За это время Наргиза и Забира стали почти одним целым. Забира старалась вложить в дочь все самое ценное, что нужно человеку в жизни, много рассказывала о судьбах родни и всего рода. Наргиза всегда была рядом, когда Забира что-либо делала: готовила еду, пекла булочки, пироги, солила, мариновала овощи, варила варенье, шила. Они всегда спали вместе, перед сном вели доверительные беседы. Самая близкая к маме по духу из всех дочерей, Наргиза, зная, как много та пережила и настрадалась, стремилась никогда ее не расстраивать, не подводить. И только однажды между ними произошло недопонимание, и мама целую неделю не разговаривала с ней…
У тюркских народов считается, что длинная и ухоженная коса – это красота и достоинство девушки. Забира с малых лет отращивала Наргизе косу, с усердием ухаживала за ней. Она терпеть не могла распущенные, растрепанные волосы, в бане сама распускала, мыла, расчесывала и заплетала косы дочери. К старшим классам коса Наргизы была толщиной в руку и длиной ниже пояса, вызывала всеобщее восхищение, подчеркивая и украшая высокую и стройную фигуру.
Но в этом возрасте все подвержены веяниям моды, а в моде были стрижки. Наргиза стала чувствовать себя в школе белой вороной, девушкой из прошлого. Да и неудобств множество: каждое утро расчесать и заплести волосы было длительным и нудным занятием. Вдобавок тяжелая коса тянула ее голову назад, отчего сильно уставала шея. И Наргиза стала задумываться, как бы отрезать косу и сделать современную прическу, но, боясь расстроить маму, никак не могла при ней об этом даже заикнуться. Когда сестра Гульнара приехала их проведать, поделилась с ней с этим своим желанием, на что та, не задумываясь, рубанула:
– Хочешь, так давай отрежем! Чего и вправду так мучиться-то?!
– А как же мама? Обидится…
– Тебе же жить, сестренка! Если тебе неудобно с косой, так давай отрежем. А что мама? Обидится, подуется чуток да перестанет. Куда она денется?
Сказано – сделано. Мамы дома не было, и сестра, тут же вооружившись портняжными ножницами, по плечи отрезала Наргизе волосы, кривовато с одной стороны. Наргиза тут же обвязала голову платком и так и ходила. В первый день мама не обратила на это внимания. На второй день спросила:
– Что это ты все время в платке, доченька, ходишь?
Пригляделась и увидела, что под платком почти ничего нет. Все поняла, помрачнела, ее глаза потухли, и, не сказав ни слова, она замолчала на целую неделю. Чаще обычного стала молча курить в укромном уголке сада…
Повзрослевшая Наргиза, в грустных раздумьях, потерянная, не обращая внимания на суетливых прохожих, шла пешком из Нахаловки в город. Хотела по дороге все взвесить, обдумать и, наконец, решиться – подавать ли в выездную приемную комиссию документы, сложенные в сумочку на плече…
Солнце на небе уже было в зените, но к концу августа уже не так пекло, как в середине июля, практически расплавляя асфальт. Позади остались одноэтажные, с приусадебными садами и огородами, хаотично построенные дома поселка. Запыленные листья на деревьях и кустарниках у дороги, уставшие от летней жары, пожухли и кое-где уже пожелтели. Впереди за водоемом голубел силуэт выстроенных строго по плану пятиэтажных домов молодого, активно строящегося города.
Стройная, выше среднего роста, с красиво вьющимися густыми волосами, развевающимися от встречного степного ветра, с выразительными чертами лица, большеглазая Наргиза невольно притягивала взгляды прохожих. Парни восхищенно оглядывались, оценивая ее тонкую талию, стройные и длинные ноги. Одежда выгодно подчеркивает фигурку. Работающие старшие сестры старались покупать самой младшенькой и любимой приличные и модные наряды. Сноха, молодая жена Углана – швея, любила шить для нее, так как для идеальной фигуры Наргизы кроить было одно удовольствие. Она даже мерок не снимала с нее – шей для самой стройной, идеальной, и все на ней будет сидеть идеально.
Но только сама Наргиза сейчас никого не видела и не замечала. Скромная и стеснительная, она и не думала реагировать и отвечать кокетливым взглядом или улыбкой встречным ловеласам. Все ее мысли были о том, как жить дальше, что делать?
