Осень 1965 года. Изрядно поседевший, не раз битый жизнью отставной подполковник Алексей Воропаев, в военной форме с орденской планкой на кителе, сидел в зале ожидания Челябинского железнодорожного вокзала. Вокруг суетилась нескончаемая, непрерывно меняющаяся, разношерстная, нетерпеливо внимающая объявлениям хриплого репродуктора толпа пассажиров. Ряд обшарпанных кресел перед Алексеем не раз заполнялся новыми ожидающими, а до его поезда оставалась еще почти половина суток. Алексей то дремал, то, доверив свой нехитрый скарб военного очередному соседу, шел покурить на привокзальную площадь или перекусить в вокзальный буфет.
Когда после трескучего, перебиваемого собственным эхом объявления из репродуктора схлынула очередная суетливая толпа, на опустевший ряд кресел пришла семья. Ее возглавляла молодая, статная, красивая, энергичная женщина явно восточного происхождения. Рассадив всех и пристроив багаж, она тут же ушла, видимо, для решения вопросов дальнейшей поездки. И вся семья – двое мальчишек, три девочки – сгрудились вокруг матери, с любопытством и испугом рассматривая зал ожидания. Было видно, что они из деревни и впервые оказались в таком большом и шумном пространстве.
Когда более-менее освоились, привели в порядок вещи, мать достала дорожные припасы, и дети с удовольствием принялись уплетать явно деревенскую снедь. Насытившись, они стали смелее осваивать прилегающее пространство. Мимо Алексея, держась за руки, прошли самые младшие – мальчик и девочка. Девочке было лет восемь. Поравнявшись с Алексеем, она глянула так, что у него внутри все оборвалось. Это был взгляд из далекого прошлого – ясный, умный взгляд черемуховых бусинок красивых глаз… Алексей присмотрелся к удаляющейся фигурке – стройные ножки, из-под берета выглядывают туго заплетенные черные косички…
Алексей стал присматриваться и к матери семейства. Неужели это та самая Забира, может, он ошибается? Но девочка… Только спелого оранжевого мандарина не хватало в ее руках… Когда дети шли обратно, Алексей не выдержал и окликнул ее:
– Девочка, извини, пожалуйста, но скажи мне – как зовут твою маму?
Та, от неожиданности чуть не споткнувшись об лежащий на полу багаж Алексея, подняла на него испуганный взгляд и промолвила:
– Забира…
И побежала к семье.
Алексей еще раз посмотрел на мать семейства и уже явно увидел в ней черты той самой Забиры с Арычной улицы. Только теперь на ее лице лежала скорбная печать от пережитого. Ему не терпелось подойти к ней и заговорить, но он ждал удобного момента. Когда с разрешения мамы засидевшиеся на жестких креслах дети пошли погулять на привокзальную площадь, подавляя волнение, Алексей подошел к ней.
– Здравствуй, Забира…
Та испуганно подняла глаза, в них промелькнул привычный страх при виде человека в военной форме. Но она взяла себя в руки и вопросительно уставилась на Алексея.
– Ты опять не узнала меня, это я, Алексей Воропаев, помнишь такого?..
Забира неуверенно помотала головой.
– Ну, вспомни: Алма-Ата, Арычная, мальчик, которого ты угощала мандарином…
Глаза Забиры потеплели, в них появился блеск, и она расплылась в улыбке. Алексей увидел в ней ту самую Забиру из далекого детства…
Долго они проговорили под нескончаемые объявления вокзального репродуктора, под топот и недовольный галдеж проходящих туда и сюда пассажиров. Забира познакомила Алексея с детьми и рассказала, что под началом старшей дочери Нели они переезжают в Казахстан. Но только не в Алма-Ату и не в родные Кустанайские земли, а в степной Тургай, в новый, только начинающий строиться город Аркалык. Алексей, расспросив, как они жили после переезда в Россию, поведал и свою историю…
Алексей тогда собрал все документы на Забиру. Оставалось только передать их в соответствующие инстанции для ее розыска и ареста. Но он все тянул и тянул время, у него не поднималась на это рука. Бессонными ночами все думал, как помочь Забире, как ей избежать участи члена семьи врага народа. Если он вдруг «потеряет» эти документы, то его самого ждет наказание за халатность, за укрывательство преступных элементов. Как быть?
Если он даст ход этим документам, то по ним чекисты должны будут найти Забиру, арестовать и доставить в Алма-Ату. А там, если она не отречется от отца, ее также ждет АЛЖИР. А она вряд ли от него отречется. Единственным утешением для Алексея было то, что они, узнав об аресте отца, могли предпринять шаги для ее спасения. Например, уехать туда, где их не будут искать.
Но вот настал час, который разрешил эту больную проблему. Как-то в его кабинет зашел начальник отдела. Поговорили о том о сем, и, когда шутливая речь зашла о женщинах, капитан вдруг резко вспомнил об убежавшей дочери Нуртазы и потребовал отчета. Алексей, сделав вид, что за всеми текущими срочными делами совсем забыл о ней, покопался в стопке с папками и вытащил дело Забиры. Быстро пробежавшись глазами по бумагам, капитан рявкнул:
– Это что за безалаберность, лейтенант Воропаев! Немедленно отправить депешу в Кустанай! Под статью за халатность хочешь угодить, я тебе это устрою!
Сообщение о розыске и аресте было отправлено, но через несколько дней пришел ответ: «По месту проживания родителей Есмагамбетова Бикбая Ералина Забира не обнаружена. Сведений о ее местонахождении нет. Предпринимаются меры для ее розыска и ареста».
Этот проступок для Алексея не прошел даром, его могли разжаловать и отправить на службу в лагеря простым охранником. Но начальник отдела, помня его былые заслуги, не стал давать этому делу ход, а просто отправил его служить подальше от столицы в глубинку для борьбы с противниками коллективизации.
Ох и насмотрелся он тогда на горе народное. Сколько невинных людей было погублено по простым клеветническим доносам завистников. Об этом времени хорошо сказано в такой истории: «Был 1937 год. Один казах – служащий сельсовета, вернувшись со службы домой, сидел в кругу детей в ожидании ужина. За окном спустились сумерки, хозяин, задернув занавеску, сказал жене с раздражением:
– Где твой ужин? Неси уже…
– Да погоди ты, – отвечала жена. – Куда торопиться? Даст Бог, и поедим…
– Да чего ты Бог да Бог? – разозлился муж. – Даст, не даст. Неси, говорят, еду, и будем кушать, не спрашивая ни у кого.
