1

Дорога от родных степей в лесные края Приуралья для Забиры и Бикбая была долгой, холодной и тревожной. В постоянном страхе, с нервной оглядкой назад – не мчится ли за ними погоня. Опасались всех встречных – конников, людей в военной форме, а уж встреча с милиционерами вызывала панический страх. Бикбай за себя не переживал, перед властями он чист. Но вот паспорт Забиры с фамилией арестованного Ералина был как бомба. Поэтому при проверке документов Бикбай так старался заговорить милиционеров, чтобы они и не спрашивали у нее документы. Больше всего мучила неизвестность – куда они идут, как обустроятся в краю, где нет ни родни, ни знакомых.

Сначала весь день, еще по родным степям, их вез на подводе племянник Бикбая. Постепенно в ровной, просматриваемой до самого горизонта пустой степи появлялись березовые рощицы и небольшие пригорки; березняк густел, вытесняя степные проплешины, и у последнего казахского аула, где путники остановились переночевать, березы росли сплошной густой стеной. Утром они отпустили возницу обратно и дальше побрели пешком.

Курганские холмы встретили их сосновыми лесами. Среди них ютились бедные, жалкие деревушки, села с замолчавшими и разоренными церквями. И где бы им ни приходилось проситься на ночлег, везде царили нужда и беспросветность – во всем проглядывала печать последствий коллективизации. Дальше расстилалась заболоченная равнина с корявыми березами.

Бикбай, водрузив на себя весь взятый с собой груз, шел, приноравливаясь к шагу молодой жены. Вовремя замечая ее усталость, тут же устраивал привал, старался развлечь ее разговорами.

– Представь себе, как шел по степям и жарким безводным пустыням на хадж мой прадед Толеке. Ведь там от палящего солнца, безветренного зноя было некуда спрятаться. Мучило безводье, а ночью донимал холод. По пути наводили уныние и страх частые безымянные могилы. Непонятные речи спутников – то ли они за тебя, с тобой, то ли замышляют что-то против. Мельтешащие вдалеке всадники внушали страх и панику, ведь против вооруженных разбойников ничего и не сделаешь. Но он дошел и вымолил для нас благоденствия. И ему помогла его вера. Потому, как только он вернулся из Мекки, за его паломничество и поклонение Каабе Аллах подарил ему сына и девятерых внуков. И нам, нашим потомкам еще достанется снизошедшая от Всевышнего благость, ведь он похоронен на священной земле Мекки… Рассказывают, что ему в старости приснился сон про теплые степи, мол, они и позвали его ко второму хаджу. Не знаю, какие такие степи ему приснились, но мы с тобой обязательно вернемся обратно в свои родные степи, ведь не зря наши предки говорили: «Цветок лишь на своей поляне – цветок, человек лишь на родине – человек».

И, остановившись, как бы поправляя несомый на плечах, на поясе и на руках груз, а на самом деле давая возможность Забире перевести дух, продолжил:

– А нам-то не в Мекку и не по пустыне идти. И вокруг все свои, язык знаем. И благословение прадеда Толеке нас поддержит, не даст пропасть. Еще всего лишь пару переходов, и мы будем на месте. Потерпи, родная, знаю, что устала, держись…

А Забира почти и не слышала его. Шла в каком-то диком оцепенении. Все делая машинально, надо идти – идет, скажет Бикбай отдыхать – отдыхает. Ничего не видела, не замечала изменений в ландшафте, лишь усталость от пеших переходов сказывалась дрожью в коленках, болью в пояснице. Все время перед глазами появлялись картинки из похода с отцом верхом на лошадях на Алатау. Вся ее жизнь до этих пор представлялась ей благоухающим предгорьем – кругом зелено, тепло, уютно, весело журчат горные речки и лишь вдали горделиво высятся красивые белые вершины. Они очень далеко, потому не страшны, ими можно сколько угодно любоваться. А теперь ей казалось, что она одна-одинешенька среди этих снежных вершин. Ее окутал пронизывающий холод, не хватает дыхания, она не знает, куда идти, как спастись от щемящего, режущего душу острыми краями ледяного плена. Вокруг нет ни одной родной души. Куда бы она ни обратила свой взор, везде одинаковые холодные склоны скалистых гор и ледяные вершины, и нигде нет и намека на спасительное зеленое предгорье. И не стало за ее спиной той надежной опоры – отца…

Она шла, не способная осознать эту жестокость. Как ее отца – самого доброго и справедливого на свете человека – можно объявить врагом народа и арестовать? Когда так же арестовали отца подруги Тани, Забира еще допускала мысль, что, возможно, он и вправду в чем-то виноват, так как верила, что советская власть не может осудить уж совсем невинного человека. И теперь ее отец… Этот трагический месяц, разделивший ее жизнь на до и после, опустошил ее душу, погасли искорки в ее глазах, пришло равнодушие и безразличие…

Они шли все дальше на север – то пешком, то на попутных подводах, и почти через месяц в холодном, слякотном октябре решили остановиться в деревне, что в Свердловской области, благо пустующих домов хватало.