Когда она оканчивала десятый класс, долго думала, чему посвятить свою жизнь. Куда идти учиться? Как любящая дочь, она не могла себе представить разлуку с матерью. Наргизе было важно быть рядом и приносить маме пользу. И какое дело здесь лучше, чем забота о мамином здоровье? Наргиза по-детски горячо хотела, чтобы мама не болела и не старилась. Придя к решению стать хорошим врачом и лечить маму, по окончании школы она подала документы в Карагандинский медицинский институт, благо выездная приемная комиссия приезжала в их степной город. Но ее мечта столкнулась с суровой реальностью: желающих стать врачами было много, и потому, будешь студентом или нет, решали связи или… материальное благополучие. Наргиза, не имеющая ни того ни другого, разбитая и опечаленная, стала искать работу…
В этом, как всегда, помогла случайность. Она с детства любила рисовать – перерисовывала понравившиеся картинки, в ее школьном фотоальбоме красовались портреты знаменитых артистов и певцов. В школе часто рисовала плакаты для стенгазет. И когда она мучилась с выбором будущей деятельности, к ним на чай заглянули жена Углана со своей тетей, которая работала завхозом в областном драматическом театре. Узнав, что Наргиза ищет работу, и знавшая от снохи Наргизы, что девушка любит и умеет рисовать, она сказала:
– У нас в драмтеатре не хватает художников. Даже объявление в газету дали, что требуются декораторы, бутафоры и художники. Но пока желания у нас работать никто не изъявил. Идем к нам. Я завтра предупрежу главного художника, а ты прихвати свои рисунки и приходи. Ему скажешь, что я о тебе говорила.
И вот она в художественных цехах драмтеатра, который располагался во дворце культуры «Горняк». Небольшого роста, худощавый художник-постановщик Турсын и его жена приняли ее приветливо, со снисходительной и вежливой улыбкой, многозначительно переглядываясь, полистали ее работы. Видя, что Наргиза скромна, воспитанна и, если будет стараться, всему научится, взяли ее на работу.
Вся работа художественной братии театра заключалась в том, чтобы по эскизам и макетам, выполненным главным художником Турсыном и утвержденным худсоветом театра, оформлять сцену, расписывать задники, изготавливать реквизит и бутафорию. Перед премьерой спектаклей писали афиши.
В эту интересную и творческую работу Наргиза окунулась с головой. В пахнущих красками, столярным клеем, холстами цехах с длинными столами и заляпанными краской полами, кучей разносортных банок с колерами на полках, она с удовольствием делала из папье-маше или резала из пенопласта бутафорию. Училась писать пером и кистью объявления и афиши. Гуляя по городу, радовалась, видя плоды своего труда на рекламных плакатах спектаклей, написанных ею гуашью и кистями на ткани. На «прогон» спектакля, как в театре называли генеральную репетицию, приглашали весь цех, и художники видели сделанное ими в деле. Что-то потом дорабатывали, переделывали, и Наргиза была счастлива, что причастна к этому большому творческому процессу.
Работа в театре захватила ее целиком. Статные и красивые молодые актеры стали обращать внимание на новенькую художницу. По поводу и без повода заходили в цех, приглашали ее на танцы, в кино. Любая другая с головой бы кинулась в объятия этих сценических красавцев – молодые театралки сходили с ума от них и мечтали подружиться. Прознав, что Наргиза их знает лично, просили познакомить.
И все же, несмотря на ее скромность, внимание артистов не проходило даром. Да и девичье сердце уже тосковало, хотелось дружбы с надежным и хорошим парнем, и потому Наргиза тоже стала к ним приглядываться. Особенно ей был по душе красавец, исполнитель главных ролей Болат. Как парень из столицы, он стильно и модно одевался и вел себя не так напыщенно и вольно, как некоторые другие из труппы. Рабочий день артистов начинался вечером, но Болат, с надобностью или без, стал захаживать в цеха, долго крутиться, задавая ничего не значащие вопросы художникам, и при этом поглядывать на Наргизу. Его внимание заметили ее коллеги и стали подтрунивать, посмеиваться, что, мол, скромница Наргиза поразила Болата в самое сердце.