– Ой, не бери грех на душу, – сказала жена, ставя блюдо на стол. – Скажи «слава Аллаху»!
– Вот еще, – примирительно проворчал муж, беря в руку ложку.
В это время во дворе послышался характерный шум двигателя, и минуту спустя в дверь постучали.
– Оперуполномоченный НКВД, – представился человек в форме. – Собирайтесь. С вещами!
Главу семьи забрали по ложному доносу, как многих других ни в чем не повинных людей, и отправили в лагеря, откуда редко кто возвращался. Его жена проплакала все глаза, все ждала и надеялась. Прошел год, два, три. Надо было жить и растить детей. Женщина мало-помалу привыкала к роли вдовы.
Но о чудо! Через долгих десять лет однажды ночью в ее окно осторожно постучали.
– Кто там? – спросила женщина, зажигая керосиновую лампу.
– Даст Бог, буду твоим мужем, – раздался в темноте знакомый голос».
Алексей, как мог, противостоял этим делам, явно состряпанным ради избавления от соперника или карьерных успехов. Многих ему удавалось спасти от несправедливости. Но конец этому положила война. Он добился отправки на фронт, служил в составе СМЕРШа. Выявлял, выслеживал и ловил шпионов. Много рисковал жизнью, не раз был ранен, но остался жив. И служба эта ему была в десять раз дороже, чем «борьба» со своим народом. После войны он противостоял «лесным братьям» и шпионам.
– Вот так, Забира. Теперь я военный пенсионер. Семьей так и не обзавелся, все некогда было. Еду в родную Алма-Ату. Мама давно померла, остались только сестры. Поживу у них, а там, может быть, и встречу свою половинку, вдовушек после войны хватает…
– Да уж, Алеша. Натерпелся ты из-за меня… Если бы не это дело, так и служил бы на теплом месте в столице, а так помыкался, намучился. Виновата я перед тобой…
– Нет, нет, что ты, Забира. Я тебе все это рассказал потому, что я не ропщу на свою судьбу. Я жизнь настоящую прожил и многому научился. Научился оставаться человеком во всех сложных ситуациях, даже когда речь шла о жизни или смерти. Кем я был бы, служи всю жизнь, как ты сказала, в теплом местечке? Насмотрелся я на этих лощеных штабников – противно. Думал: неужели и я мог быть таким же? Наоборот, то, что меня вышибли из штаба, сделало меня настоящим офицером, защитником слабых…
Тут гнусавый репродуктор объявил о посадке на поезд Челябинск – Алма-Ата, и Алексей, спешно попрощавшись с Забирой и ее детьми, забрал свой багаж и заспешил на перрон.
Пережив все неурядицы и проблемы с переездом, к началу учебного года семья устроилась на новом месте. Среди просторной, бескрайней степи, накрытой чистым голубым куполом неба, только обозначались границы молодого города и как грибы росли новые дома. По сравнению с унылыми, серыми деревушками Курганщины под вечным дождем этот строящийся, утопающий в щедрых лучах степного солнца город вселял уверенность в будущем. Из-за того, что стройка города была объявлена всесоюзной молодежной, обеспечение продуктами и товарами было московским. И как не поверишь в поговорку – «Земля родная – колыбель золотая».
Пока Сержигит служил в армии, семья под заботливым крылом старшей сестры Нели жила, не зная горя. Через год, окончив заочно машиностроительный институт, приехал с семьей и Мурат. Устроился сначала мастером в Центральные ремонтные мастерские бокситового рудоуправления, через какое-то время стал начальником. Окончивший восемь классов Углан поступил в эти цеха учеником токаря.
Неля оказалась полностью на своем месте, ее уважали, ценили. И все было бы хорошо, если бы не ее красота и обаяние: от мужчин не было прохода. Самым настойчивым оказался секретарь райкома. Не на шутку в нее влюбившись, требовал взаимности, на что воспитанная в мусульманских традициях, гордая и непреклонная Неля никак не могла пойти. Секретарь своим волевым решением сослал «непослушную» Нелю в дальний совхоз простым ветврачом. И здесь семья хорошо обустроилась, Забира держала корову, были и молоко, и сметана, масло.
Но приехал из армии Сержигит за своей законной женой. Он был все еще в ладно подогнанной по фигуре дембельской форме, с полным рядом всевозможных значков на груди, с тремя лычками на погонах. За время службы он возмужал, стал уверенным в себе и потому даже слушать не захотел, чтобы остаться здесь жить. Конечно, как можно покинуть свою родину – с цветущими садами, где дают богатый урожай виноградники, грецкие орехи растут, как рябина на Курганщине, а арбузы на бахчах зреют на земле, хорошо орошенной арыками, прорытыми трудолюбивыми дехканами. И как остаться в этих степях, где растет только пшеница да можно держать немного скотины?
И куда было деваться Неле? На горе семьи, она, оставив их в совхозе, была вынуждена уехать с мужем на юг Казахстана. Наргиза до сих пор со слезами вспоминает момент, когда, погрузив свои вещи в попутную грузовую машину, со всеми попрощавшись и усевшись в кузове, Неля с мужем поехали. Наргиза так любила сестру, что, не выдержав предстоящей разлуки, с ревом побежала за пылящей по грунтовой дороге машиной. Долго бежала, пока та не скрылась за горизонтом, и потом, уставшая, вся зареванная, размазывая слезы по запыленным щекам, стояла, и ей казалось, что они остаются совсем беззащитными и одинокими в этом степном совхозе…
Но жизнь продолжалась, хотя без Нели им стало трудно. Жили почти впроголодь, лишь на то, что зарабатывала Забира шитьем. И вот как-то дочь Бибижамал прибежала из школы с радостной вестью: одноклассница – дочь заведующего хлебопекарней – сказала, что ее отец приглашает Забиру на работу. Забира хорошо знала эту большую семью, они часто обращались к Неле за помощью, дети дружили, уважение к Неле как специалисту передалось и всей семье Забиры. Поэтому приглашение она восприняла как дружеский жест, желание помочь оставшейся без поддержки семье.