Бикбай в нелегкой жизни семьи на чужбине оказался очень практичным. Его общение в детстве и юношестве с мастерами дало свои плоды. Он все умел делать своими руками: плотничал, шил и ремонтировал любую обувь, для этого у него были все инструменты. А уж в том, что было связано с лошадьми в русских селах, где им теперь приходилось жить, ему не было равных. Он мог их объезжать, лечить, подсказывать, какая из лошадей будет хороша для верховой езды, какая в упряжке или для перевозки тяжелых грузов. Он умело ремонтировал конскую упряжь, телеги и сани.

Но самым главным достоинством была его грамотность. Он на русском как хорошо говорил, так и хорошо писал, считал, что тоже было редкостью в глухих приуральских селениях. И еще – он умел быстро находить общий язык с любым человеком, настолько был общительным. Его обаяние, благородный нрав, уважительное отношение к собеседнику покоряли и мужчин, и женщин. Поэтому сидеть бы ему в управленцах да в ус не дуть. Но… Как только о них доходил слух до инстанций, и в особенности до органов, и ими начинали интересоваться, тут же они с этого места снимались и уезжали в другое и там обустраивались заново.

Забира, привыкшая жить на всем готовом, с трудом втягивалась в жизнь, полную непривычного тяжелого труда. Время от времени, между переездами, когда позволяла ситуация, Забира учительствовала в ликбезах. Положение семьи усложнила ее первая беременность и рождение сына Мурата. Обрадованный появлением наследника, Бикбай стремился создать для него все условия и даже нанимал нянек – чтобы Забира могла работать. Как говорит народ: «Кто оставил после себя дочь, оставил свои следы, кто оставил сына – остался сам». Через два года родилась дочь – Ания, а в самом начале Великой Отечественной войны еще одна – Неля. Забире пришлось бы совсем туго, если бы не оказалось рядом жены братишки Бикбая – Кульзагый.

У Бикбая было два младших брата – Искандер и Фатхибек, они присоединились к ним в России позже. Два брата, а совершенно разные. Искандер, как и Забира, – ровесник революции, и он как будто вобрал в себя все пороки революционной удали и безрассудства. При большом внешнем сходстве между братьями Искандер был лицом суровее. Манящие глаза Бикбая смотрели ласково, а в глазах Искандера горели волчьи искорки, его густые брови всегда насуплены, в уголках поджатых губ образовались складки неприятия. И нравом он отличался резким и жестким. Не принял он новую жизнь, не захотел служить новой власти, и все увещевания Бикбая завершались такими диалогами:

– Вы совсем забыли, кем были наши деды до этого переворота. Забыли, как нам кланялись все ради того, чтобы наш дед Макыш соизволил хотя бы взглянуть на них, а не то чтобы разговаривать или приблизить к себе. Вся голытьба, которая сейчас у власти, прислуживала нашим дедам, чуть ли им пятки не лизала. А вы ей служите!

– Брат, правду ты говоришь, все так и было. Мне все это тоже не нравится. Но прошлое не вернешь, власть Советов пришла надолго – такую силищу белых разгромили! Надо жить сегодняшним днем. Нам надо свои семьи содержать, детей поднимать, обучать. Во все времена так было: как детей воспитаешь, так они в старости твоей к тебе и отнесутся. Сила наших семей была в том, что много нас, и еще наша сила в дружбе, в единстве. Поэтому я вызвал вас к себе: нам, братьям, надо держаться вместе. Я, как могу, налаживаю связи с местным начальством, а ты своим неприятием этой власти всему мешаешь.

– Не буду я им служить! Гордость моя родовая, честь наших предков не позволяют!

– Но ведь и наш отец Есмагамбет, каким бы ни был богатым и честолюбивым, но тоже смирился с происшедшими переменами и нам говорил, что надо забыть наше прошлое и принимать настоящее. В этом он проявил мудрость. Будь мудрым и ты. И наши предки считали, что если мир повернулся против тебя, то не отчаивайся, а повернись сам к изменившемуся миру. Вот мы так и повели себя. А ты все задом к настоящему.

– Ну не могу я так! Ведь все так было правильно устроено – кто силен и умен, тот и жил хорошо. А у кого ума не хватало, тот и работал на сильного. А сейчас что? Добрался до власти скудоумный горлопан, ничего не соображает и все делает по указке начальства, а своего ума все делать правильно не хватает. И что, я у него в холуях буду ходить?

