Мирный. 1 год назад.

– Тише. Ювелирная работа.

Работаю изогнутой иглой. Делаю косметический шов на разорванной губе солдата. Бровь уже заштопана.

– Потрепало тебя знатно.

Откусываю нитку. Смотрю сверху вниз на милую поколоченную мордашку.

«Он ведь даже еще не пожил. Очередное пушечное мясо Аристовых».

Усталость. Я уже просто перестаю их запоминать и привыкать к ним.

– Кога нга пейевяжку, – пытается быть соблазнительным шепелявый пациент.

– Сплюнь, – улыбаюсь, когда на пол падает красный слюнявый тампон. – Это рассасывающиеся. Само заживет.

Симпатяга. Ямочки на щеках. В глазах наив. Он еще не убивал. Вижу это. Я знаю глаза профессиональных убийц. У него не такие… в них еще сохранился цвет.

Касаюсь лба. Лихорадка.

– Нужен антибиотик, чтобы не пошло заражение.

Этот наемник – один из личных телохранителей Ромы. Устроился к нам недавно и сразу попал в элитную группу. Теперь там самый молодой.

Наш полевой госпиталь шатало от порывов ветра. Что-то страшное надвигалось на нас.

«У этих мразей столько денег… а они не могут создать условия, где не заработаешь гангрену».

– Ты меня с того света вытащила.

Кладет свою руку поверх моей. Смотрю на его распухший фиолетово-красный кулачище.

– Работа такая.

Пожимаю плечами. Просто швея при мафии.

– Меня зовут… – произносит имя, а я сразу же стираю его из памяти.

«Не привыкать. Не испытывать чувств. Чувства для слабаков».

Повторяю про себя свою мантру.

Его привезли без сознания и без дыхания. Уже готовили цинковую ячейку для него. Но я снова убедила смерть повременить.

Мне только исполнилось девятнадцать лет, а я себя чувствовала старухой, пропахшей формалином. Запах смерти. Он стоял в нашей каркасной избушке. Хоть топор вешай и вешайся на нем же.

– Я выживу?

Смотрит с мольбой. Все еще держит руку мою. Улыбаюсь и …

– Я вам не помешал?

Роман Викторович собственной персоной входит в скрипучую дверь.

Каждый шаг вбивается в сгнивший пол его тяжелыми берцами. Стены из прессованных опилок вот-вот обрушатся от бури внутри и снаружи.

– Ром… – замираю.

Его белки становятся алыми. Его голову начинает дергать, он разминает шею. Желваки до скрипа зубов. Кулаки сжаты.

Он резко запрокидывает голову и заводит за спину руку.

– Ром, не начинай, – мой голос все тише, его шаги громче.

Он смотрит лишь на мужскую руку поверх моей. Рома достает пистолет. Пальцы юноши сжимают мои. Я открываю рот. Наемник округляет глаза. Между них входит пуля до самой кушетки.

Оцепенение. Тишина. Конечности моментально замерзли. Тишина и звон в ушах. Сердце провалилось в утробу. Его сжег желудочный сок. В соседних палатах зашуршали коллеги. Тихо как крысы. Ни одного писка. Ни паники. Шуршание гадов… и циничное…

– Не хер руки распускать!

Помню свой крик. Помню, как бросилась на него с иглой. Как воткнула ее ему в плечо. Моя душа пыталась вырваться из тела, которое Аристов тащил прочь. Она рвалась спасти… тщетно.

Я спасала. Он убивал. Каждого, кто косо посмотрит или со мной заговорит. Аристов был тяжело болен. А после смерти брата слетел с катушек окончательно.

Это была моя последняя ночь в госпитале. И предпоследняя в Мирном.

Я бежала. Без оглядки. Босая.

Ночь. Холод мокрого мха. Свежесть бора. Колкие ветки и корни деревьев только подстегивали мой темп.

– ТАНЯ!

Я слышала вслед. Он настигал меня. Но я бежала от воспоминаний. Моя страх – мой адреналин. Он не парализует меня. Он побуждает.

– Хрустальная!

Слышу в настоящем. Он здесь. Это реально. Теперь я должна одолеть свой главный страх. Я устала бегать.