Она пошла в пекарню с радостью, ведь это и зарплата, и возможность покупать хлеб сколько нужно, без очередей в магазинах, и гарантия безбедной жизни. Но как только она перешагнула порог пекарни, тут же почувствовала неладное: все женщины смотрели на нее исподлобья, свысока и с явным неприятием. Причину этого она поняла, когда вышедший навстречу небольшого роста, самодовольный, с неприятно блестящим от жира лицом, с узкими маслянистыми и бегающими глазками заведующий, цыкнув попутно на воззрившихся на Забиру женщин, слащавым голосом заворковал:
– Ай, Ассаля магалейку-у-у-ум, Забира-ханум, как харащо, что пришла к нам, ка-а-ак харащо-о-о, жаксы, жаксы. Пайдем, покажу тебе, что ты будешь делать, дарагая.
Развернув ее, по-свойски и бесцеремонно положив руку на талию Забиры, повел ее в цех. Забира услышала, как неприязненно фыркнули женщины за спиной вслед удаляющимся.
Всю дорогу толстый заведующий, ростом ниже Забиры на целую голову, неприятно касаясь потной ладонью талии, как бы направляя, куда идти, тараторил:
– Харащо, щто пришла, жаксы-ы-ы-ы Забира-ханум, харащо-о-о, жаксы, оте жаксы! Щто дома сидеть-то? Ваша умница дочь-то уехала, я и думаю, как вам дальше жить-то да как памочь такой бабе? Вот и пришло в мою лысую башку – хоть и нет свободных окладов, но, думаю, придумаем что-нибудь.
Остановив ее в темном безлюдном закутке, опять по-свойски развернув Забиру к себе, взяв ее руку в свои потные ладони, хамовато подмигнув, заговорщически зашептал:
– Адна же бедствуешь-то, адна. Вот и подумал я, что тебе страдать-то адной, зрелой да такой красивой бабе? Вот же мы, мужики, для этого есть! Э-э-ээ, Забира-ханум, будешь попокладистее да понятливее, так ты здесь у меня харащо заживешь, – и еще сильнее сжимая ее ладошку, – завскладом паставлю, Аллахом клянусь, а это тебе не спину гнуть перед чанами с тестом!
Все поняла Забира, поняла неприязненные взгляды женщин, его похотливое поведение. Резко развернувшись, выдернула ладонь и, не сказав ни слова, пулей вылетела из цеха. Перед глазами стоял образ Бикбая – высокого, статного, красивого и благородного, а тут… наглый похотливый коротышка. Как посмел он подумать и предложить ей такое, за кого ее принимает! Уж лучше бедствовать да понемногу, но честно зарабатывать на хлеб шитьем, чем согласиться на такое!
В самую веселую летнюю пору вся ребятня носилась по улицам совхоза. Наргиза была самой озорной участницей игр, как вдруг с самого утра занемогла – живот. Сначала домашние подумали, что поболит и пройдет, мол, съела что-то. Но и после обеда, и к вечеру боль не отпускала. Девочка лежала, свернувшись калачиком, и тихо, боясь совсем расстроить маму, плакала от уже совсем нестерпимой боли. Мама позвала фельдшерицу, та ощупала ее живот и вынесла вердикт: надо везти в город – аппендицит.
– Ой, на чем же мы ее повезем, уже поздно, – растерялась Забира. – Может, обойдется?
– Не-е-е, Зоя, нельзя время тянуть! Потеряешь дочку, аппендицит может лопнуть.
Сестра Гульнара, учившаяся в старших классах, перенявшая от отца умение со всеми дружить и договариваться, знавшая хорошо всех в совхозе, бросилась на поиски машины. Обежав все селение, она наткнулась лишь на бензовоз у двора дяди Миколы. Уже заспанный и красный от выпитого водитель, отчаянно замахав руками, забасил:
– Ни, ни, ни, Гуля! Какой город? Прощевай, я тильки с рейса приехав да горилочки набравшись, вишь, еле стою. Ни, ни, ни-и-и! За руль не сяду, и не уговаривай…
Увидев, что на самом деле дядя Микола еле стоит на ногах, Гульнара опять стремглав побежала по новому кругу, но напрасно, и опять была вынуждена вернуться к бензовозу.
– Дядя Микола, сестренка помирает, если сейчас не отвезем, то она умрет, и вы в этом будете виноваты!
– Гулечка, все-то я разумею, но… По ровному-то я еще справлюсь, покачу. Но там же мост недостроенный через овраг, мать его етить! Там четыре доски лежат, днем-то страшно проезжать, а ночью, да еще пьяный? Разобьемся! Там же внизу в глубине валуны! Костей не соберем, да еще цистерна у меня почти полна – сгорим, не дай бог, взорвемся!
– Дядя, ну дядечка Микола, спасите мою сестренку, неужели вам ее не жалко? Помрет ведь!
И дядя Микола, пьяно махнув рукой и от этого чуть не упав, теряя равновесие, пробасил:
– Лады, полетим с моста, так все трое и погибнем, поехали, уговорила, настырная!
И вот, прорезая светом фар густую темноту степной дороги, поднимая облака пыли, бензовоз ехал в город. Когда доехали до злополучного моста, дядя Микола, как будто мгновенно протрезвев, медленно, ювелирно проехал этот узкий и шаткий временный мост. На другом берегу он громко выдохнул и радостно:
– Ну все, дивчины, будем жить!
Пьяно виляя, доехал до городской больницы и, высадив их, тут же уснул в кабине мертвецким сном.
Через два года после отъезда Нели, уже в начале семидесятых, Мурат, ставший к тому времени начальником ремонтных мастерских, через профком рудоуправления добился выделения жилья для Углана как единственного кормильца семьи. Это были три комнаты в доме на три семьи в пригородном поселке Нахаловка, хотя официально поселок назывался Новый. Но народное название Нахаловка больше соответствовало действительности: ведь при каждом промышленном городе была своя Нахаловка – поселки, построенные без разрешения властей. Наряду с плановыми постройками вокруг вырастали дома, дворы из материалов, в основном нахально спертых с основных городских строек. Семью перевезли туда, в дом на земле, с цветущим, плодоносящим садом, где было много работы для любящей садоводство Забиры.