Он вел совершенно свободный образ жизни, и его, чтобы хоть как-то приструнить, женили на волевой Кульзагый – старше его, небольшого росточка, не очень-то красивой дочке бая, обедневшего, как и все, после революции.

Фатхибек же, самый младший, уже выросший в советское время, учившийся в советской школе, был совсем другим – собранным, организованным и разумным. Если Искандер отнесся к Забире немного свысока, мол, тоже дочка служителя новой власти, то Фатхибек по-детски радушно. И Забира с самого начала, как только пришла в семью Бикбая, отнеслась к нему как к братишке. Да и ему понравилась все понимающая, по сравнению с домашними его сестрами и братьями, интеллигентная и спокойная сноха. Он часто обращался к ней за помощью при выполнении домашних заданий. И Забира, с удовольствием окунаясь в мир, к которому ее готовили в институте, помогала. Между ними установилось взаимопонимание и уважение. Только с ним Забира могла быть сама собой, шутить и от души смеяться.

Искандер же и нравом совсем не походил на Бикбая. В нем не было такой же хозяйственности, надежности и цельности. Любил он погулять, вел праздный образ жизни. Мог на несколько дней или даже недель пропасть, ничего не сообщив семье. Никто не знал, чем он в это время занимается, на что живет и гуляет. Это очень настораживало Бикбая – уж не с уголовниками ли связался? На все настойчивые расспросы Бикбая у Искандера был один ответ: «Живу как хочу, не лезьте ко мне, сами гните свои спины перед коммунистами». Помня казахскую поговорку «Хоть и дурной, да брат родной. Где же взять хорошего?», Бикбай молча терпел все это.

Помнил он и старую притчу о брате, рассказанную ему еще дедом Макышем, когда еще подросток Искандер налетел на Бикбая с кулаками, а он лишь отбивался, боясь его всерьез ушибить. Дед разнял их, развел по сторонам, успокоил и рассказал:

«Давным-давно, во времена набегов и многочисленных войн, армией врага был взят в плен старик, его брат, жена и сын. Повелитель армии, хан, спросил старика:

– Старик, я отпускаю тебя и даю тебе выбрать одного из твоих близких, которые останутся жить с тобой, кого ты выбираешь? Твоя прекрасная жена? А может, твой отважный сын? Или ты выберешь своего брата, которого мы поймали до набега на это село, он пытался убежать… Кого ты выберешь?

Хан был уверен, что старик выберет либо жену, либо сына, но был сильно удивлен, когда услышал:

– Оставь мне брата.

Была задета уверенность хана, он спросил, почему он выбрал именно брата?

– Я человек старый, мои родители давно умерли, и никогда не будет у меня братьев и сестер. Я могу еще найти себе жену, она еще мне родит сына, так прошу оставить мне моего брата.

Хан был поражен его ответом и оставил старику всю его немногочисленную семью».

И потому Бикбай скрепя сердце мирился с норовом брата, хотя приходилось обеспечивать и его семью.

Но самым главным держателем благополучия семьи Искандера была сама Кульзагый, твердой женской рукой ведшая свое хозяйство. Она и выручала Забиру, обучая всем премудростям деревенской хозяйки. Как говорится у казахов: «Братья в ладу – коней много, невестки дружны – еды много». Хоть и не были братья в ладу, но невестки всегда держались вместе. Веселая, неунывающая, острая на язык Кульзагый, а когда нужно, и бесцеремонная, была прямой противоположностью тихой и скромной Забиры.

– Ну нельзя же быть такой безответной, Забира! – выговаривала она за мытьем внутренностей только что зарезанной овцы. – Такую тебя любой прохвост съест и не подавится! Надо уметь и зубы показывать.

Стоял погожий летний день. Две сношенницы[20] в ведрах на коромыслах принесли потроха на берег речушки, расположились на каменистом бережке. В сапогах влезли в воду и начали чистить и мыть. Забира долго не могла приноровиться к этой замудренной и неприятной работе и лишь под руководством Кульзагый научилась все делать так же быстро и сноровисто.

– Вот был бы и мой Искандер таким же, как твой Бикбай, я бы большего от него добивалась. А что с моего взять? Ему бы только выпить да погулять. Ему не до меня, не до детей. Сначала пробовала стоять на своем, ну и бил он меня за это. Ну и подумала я, чем быть все время битой, лучше отстать от него, пусть делает что хочет. Уж как-нибудь сама с семьей управлюсь. Спасибо, хоть Бикбай выручает нас. Туго было бы без него. Он понимает, что, как говорят казахи, «родичи и ссорятся, и мирятся, но никогда не расходятся».