Это и трогало, и волновало ее. Возможность дружбы с парнем, по которому сохла не одна девушка, будоражила ее воображение. В это время театр репетировал спектакль «Кыз-Жибек и Толеген». От мамы Наргиза хорошо знала эту легенду. Забира иногда, искренне любуясь дочерью, называла ее «моя Кыз-Жибек». На репетициях этого спектакля ей казалось, что Болат – Толеген играет только для нее, смотрит в зал и видит только ее, и она ревновала к актрисе, игравшей роль Кыз-Жибек, к которой он обращал страстные любовные монологи.
Наргиза была готова пойти с Болатом хоть на танцы, хоть в кино, но он все молчал и продолжал все так же на нее поглядывать. Всему пришел конец, когда из Алма-Аты приехала поработать в оркестре красивая, одетая с иголочки, модная и молодая скрипачка. Она не стала так скромно ждать знаков внимания от красавца, окрутила, охомутала, и через год они уехали в столицу…
Следующим ухажером стал такой же красавчик, но уж слишком ретивый и наглый. От скуки Наргиза пару раз сходила с ним в кино и на танцы. И всему положили конец его неуемные прилюдные домогательства на остановке автобуса – он нагло уговаривал ее пойти к нему в квартиру и чуть не порвал на ней одежду. Насмерть обидевшись и разочаровавшись, Наргиза в дальнейшем не разговаривала с ним.
Как-то он пришел и стал умолять простить его, даже был готов встать на колени. И все тряс перед ней каким-то бланком, вот, мол, получил телеграмму, мать при смерти, я уезжаю, ради нее прости меня, пожалуйста. Но Наргиза была непреклонна, такую обиду она не могла простить. Выручил ее работник сцены, осветитель Ардак. Он всегда, как старший, по-братски отгонял от нее наиболее ретивых и наглых. Небольшого роста, широкоплечий работник сцены, хорошо зная распущенные нравы в среде актеров, вставал на ее защиту. Вот и в этот раз – отвел в темный коридор, взял за грудки избалованного женским вниманием наглеца и прохрипел:
– Ты не видишь – она не хочет с тобой разговаривать? Не смей приближаться к ней, не дам ее в обиду. Если что с ней случится, сам вот этими руками придушу…
С этим защитником нравственности Наргизы случилась такая история. Попал он в страшную аварию – живого места на нем не осталось. Врачи, пеленая его тело в гипс, вынесли приговор: ходить не сможешь, готовься к жизни в постели и на инвалидной коляске. Но после больницы привезли его к известной в округе костоправке. Она прошлась по всем его косточкам, своими чуткими пальцами обследовала все переломы и вынесла такое решение:
– Я соберу тебя заново, будет больно и долго, но будешь ходить, работать. Но… У меня одно условие: как поставлю тебя на ноги, так ты сразу на мне и женишься …
Холостой к этому моменту Ардак пообещал и сдержал свое слово. В театр он не вернулся, стал верным помощником лекарки в приеме клиентов и хозяином в доме. Служил наглядным примером того, что она может творить чудеса с безнадежными калеками.
Еще один парень волновал душу юной Наргизы – солист и гитарист городского вокально-инструментального ансамбля, красавчик Мираз. Ансамбль тоже базировался во дворце культуры, и Наргиза его часто видела. На танцах, где Мираз пел на английском песню из репертуара группы «Смоки», толпа девушек неистовствовала, как на концертах самой группы. Каждая из них мечтала о знакомстве и дружбе с ним. Мечтала и Наргиза, и как-то выдался случай – их познакомили. Мираз тоже обратил на нее внимание и однажды пришел к ним в мастерские. От волнения у Наргизы затряслись руки. А он переговорил с мужчинами и подошел к ней.
Наргиза в это время, закончив работу над очередной афишей, мыла кисти над раковиной. Ее руки были перепачканы гуашью, с кистей лилась, заполняя всю раковину, грязно-бурая вода. Увидев это, модно одевающийся музыкант с отвращением в голосе заверещал:
– Фу-у-у-у-у, какая грязь! Как можно с такой кашей возиться! Что у вас за работа?! И так постоянно?
– Да, а что тут такого?
– Но это же противно! Фу-у-у, как руки перепачканы! А нельзя хоть какие-то перчатки надевать? – издевательски подхихикивая, продолжал он.