Жизнь здесь была своеобразной. Через пять-шесть остановок автобуса – город, а тут деревня деревней. Дворы, закоулки, сады, огороды и быт и нравы как в деревне – все на виду, все друг друга знают: и враждуют, и дружат, и помогают. Ни один дом не был закрыт для соседей. В кипении жизни общались люди самых разных народностей. Вечером на большой скамейке у дома, где поселилась семья Забиры, собирались соседи. Семья украинцев: дядя Антон и тетя Нина, русские дядя Вася и тетя Тамара, за стенкой от них дядя Юра и тетя Зоя, татары дядя Муллазян и тетя Соня и совсем необычная пара: дядя Миша – мордвин и тетя Надя – немка.
Колоритной и со стороны смешной была семья дяди Юры и тети Зои. Она огромная, толстая и совершенно безобидная, простая и добродушная. Дядя Юра же небольшой ростом – на голову ниже жены, худощавый, подвижный, молчаливый и строгий. Он был водителем и часто уезжал в длительные командировки. В это время тетя Зоя, несмотря на то, что в доме царил беспорядок, четверо сыновей были предоставлены сами себе, постоянно коротала время на скамейке у двери Забиры. Могла здесь и прикорнуть, не обращая внимания на хозяйку. В прохладные дни часами сидела у них дома. Забира не могла ее попросить уйти и терпеливо слушала пустые, по сто раз пересказанные россказни. Как-то Дулат прознал, что у соседки аллергия ко всяческим химическим запахам, и, когда та уже совершенно бесцеремонно продолжала сидеть, по рукам и ногам связав маму, Дулат незаметно распылял одеколон или скипидар. Тетя Зоя тут же начинала чихать, кашлять, сморкаться и, зажав нос, выбегала на свежий воздух. Не раз мама ругала сына за это, но и вправду уж слишком она была назойливой и бестактной, так что эта «диверсия» Дулата была единственным от нее спасением.
Но все менялось, когда из командировок приезжал ее муж. Дядя Юра, переступив через порог, тут же напивался до беспамятства, а тетя Зоя, осторожно поглядывая на дверь, опять сидела на скамейке. Как только муж приходил в себя, выгонял четверых сыновей из дома и кричал на всю улицу: «Мать, пошли спать!» И тетя Зоя испуганно вскакивала, кудахча и переваливаясь, как жирная гусыня, причитая: «Ой ты, господи, ой, дурачок, ой, сумасшедший! Да бегу уже, бегу!». И, криво улыбаясь, бежала домой. Всю неделю, пока дядя Юра был дома, мама отдыхала от ее компании.
Во внешне спокойной семье дяди Муллазяна, которого все называли Мишей, и тети Сони (как позже узнали, настоящее ее имя было Сайма) тоже кипели свои страсти. Среди всех соседок она выделялась особенной фигурой – небольшого роста, но, по мнению всех мужиков, с очень аппетитными формами: пышные груди, тонкая талия и очень широкие бедра. Такими рисуют в шаржах карикатуристы женщину – мечту мужиков. Ни один мужчина не мог равнодушно пройти мимо нее.
Дядя Миша же был с утра до вечера на работе и приходил домой грязный, голодный и уставший. Поев и выпив, тут же засыпал, и, видимо, поэтому скучающая тетя Соня была не прочь позаигрывать с посторонними мужчинами. Стала выпивать. Иногда их две комнаты взрывались шумом и вскриками тети Сони и громкими, в такт ударов, назиданиями дяди Муллазяна: «Эчме тинем аракны, эчме!» Однажды избиваемая Соня вырвалась и прибежала в дом Забиры, зная, что, уважая ее, муж не заявится со скандалом. Забира, как могла, успокаивала соседку:
– Соня, ну зачем ты пьешь? Что это тебе дает? Не осуждаю я твоего Мишу, он работяга, пьет, но меру знает. Не обижайся на меня, но жена должна дом блюсти, мужа с работы ждать, а ты к его приходу опять никакая, кому это понравится?
А соседка, глядя на Наргизу и Дулата, почему-то еще пуще расплакалась, размазывая по щекам сопли и слезы, утираясь сползшим с головы давно не стиранным платком. Кое-как успокоившись, постоянно замолкая, проглатывая слезы, стала рассказывать:
– И-и-и-й-й, почему мне эта нада, Забира апа, апакайым… Грех видь на мне большой… Ой, какой грех… И-й гейберат, апа, тамукта минем кунем. Вот смотрю я на твою младшенькую и сына, и сердце кровью обливается видь… Видь таких же ровесников твоих детей я бросила, оставила их там у себя в Татарии видь, ийаллам… Ий, балаларым минем, балакайзарым.
– Ка-а-ак, что ты мне рассказываешь, спьяну, что ли, или приснилось?
– Нет, Забира апа, только вам расскажу видь, вам доверюсь, апакай, повинюсь, может, легче станет. Знаю, что вы не растрезвоните на всю Нахаловку мою тайну… Так вот, Муллазян – мой второй муж видь, аллакайым… Я уже была замужем, там у себя в деревне. Вышла замуж, нет, не вышла, а выскочила видь, лишь бы не засидеться в девках. Все было у нас хорошо – муж работящий, пахарь, передовик-тракторист. Деньги хорошие зарабатывал, дом полная чаша видь. И родились у меня друг за другом сын и дочка, аккурат ровесники твоих младших…
Опять разрыдалась тетя Соня. Забира, утешая, гладила ей волосы, взяла ее ладонь в свою и удивленно, не веря своим ушам, качала головой.
– И вот приезжает с армии Муллазян. Весь такой ладный, красивый, кучерявый видь. Это сейчас он весь выцвел, сник. А тогда – красавец! Да и я была тоже – свежая ягодка, бойкая и жадная до мужских ласк видь. И почему мне эта нада – сошлась я с ним… Встречались тайком, и как будто я совсем с ума сошла. Ему еще в армии предложили комсомольскую путевку на целину, и он мне и говорит просто так: «А поехали со мной, слабо?!» Уж лучше бы он не говорил это, уехал бы один… И почему мне эта нада – я, как дура, повелась на его «слабо» и согласилась видь… Дура я, дура!
И опять в рев. Легла всей грудью на стол, закрыла голову руками и рыдает, аж стол под ней скрипит и качается.
