая реанимация, подключение дефибрилляторов.

– Михаил Стахович? – падаю на колени рядом со Стахычем.

Он хватается то за горло, то за сердце.

Мне нужна минута. Просто подумать. Смотрю на окровавленные перчатки.

«Тяжелый металл попал в организм вместе с ранением» – во рту мгновенно пересыхает, несусь к машине за противоядием.

На выходе вижу женщину. Ее взгляд уже не насмешливый.

Расталкиваю оперативников, влетаю в Яшу.

– Унитиол… унитиол! – повторяю заклинание.

– Тань! Что?! Что случилось?! – Яша встряхивает меня.

– Стахычу плохо!

– Что с ним?

– Отравление, надышался… с алкахой смешал, – в моей голове только одно, – Он умрет, Яш! Быстрее! Укладку!

Поляков хватает чемодан, и мы несемся обратно. Коллеги получают лекарство, и работа снова кипит. Открывается второе дыхание.

– Слишком поздно, слишком поздно… – не могу найти вену, теряю голос.

– Внутримышечно! – кричит кто-то из толпы медиков.

– Поздно! В вену!

Игла входит, но Стахыч уже, кажется, далеко.

– Давай же! – кричу.

Яша рядом, весь белый. Взгляд затуманенный. Шатается. Держу руку, которая учила меня шить рваные раны. Теперь я молю его не уходить.

– Пожалуйста, Михаил Стахович, не оставляйте меня, – противоядие должно сработать.

Синие пиджаки просачиваются меж белых халатов и пытаются понять, что происходит. Врачи отмахиваются от них как от мух, санитары раскрывают окна, запуская непогоду внутрь загородного клуба, пропитанного ядом и кровью.

Зрачки Стахыча расширились, став бездонными. Пальцы, только что сжимавшие мою руку, обрели неживую тяжесть.

– Я знаю, как вы устали, но прошу вас… пожалуйста, – губы дрожат, глаза и нос щиплет, я шепчу ему на ухо, – Ради меня, вы НУЖНЫ мне! Вы заменили мне отца, если вы уйдете сейчас, я останусь совершенно одинокой.

Три удара сердца. Пять. Десять. Почему он не дышит?!

Вдруг судорожный вдох. Рваный, хриплый, но настоящий. На губах пена, а в глазах мутная пелена, но он дышит. Дышит.

Тишина нависает над нами. Грудь Стахыча набирает воздух и возвращается на исходную. Держу запястье и слушаю секундную стрелку. Десять секунд текут медленнее густой теплой крови по холодному мрамору.

Еще один вдох. Выдох. Пульс постепенно приходит к допустимо пониженной границе.

В мой затылок устремлен горящий взгляд, наполненный ненавистью и решимостью гнаться дальше. Я должна бежать.