Может, он и не хотел ее обидеть, может, таким образом хотел завязать с ней разговор. Но Наргизе это не понравилось: она что-то буркнула в ответ и замкнулась. Не поворачивая к нему головы, с остервенением стала по второму и третьему разу мыть уже чистые кисти. Он же еще немного постоял, пытаясь с ней заговорить, потоптался и, увидев ее равнодушие, ушел. И больше о нем Наргиза не вспоминала, при случайных встречах не смотрела в его сторону. Он стал ей противен.
Всеми душевными волнениями Наргиза стеснительно делилась с мамой. Забира ее внимательно выслушивала, сопереживала. Вспоминала свою такую же юность, свои мучительные ожидания того единственного, суженого. Вспоминала ту встречу на вечере кустанайцев, глаза, навеки приворожившие ее, и задумчиво говорила дочери:
– Понимаю тебя, доченька, ты уже взрослая… Но не торопись, не соверши роковой ошибки. Ты же у меня как нежный, хрупкий цветочек.
А про себя думала: «Не дай себя грубо сорвать и растоптать. Тебе нужен парень, целиком тебя понимающий и принимающий. Знай, что он где-то есть. Он предназначен тебе самим Всевышним. Наберись терпения и жди. Он сам найдет тебя, я верю в это. – Содрогалась, вспомнив трагическую историю с дочерью швеи Майи. – Не приведи Аллах, уведи несчастья от моей дочери, береги и сохрани ее».
Но самым главным для Наргизы стала сама работа в театре. Турсын с женой сделались ее друзьями, в цеху стояла теплая атмосфера взаимопонимания и поддержки. Позже к ним, после службы в армии, присоединился прекрасный рисовальщик Султан. В перекурах он брал свободный чистый листок и посредством простой ручки начинал разворачивать на бумаге целые баталии – кони, лучники, батыры. Все достоверно и лихо закрученное в цельную динамичную композицию без всякого предварительного эскиза. Наргиза просто ахала и поражалась такой виртуозной способности художника. Он же ненавязчиво стал учить ее основам шрифтовой грамоты, рассчитывать размещение текста на плоскости и другим премудростям профессии.
Заботясь о ее будущем, Турсын стал говорить Наргизе:
– Так, и что мы будем дальше делать? Так и будешь на подхвате у нас? Тебе надо учиться, у тебя есть способности. Я знаю все, что требуется от абитуриентов при поступлении в художественное училище в Алма-Ате, давай будем готовиться. Я займусь тобой. На следующее лето поедешь поступать…
В дни затишья, когда между премьерами выдавалось свободное время, Турсын стал ставить для Наргизы натюрморты для рисунка и живописи. Наргиза садилась за мольберт и, как могла, рисовала. Наставник по ходу подправлял, подсказывал, и постепенно в ее руках появилась уверенность. Летом Наргиза собрала документы и поехала в Алма-Ату, впервые надолго отрываясь от мамы и привычного окружения.
Из актерской среды с ней поехала небольшая росточком Зибагуль, исполнявшая второстепенные роли: вдвоем было веселее и не так страшно. Как-то в перерыве между своими экзаменами Наргиза пришла поболеть за землячку, проходившую просмотр в театральном училище. Встала в коридоре, увешанном фотопортретами знаменитых выпускников училища; прислонившись к стене, равнодушно наблюдала за суетой волновавшихся и нервничающих абитуриентов. Их приглашали по одному, и вот почему-то перед дверью никого не оказалось. Член приемной комиссии – красивая, высокая, с аристократическими чертами лица женщина, – открыв дверь, стала звать следующего. Взгляд женщины остановился на Наргизе: она с ног до головы ее осмотрела, задержавшись взглядом на лице, одобрительно улыбнулась:
– Заходите, девушка, не стесняйтесь, ну, смелее!
Наргиза удивленно оглянулась, мол, кого это она зовет, и пожала плечами. На что та опять:
– Ну, заходите же, послушаем вас, чего засмущались?
– Но я… я не к вам, я пришла поболеть за подругу…
– А жаль, жаль… По росту и стати вы нам очень подходите, нам на сцене нужны такие высокие и стройные красавицы. Жаль… Может, все-таки надумаете?