– И почему мне эта нада – убежала я с ним на целину, совсем не думая о детях, о кровинушках моих. О чем думала, да и думала ли вообще, дура я, дура. Моча, да не моча, а намного хуже ударило мне в голову… Сначала все было хорошо – любовь, романтика, как сейчас говорят, сын родился… Вроде бы все хорошо. И почему мне эта нада, но проснулась во мне мать тех, бездумно оставленных… Снятся они мне, днем встают перед глазами, и мучает, и мучает меня совесть, ест видь поедом. Увижу ли я когда-нибудь, какими они стали? Как растут без матери-то? Вот и потянулась я к спиртному – отпускает на время, а потом опять…
Забира тоже прослезилась и вспомнила тот момент, когда Зара предлагала детей отдать в детдом. Согласись она тогда – что с ней было бы, как бы жила, чем?!
– Вот так вот, Забира апа. Непутевая я, грешная видь… Правильно бьет меня Миша…
Но самой загадочной среди всех соседок была тетя Надя Бердеева. Она не принимала участия в шумных перемываниях косточек и пустой болтовне женщин, была всегда тактичной, корректной и, можно сказать, – самой интеллигентной. Никогда не обременяла своим присутствием хозяйку, хотя тянулась к ней, доверяла, ценила ее спокойствие и мудрость, но знала меру в общении. Входила к ним и, оглядывая простые, уютные и сверкающие чистотой комнаты, говорила:
– У вас хорошо, а у Жуков – пьфи!
И только поговорив по делу – зачем пришла, уважая свое и чужое время, тут же уходила. В доме у нее был идеальный порядок и стерильная чистота. Но где-то в глубине ее голубых глаз таились тоска и отчаяние.
Не все знали, что ее настоящее имя Надджа и что она чистокровная немка, и с немецкого это имя так и переводилось – Надежда, Надя. А привез ее из Германии дядя Миша…
Шли последние недели войны, наши войска рвались к Берлину, а часть Михаила занимала и очищала от фашистов прилежащие селения. Шли бои местного значения. И вот, освободив очередное село, где жили и работали богатые фермеры, бойцы стали обходить все дома, дворовые и хозяйственные постройки в поисках спрятавшихся фашистов. Отделение Михаила прочесывало двор, где дом был полностью уничтожен прямым попаданием снаряда и лишь оставались целы добротные дворовые постройки. Он с автоматом наизготовку вошел в одну, с крестьянским любопытством и с восхищением рассматривая оборудование, станки и инструменты. Его поразила чистота внутри, как будто это не было простым сараем для скота, а жильем, удивили порядок, добротность и продуманность в расположении строений. Обойдя все и не найдя ничего подозрительного, он обратил внимание на незаметную дверь. Открыл ее и в полумраке разглядел склад для инструментов, ящиков и другой мелочи. Но когда глаза привыкли к полумраку, рассмотрел забившуюся в угол, дрожащую от страха девушку. Ее глаза выражали испуг и молили о пощаде.
– Ну что там, все чисто, никого? – услышал Миша за спиной голос командира.
Тут он приложил к губам палец, знаком показал девушке прилечь и крикнул за спину:
– Никого, тут склад для инструментов.
И, доверительно кивнув девушке, прикрыл дверь.
Когда все, поужинав, обустроились на отдых, Миша незаметно взял еды, водички, прихватил теплую одежду и занес все это в убежище девушки. Она опять, вся сжавшись, забилась в угол, но Миша, прижав к груди правую руку к сердцу, кланяясь и всем лицом выражая миролюбие, поставил еду рядом, положил теплую одежду и опять, прижав указательный палец к губам, тихо попятился к двери. И ушел, хорошо прикрыв дверь за собой.
Всю ночь Миша, не смыкая глаз, переживал за совсем незнакомую немку: как бы ее не обнаружили сослуживцы, как бы не надругались над ней, ведь война, злость на фашистов доводила многих до исступления, и всякое творили подвыпившие бойцы.
Думая о ней, он вспоминал своих красавиц сестер…
Шли тяжелые, голодные годы коллективизации. Все Поволжье голодало. Миша еще подростком ушел из деревни и снарядился на подработку в пригороде в надежде хоть что-то заработать на пропитание семьи. Родители давно умерли, дома остались сестры. Кое-как разжившись мукой, он пешком пришел в деревню. Но опоздал, не дождались его сестры. Они так же прятались в сарае от бойцов продразверстки, так и не нашли сил выбраться, тут и отдали души Богу…
Эта голодная, дрожащая от страха немка напомнила их, он проникся состраданием к ней. Видимо, вся ее семья погибла в разрушенном доме и живой осталась только она. Возможно, в домашней легкой одежде пришла зачем-то в эти строения и потому осталась живой.
На следующее утро он опять незаметно проник к ней с едой и выбрал в шкафу одного из оставленных немцами домов подходящую ей женскую одежду. Она уже пришла в себя, смотрела на него без страха, поела при нем, и они стали знаками объясняться. Показывая на себя, он говорил:
– Я Миша, Ми-и-ша-а-а, Миша, а ты?
– Ихь хайсе Надджа, На-ад-джжа-а-а-а, – показывая на себя, впервые заговорила она.
– О, Надя, Надежда.
Она, впервые улыбнувшись, кивнула.
Война уже закончилась, поэтому их часть больше не беспокоили, и бойцы весело праздновали победу, отдыхали, ждали приказа о демобилизации и отправки домой. Потому Миша стал чаще приходить, учить девушку русскому языку, и постепенно она стала понимать его. Но однополчане заметили его частые отлучки и однажды выследили. Когда он, пристроившись рядом с ней, повторял обиходные русские слова, они ворвались на склад и подняли шум:
– Ну, Миша, ты даешь, припрятал красавицу, пользуешься сам, а с нами не делишься! А ну давай к нам ее! Ишь, какой шустрый!
И бойцы с похабными шуточками потянулись к ней.
Миша вскочил, привычным движением привел автомат в боевое положение, снял с предохранителя и крикнул:
– Не подходите, она моя! – Совершенно неожиданно для себя он принял мгновенное решение, хотя об этом еще и не думал. – Я женюсь на ней!
– На фашистке женишься! Да ты с ума сошел! Убери автомат, из-за этой немки готов по однополчанам стрелять!
Миша не выдержал и дал короткую очередь по потолку. Бойцы отступили. Надджа вскочила и впервые в поиске защиты обняла его. Они так и стояли в обнимку, пока на шум не прибежали командиры. Во всем разобравшись, повели их в комендатуру. Там установили ее личность, допросили Мишу, и, не найдя состава преступления, – молодец, спас местную! – отпустили их. Затем, пройдя немало бюрократических препон, он вывез ее на Родину. Надя, уже привыкшая к нему и оставшаяся без родни, согласилась. У Миши в родной деревне тоже не осталось никого. Поскитавшись по новостройкам Союза, вот они оказались здесь.
Надя, конечно, сильно скучала по родине, непривычно было ей здесь все – отсутствие порядка, дисциплины, веселая бесшабашность, страсть многих к спиртному. И потому всегда ходила сама не своя, как будто не в своей тарелке.
По вечерам на их скамейке собирались эти разные, совсем не похожие друг на друга соседи – все со своими историями, бедами, болячками, но дружные и добродушные. Хором пели уже выученные наизусть напевные украинские песни, плясали под татарскую гармошку дяди Муллазяна, а уж советские песни, особенно из полюбившихся кинофильмов, перепевали за вечер не один раз. У всех были большие семьи, и все дети этих семей также жили в дружбе и согласии. И все так же дружно смотрели в доме Жуков по телевизору многосерийный телефильм «Тени исчезают в полдень»: в это время черно-белый телевизор был только у них.
Однажды, когда после вечернего ужина стала собираться эта компания, к дому подкатил грузовик. Все удивленно переглянулись – к кому это, что привезли? Из кабины спрыгнул Мурат и, деловито кивнув соседям, скомандовал рабочим, сидящим в кузове. Они быстро и ловко выгрузили и занесли в дом диван, два кресла и журнальный столик. Оказалось, что Мурат с Зарой по блату купили новый гарнитур, и эта мебель им стала не нужна. Соседи восхищенно зацокали языками:
– О-о-о-о, Забира, как в городе теперь будете жить, обмывай давай!
А дома, когда в радостном галдеже, все прибрав, расставили подаренное, еще подросток Дулат, усевшись в кресло, начал изображать важного господина: нацепил на нос круглые противосолнечные очки, закинул ногу на ногу и стал «курить» невидимую трубку. К игре подключилась и Наргиза – они вели учтивый светский разговор. Все вокруг радовались, смеялись – ведь до сих пор в доме не было такой мебели.
Но… Недолго они радовались. На следующий день приехала другая грузовая машина, из нее вышла одетая с иголочки, в модном платье-костюме, вся в золоте, надменная Зара. С некоторых пор она стала главным бухгалтером в областном КГБ, и ей все было нипочем: все ей доставалось просто при предъявлении корочки с тисненным золотом названием комитета.
Она зашла в дом и небрежно, кивком головы поздоровавшись с Забирой, не глядя на «пузатую мелочь», как небрежно она называла детей, скомандовала грузчикам забрать эту мебель и погрузить в машину. «Что он думает, что нам это не нужно?!»
Когда машина отъехала, после секундного замешательства и молчания, не зная, как реагировать, все в доме расхохотались. Наргиза, нацепив на голову свою панаму и кокетливо надвинув на лоб, как Зара, набросив на шею бижутерию, согнув в локте руку, как бы придерживая сумочку, высокомерно задрав подбородок и не глядя на домашних, стала пародировать женге – важно вышагивать на цыпочках, как будто на высоких каблуках, и пальчиком указывать на то место, где только что стояла мебель. Дулат же стал смешно изображать подобострастного грузчика – сделал ноги колесом, глупо улыбаясь, перед собой держа воображаемый диван, натужно дыша, «понес» его. Забира смотрела на эту импровизированную пародию и от души смеялась вместе с детьми, незаметно смахивая слезы. Затем все весело расставили вещи по своим местам, как и было до этого, – просто, по-домашнему и уютно.
Шло время, дни сменялись ночами, солнечное лето к осени одарило семью щедрым урожаем, так что Забира целыми днями делала на зиму заготовки – солила, мариновала, варила варенья, с радостью наполняла трехлитровыми банками небольшой погреб.
Что бы ни готовила Забира, все получалось вкусным – а еще и красивым. При готовке у нее была привычка – все нарезки делать одинаковыми. Режет ли она хлеб на сухари, лук, огурцы, помидоры на салат, лапшу для супа, лепит ли пельмени или манты – старалась, чтобы все получалось одинаковым по размеру и красивым. И когда кто-нибудь осмеливался посмеяться, мол, и так все съедим, все сварится одинаково и так же влезет в рот, она обижалась и говорила: «Еда тоже должна быть красивой, иначе это просто обжорство»…
Дождливую и слякотную осень сменяла зима – с морозами, буранами. Снега наметало столько, что выход из дома превращался в тоннель, окна закрывали синие сугробы. Пока дети были в школе, Забира шила, готовила обеды, читала книги. На ее постоянное чтение своеобразно реагировала набивавшаяся в подруги Зулькиза – казашка, жившая через четыре дома от них. Дулат, дававший всем меткие клички, прозвал ее Зузу. Она вошла в дом и, не в первый раз увидев Забиру за чтением, захлопала по бедрам и начала причитать:
– Ой, опять она читает, эй кодайым, то за плитой, то за шитьем! Нет, чтобы отдохнуть – она за книгой!
У нее было шестеро детей, и ни один не походил на другого. Этому имелось объяснение: замуж она сходила раз пять или шесть, у каждого ребенка был свой отец. И сейчас непонятно: приходил к ним время от времени какой-то мужчина, и никто не знал – муж он ей или нет. Как-то за долгой беседой о прошедших трудных, полуголодных послевоенных годах и радуясь тому, что сейчас стало легче, Зулькиза стала откровенничать:
– Когда умер мой первый муж, осталась я с одним ребенком. И кто мне поможет? У всех братьев и сестер свои полуголодные семьи, всем туго живется. Ни образования у меня, ни профессии. Да и выжила-то я совсем случайно, и можно сказать, что проживаю и жизнь случайно. Рассказать, как выжила, и смех и грех.
Мне было лет пять, когда сильно заболела. Потом мне рассказали, что помыкалась со мной мама, сделала все, что могла, а мне все хуже и хуже. Больница далеко, да и там в послевоенное время неизвестно, помогли бы или нет. А тут их в гости позвали, куда идти с больным ребенком? Вот и решили родители мои покойные, что все равно помрет, ничем ей не помочь, и вынесли меня в холодный чулан помирать. Детей-то в семье много – одной больше или одной меньше, разницы-то нет. И сами спокойно в гости засобирались.