Вступительные экзамены в художественное училище со всеми треволнениями прошли как один день. Наргиза ходила по коридорам, завороженно рассматривая висящие на стенах лучшие работы студентов: пейзажи, портреты, натюрморты, графика, живопись, тематические композиции… Они у нее вызывали двоякие чувства. Первое – трепет перед такими мастерами и восторг от того, чему может научить это учебное заведение. И второе – страх: я так не смогу, у меня не получится. На экзаменах она видела уровень поступающих с подготовкой – из детских художественных школ и различных студий. Поэтому особых иллюзий не питала. Но все равно, подходя к доске с вывешенными списками зачисленных, она еще на что-то надеялась, да и стыдно было возвращаться ни с чем.
Но… не найдя своей фамилии, она перестала видеть и слышать окружающих – радующихся, со счастливыми лицами, смеющихся. И истерики, уныние не поступивших. В глазах потемнело – как вернуться домой с неудачей, как смотреть в глаза маме, родным и знакомым? Нет, лучше умереть! Но как? И она решила для себя – надо заболеть, простудиться. Прошла в сквер, где при входе продавали мороженое, которое она очень любила. Вот, надо съесть побольше, и удовольствие, и простуда, а там и смерть. Купила три штуки, уселась на скамейку и большими кусками, не осторожничая, съела все три подряд. Сидела, ожидая, когда же заболит горлышко. Но ничего не происходило. Пошла, купила еще два, съела – и опять ничего. Все время трогала лоб – не поднялась ли температура? Купила бы еще, да уже было стыдно подходить к лотку – что про нее подумает продавщица. Но, видимо, холодное мороженое и остудило ее рассудок, она вспомнила про маму – как же та без нее?
На следующий день она спокойно забрала документы в приемной комиссии, купила билет на обратную дорогу и, воспользовавшись выдавшимся свободным временем, пошла просто бродить по городу: до этого для прогулок и осмотра достопримечательностей столицы времени и не было…
Вся эта поездка для нее стала открытием другого, столичного мира. Приехав в город, сойдя в позднее время с поезда, уставшие, разморенные трехдневной поездкой в плацкартном вагоне, они должны были поехать на постой к тетушке подруги, одноклассницы Наргизы, Кульзенет. Но Зибагуль затараторила:
– Куда мы сейчас попремся в столь позднее время на окраину искать эту тетю, давай сегодня переночуем в гостинице, а завтра поедем к ней.
Наргиза возражать не стала, и они на такси подъехали к самой высокой, только что отстроенной, суперсовременной, двадцатипятиэтажной гостинице «Казахстан». В вестибюле, поразившем их богатым и суперсовременным убранством, им сказали, что мест нет. Опечаленные и обескураженные провинциалки уселись на мягких и уютных креслах и стали думать, что делать дальше.
Тут непонятно откуда вынырнул вышколенный, в форменной одежде служащего гостиницы нагловатый и сладкоречивый парень:
– Что, девочки, в столицу приехали и некуда приткнуться? Я сам издалека и поэтому прекрасно вас понимаю. Не переживайте, сейчас я все организую, на улице не останетесь, чуть терпения, и вытянете свои уставшие ножки на уютных кроватях!
И так же незаметно упорхнул.
Девушки удовлетворенно переглянулись, мол, есть же добрые люди, и, предвкушая сладкий сон и долгожданный отдых в уютных номерах, стали терпеливо ждать. Но тут к ним подошел гардеробщик – солидного возраста казах и заговорил с ними:
– Откуда вы, кыздар?.. Из Тургайской области? Здравствуйте, землячки, я сам оттуда. Так вот, мои хорошие, я вам желаю только добра и поэтому советую: хватайте свои вещички и бегите отсюда, пока не поздно!