Но тут, на мое счастье или несчастье, по какому-то делу заглянул к нам участковый – здоровенный русский милиционер Иван. Лицом красный и рыжий. Его любила и привечала вся округа, так как говорил он на казахском лучше, чем мы. Многие ловились на этом или попадали в курьезные ситуации: думая, что он ничего не понимает, говорили на своем между собой, а он их так отбривал на казахском, что те были готовы провалиться сквозь землю.
Так вот, зашел он в дом и спрашивает: что это у вас лежит в чулане, завернутое в детское одеяло? А родители мои беспечно отвечают: да младшенькая наша, Зулькиза, заболела, скоро помрет. Иван, не дослушав их до конца, обдав их всеми понятными только казахам ругательствами, тут же выскочил в чулан, схватил меня, завернул в свой тулуп и пешком понес в соседнее село в больницу. Там в позднее время были только дежурные, и он, угрожая пистолетом, заставил собрать врачей и взяться за мое лечение. Вот так я выжила. Если бы не Иван, то окоченела бы к приходу родителей в холодном чулане…
Так вот, осталась я одна после смерти мужа, и что мне делать? Помирать от голода? Нет, не такая я. Если уж в пять лет случайно выжила, то теперь-то что помирать? Смекнула я, что у меня есть свой «товар» – это мое тело.
Увидев, как неприязненно скривилась Забира, ничуть не смущаясь, продолжила:
– Да, да. А что? Мужа нет, кто мне поможет? Да и женская сущность требовала свое, молодой же совсем осталась. Вот и решила я совместить – и телу радость, и в дом достаток. Мужиков стала выбирать состоятельных, чтобы могли чем-то обеспечить. Кто-то оставался надолго, и дети рождались, уходили, а я не держала их – другие найдутся. Люди, конечно, осуждают, сторонятся… А что мне до людей, чем они мне могут помочь? Зато вон они – мои дети – выросли, не загнулись от голода, и мне теперь на старости поддержка. И вот смотрю я на тебя, соседка, и думаю: что же ты теряешься? И стать у тебя есть, не то что я, коротышка, и лицом ты хороша, хозяйственна, образованна. Совсем молодой же осталась без мужа, дети еще маленькие были, охомутала бы давным-давно кого-нибудь и жила бы припеваючи, дети давно бы привыкли и отцом уже называли. Вон через дом от меня живет вдовец Абузар, жена давно померла, дети выросли, а он один мыкается.
Не в силах больше слушать такие откровения и примерять на себя отвратительную роль, чтобы быстрее избавиться от неприятной собеседницы, Забира глянула на часы, отложила книгу, давая понять, что разговор окончен, отрезала:
– Ладно, соседка, засиделась я, скоро дети из школы придут, надо обед доварить.
И так дружных соседей еще больше объединило одно трагическое событие… У известной на весь поселок швеи – строгой и нравственной Фатимы, давно живущей без мужа, была красавица дочь Майя. Фатима из кожи вон лезла, чтобы дочь ни в чем не нуждалась. Бралась за любые заказы, работала и днем и ночью. Все это видевшая Майя выросла скромной и благодарной. Окончив десятый класс, чтобы не быть обузой для матери, учиться дальше не стала – устроилась на работу. Всегда улыбчивая, приветливая, добрая и отзывчивая Майя была всеобщей любимицей. Мама старалась одевать ее с иголочки, и соседи, видя ее всегда нарядной, восхищенно цокали языками, плевались, чтобы не сглазить, и все говорили: «Кому же достанется такая ягодка, дай ей бог хорошего мужа!»
Мама тоже, каждый раз провожая единственную дочку на работу или на вечерние прогулки или танцы, говорила на дорожку:
– Будь разумной, доченька. Не давай себя в обиду и будь осмотрительной, не водись с кем попало.
И читала ей вслед молитвы.
Но сердцу не прикажешь: Майя по уши влюбилась в женатого мужчину. Они начали встречаться. Она сильно изменилась, стала еще краше и стройнее, сводившие с ума мужчин ножки как будто парили над землей. Мама замечала эти перемены, и радовалась этому, и тревожилась. На ее вопросы Майя отвечала уклончиво, таинственно улыбаясь.
Но всему положила конец ее беременность. Когда она об этом сообщила мужчине, тот, недолго думая, отрезал:
– Мне не нужны от тебя дети. Я женат и бросать свою семью не собираюсь.
И исчез, растворился…
Несчастная Майя, когда уже невозможно стало скрывать растущий животик, в отчаянии, боясь позора и осуждения, наложила на себя руки…
В ее похоронах приняли участие все. Убитая горем Фатима ничего не соображала и не могла ничего делать. Все руководство взяли на себя соседи. Все друг друга слушались, все приготовили, собрали.
Когда уже после всех обрядов, положенных молитв, гроб собирались выносить, Фатима, как будто очнувшись от беспамятства, упала на тело дочери и заголосила:
– Зачем, зачем ты это сделала-а-а-а-а! Почему мне не сказала-а-а-а-а?! Разве ж я не поняла бы тебя? Почему не сказала-а-а-а! Родила бы… Я бы сама, на своих руках вырастила бы ребенка своей родной дочери… Заче-е-е-ем, зачем!
От ее раздирающих душу рыданий безудержно плакали все соседи. Забира обнимала ее, гладила содрогающиеся плечи, успокаивала и с тревогой думала о судьбе своих подрастающих дочерей…
Наступило лето – время встреч и бесед на скамейке. И каждый день мимо дома стал прогуливаться тот самый Абузар – неуверенной походкой, лицом бледно-красноватый, худой и сутуловатый. Пройдет, глянет стеснительно на Забиру, кивнет, здороваясь, и дальше заковыляет. Как-то, когда рядом с Забирой никого не было, он нерешительно приостановился и попросил разрешения сесть рядом. Уселся и повел разговор о погоде, о городских новостях, о соседях. На следующий день опять пришел – приодевшийся и, как показалось Забире, надушившийся тройным одеколоном. Через какое-то время он уже не сторонился соседок и, усевшись без разрешения, старался вести себя так, как будто он здесь давно свой.
Забира сначала тактично сносила его присутствие, но когда он, ошарашив ее, однажды пришел с букетом цветов, у нее терпение лопнуло:
– Что это, сосед, зачем это?
– Дак Забира-ханум, – зарделся, заерзал он, не зная, как ответить, пролепетал: – Возьмите и не обижайтесь, это я от души…
– Не надо мне это, что я детям скажу?
– Ну, ханум, не нести же мне обратно, возьмите…
Пожалев его, она занесла букет в дом. Все удивленно уставились на нее, а она смешно стала изображать молодушку со свидания: закатывая глаза, прижимать букет к груди, нюхать, томно вздыхать, покачиваться и обернулась на месте, будто танцуя вальс. Подражая светским дамам, взяла двумя пальчиками подол платья и смешно поклонилась.
– Вот и у меня появился ухажер, не все тебе, Гульнара, бегать по свиданиям, скоро вы меня и видеть не будете!
– Кто это, мам, что это?
Перестав притворяться, Забира швырнула букет на стол:
– Да ходит тут все этот вдовец Абузар, надоел уже!
– Это он тебе цветы принес? – засмеялись дети. – Ой, красавчик!
– Так давай, мама, не теряйся, действуй, – ерничала Гульнара, окончательно разозлив маму.
Но, видимо, у Абузара были намерения весьма серьезные, и он решил действовать через детей. Дождался прихода с работы Углана и повел с ним мужской разговор. Мол, мама ваша одна мыкается, и я один, поговори с мамой, пусть она выйдет за меня замуж. На что Углан, выразительно присвистнув и оглядев его с ног до головы, рассмеялся. Перед глазами Углана стоял отец – крепкий, красивый и властный. А тут не то что на него пародия, а полная его противоположность. И он ответил коротко:
– Ага, выкиньте эту дурь из головы. У нас отец был достойным и уважаемым человеком, и никто его ни маме, ни нам не заменит.
Забира же, завидев издалека идущего в их сторону Абузара, стала просто уходить в дом. Со временем, поняв тщетность своих намерений, он стал обходить ее дом стороной.
Сын Зары и Мурата, Асланбек, когда пошел в садик, стал часто болеть, и, чтобы не брать больничный, Зара стала просить Наргизу посидеть с ним. Девочке было лет десять-одиннадцать. Она приходила в трехкомнатную, хорошо обставленную городскую квартиру. Здесь она терялась: все было непривычным, да и строгая Зара внушала ей страх. Громким и не терпящим возражения голосом та отдавала распоряжения:
– Протри везде пыль, подмети полы и, как только проснется Асланбек, дай ему вот это яблоко.
Протри везде пыль… Наргиза привычно это делала во всех комнатах, и лишь черное лакированное пианино, купленное для музыкальных занятий Асланбека, доводило ее до слез: сколько бы она ни вытирала, пыль тут же садилась снова. Наргиза терла его до изнеможения, но все безрезультатно. И она со страхом ждала возвращения с работы жены брата.
Оставленное для сына Зары на столе красивое, аппетитное яблоко манило Наргизу до безумия. В те времена купить яблоки было очень трудно, они были редким угощением на их домашнем столе. А это яблоко манило и цветом, и запахом, дразнило аппетит. Ей очень хотелось его попробовать. Наргиза ходила вокруг стола, как лиса под виноградом. Проснувшись, Асланбек молча и полностью съедал это яблоко, не оставив ни крошки. И так повторялось каждый день.
И вот однажды, прибираясь на кухне, Наргиза встала на табуретку и почувствовала сильный запах тех яблок от хозяйственной сумки на полке. Из любопытства Наргиза открыла ее: сумка была полна яблоками. От желания взять и съесть одно закружилась голова, они так и манили. «Если я возьму и съем одно, никто же не заметит. Взять?» И Наргиза уже тянула руку к самому, на ее взгляд, сладкому. И тут же отдергивала: а вдруг Зара посчитала яблоки и тут же обнаружит, что одного не хватает, и куда она денет огрызок? Но не может же этого быть, их тут так много. Взять или не взять? Но страх быть уличенной в воровстве и гнев «Мыстан»[23], как прозвал ее Дулат, заставили Наргизу быстро закрыть сумку и поставить ее на место…
Постепенно семья стала разъезжаться из обжитого дома в Нахаловке. Углан проявил удивительное мастерство в токарно-слесарных делах и дошел до такой степени совершенства, что из мальчишеского озорства, тайком от всех в цеху выточил и собрал действующий наган. Как-то вечером к ним постучались. За порогом, ошарашив всех соседей, стояли три милиционера. Вежливо представившись, они объяснили матери цель своего визита и с ходу предъявили Углану: или сам сдашь незаконно сделанное оружие, или мы все обыщем, найдем и тебя посадим. Ему ничего не оставалось, как вытащить из тайника завернутый в тряпку револьвер. Капитан, старший группы, восхищенно рассматривая изящно выполненное оружие, сказал Забире:
– Апа, у вашего сына золотые руки. Насколько я знаю, у него нет специального образования, он, так сказать, из народных умельцев. – И грозно посмотрел на виновато опустившего голову, поникшего Углана: – Но только не туда он направляет свои умения! Ты знаешь, что это статья и хороший срок? Ты хочешь опозорить свою семью, маму? Мы можем сейчас же составить протокол изъятия и арестовать тебя… Но на первый раз, из уважения к твоей матери, простим. Мы знаем, что ты парень с головой и все поймешь сам. Учись, сынок, и выкинь эту дурь из головы, ты будешь у нас под контролем!
И с уважением, смягчив тон, обратился к Забире:
– Апа, ему надо учиться, из него выйдет отличный специалист. Только в надежде на то, что он выучится и принесет пользу стране, мы не будем его привлекать. – Повертев наган, крутанув барабан, капитан добавил восхищенно: – Это же надо такое сделать без чертежей, без специальной подготовки, да совсем не топорно, а как изящно! У-у-у, шельмец! Учись давай, не зарывай свой талант!
Но не стал Углан учиться. Подружился с такими же заядлыми рыбаками и охотниками, как он сам, рано женился и, получив свое жилье, отделился.
Никогда не унывающая, веселая, находчивая, улыбчивая Гульнара, вскружив голову не одному парню, рано вышла замуж и уехала на родину мужа. Бибижамал, чтобы легче было семье, к себе забрала Неля. Дулата призвали в армию, и с Забирой осталась только самая младшая, Наргиза.