– Но… – неуверенно промямлила Зибагуль. – Ага, мы очень устали и хотим спать…
– Мне некогда вам все разъяснять, но, если не хотите, чтобы вас обобрали, обесчестили и выкинули без документов на улицу, – бегите отсюда немедленно! – чуть не прокричал мужчина…
И сейчас, бредя по городу, Наргиза видела издалека силуэт этой гостиницы с зубчатой короной на вершине, видела ослепительно сияющие снежные вершины Алатау, видела вдали знаменитую тем, что построена в самой сейсмоактивной зоне, высоченную телебашню и шла, думая о том, что здесь некогда жили ее дедушка с бабушкой и юная мама. Конечно, здесь все с тех пор изменилось, но вершины Алатау были теми же, что и тогда. Она шла по старым улицам, со старой советской архитектурой и хотела себе представить, как ездил на служебной машине, ходил на работу по этой площади ее дед, нарком Нуртаза…
И вот она опять в родном городе, идет пешком, в сумочке – документы для поступления. Прошла через мост – условную границу между городом и Нахаловкой. Далее по пути – областная больница и поворот налево, мимо городского парка и кинотеатра «50 лет Октября», который народ называл просто – «Полтинник».
Позади ставший родным дворец культуры. Наргиза шла дальше, мимо. Она еще в отпуске, и ей не надо туда. Хотя она давно соскучилась по этому особому запаху художественного цеха, по друзьям… Но ей после провала на экзаменах и не хотелось туда возвращаться – было очень стыдно. И как назло, навстречу шел, широко улыбаясь и расставив руки для объятия, сам главный художник Турсын.
– Ну, здравствуй, наша хорошая, здравствуй! Чего пропала-то? – по-братски потискав ее в объятиях, обрадованно заговорил он. – Что ты, как ты? Поступила? – И, увидев ее опущенный и грустный взгляд, быстро затараторил: – Ну ничего, ничего! Все с первого раза и не получится. Это не страшно, даже еще лучше, теперь за зиму хорошо подготовимся. Ты увидела все свои недостатки, ошибки, на следующий год обязательно поступим. Трудности только закаляют человека! Когда тебе на работу-то? Что? Не выйдешь на работу? А что ты собираешься делать?
И под напором Турсына Наргиза, вытащив из сумочки вырезку из газеты, кое-как выдавила:
– Я иду сдавать документы в Джамбульский техникум гидромелиорации…
– Что-о-о-о-о? Куда-а-а-а-а! – расхохотался Турсын, громко и безудержно, так, что прохожие стали недоуменно оглядываться и качать головой. – Да ты что? С ума сошла? Какая гидромелиорация! Ты хоть представляешь, что это такое!
– Нет, не представляю… Но мне просто стыдно, что второй год не могу никуда поступить… Вот и подумала – хоть куда, но только подальше от города, от позора…
Чтобы не привлекать внимания любопытных прохожих, Турсын взял ее под локоток и заговорил:
– А ну-ка, дорогуша, не дури – никаких техникумов! Пойдем посидим на скамейке, поговорим… – Он увлек ее в сквер у дворца культуры, усадил на скамейку. – Если ты не представляешь себе, какая работа тебя ждет, то я сейчас тебе расскажу. Представь себе, что ты закончила техникум и тебя направили в дальний, дикий совхоз налаживать гидромелиорацию, то бишь – орошение засушливых земель или, наоборот, осушение болотистых. И вот ты со своими инструментами, приборами, с журналами для записей в болотных сапогах бредешь по полузасохшим, заболоченным руслам каналов. Берешь пробы воды, измеряешь ее уровень, изучаешь состав почвы и высчитываешь – что нужно, чтобы оросительный канал ожил. При этом тебя едят комары, гнус. Вокруг одни степи и вековая тоска. Представила? И вот так изо дня в день, изо дня в день – по каналам, по руслам, по степным суходолам… Ладно, допустим, при удачном раскладе ты выйдешь замуж за местного, нарожаешь ему кучу детей, будешь примерной и уважительной ко всей многочисленной родне мужа женой, и что дальше? Ты хочешь такой жизни?
И, увидев навернувшиеся на глаза Наргизы слезы, поспешил смягчиться:
– Так что никаких техникумов! Иди домой, отдохни до конца отпуска, и за дело! Без тебя нам плохо, не справляемся – новый спектакль ставим! Очень интересная работа предстоит!
Наргиза вернулась в театр, проработала еще год. И когда стала собирать документы для очередной поездки в Алма-Ату, чтобы еще раз попробовать поступить в художественное училище, увидела в областной газете объявление: при местном педагогическом институте открывается факультет, который будет готовить учителей рисования, черчения и трудового обучения…