– Никогда не думала, что придется заниматься всем этим, – отложив готовые кишки на гладкий камень, заговорила Забира. – Ведь папа готовил меня к другому, пылинки с меня сдувал. Если бы не его арест, то окончила бы учебу в Москве и учила бы грамоте других. Я так мечтала об этом…

– Знаешь что, дорогуша, – подбоченилась Кульзагый. – Ты забудь уже про все это. Чем больше будешь об этом думать, вспоминать свою прошлую сказочную жизнь за теплой пазухой отца, тем труднее будет тебе в дальнейшем. Все это уже в прошлом. Принимай настоящее, сегодняшнее со всеми этими неурядицами, деревенской грязью и неустроенностью, с холодными нужниками во дворах, с дымящими и плохо греющими печами, и будет тебе намного легче. Пойми и прими, что другой жизни у тебя не будет, – распалилась Кульзагый, не первый раз возвращаясь к этому разговору. – Вот я целиком аульская, родилась в юрте, другой жизни, кроме нашей бабской, мелочной, однообразной и нудной работы, и не видела. Хотя мой папа тоже не из последних был, все у нас было до революции. Но потом-то голод, холод, нужду пережили, и я всему научилась и не ропщу – захочешь жить, и не тому научишься и примешь. Потому мне кажется, что сейчас уж совсем и неплохо мы живем. И дай Аллах, чтобы хуже не стало…

И как будто накаркала она. В трудную жизнь семьи внесла свои трагические правки начавшаяся, как гром среди ясного неба, война. Фатхибека, как раз достигшего призывного возраста, мобилизовали в первые же дни, направили в пехотное училище.

Бикбай, как и все, хотел добровольцем уйти на фронт. Но в это время повсюду стали налаживать производства в помощь фронту. В пригороде уральского городка, что недалеко от деревни, где они в то время проживали, наладили работу подсобных цехов завода по производству оружия. Начальник этих цехов, хорошо знавший грамотность Бикбая и его умение найти общий язык с любым человеком, упросил его стать снабженцем и организовал ему бронь.

Забире и Кульзагый тоже пришлось впрячься в эту работу – на заре, покормив детей и оставив их на попечение старших, уходили они на работу в эти цеха. В любую погоду им приходилось идти пешком несколько километров по лесам, весь день впроголодь трудиться и уже в совершенной темноте возвращаться домой. И дома, после всех домашних неотложных дел, времени на сон оставалось совсем мало. Голод, однообразная работа, недосыпание, вечный страх за детей: как они там, голодные, не устроили бы пожар, неумело растапливая печь, не угорели бы – доводили Забиру чуть не до нервных срывов. Выручала все та же неунывающая и практичная Кульзагый. Как-то местные полугородские женщины во время перекура уговорили ее попробовать покурить, мол, успокаивает, чувство голода притупляет, легче становится. Она попробовала. Сначала с непривычки долго кашляла, плевалась, но и вправду – стало легче, и она постепенно втянулась.

Забира же с ужасом смотрела, как Кульзагый наравне со всеми, в компании таких же отчаянных, не раз битых жизнью, рассказывающих с матами через слово разные непристойные истории, с наслаждением курит.

– Как ты можешь брать в рот эту гадость? – возмущалась Забира. – Как мужик, смолишь эти папиросы да вдобавок стала матом ругаться? Разве нам, мусульманкам, можно такое?

– А пахать, как безвольным волам, нам тоже положено? Удел наш, как ты сказала – покорных мусульманских женщин, – кухня, дети и муж. И где все это? Так что приспосабливаться надо к такой жизни. Ведь часть этих женщин через лагеря прошла, посмотри на Глашу, какая она беспардонная, наглая, любого мужика на место поставит. Разговор короткий, через слово мат, но все конкретно и понятно. А ведь она из дворянок, гимназию, говорит, окончила. Но сидела и стала вот такой – лагеря всему научили. И чтобы выжить, нам бы надо у них поучиться.

– Как? Стать такими же, как они?

– Ну не совсем такими. Вот научилась я у них курить и от души выражаться так, как никогда не умела, и легче мне стало. А ты держишь все внутри себя, не умеешь ни возмущаться, ни ругаться, и трудно тебе приходится. Я же вижу, как тебе сейчас тяжело. А знаешь, как тебя между собой наши женщины называют?

– Как?

– «Ентелихенткой» обзывают, да еще с такой издевкой в голосе. Так что давай-ка, Забира, раз нам выпала такая доля, уж не чурайся этой жизни, будь проще. Не держи внутри себя все тяжести, выплескивай наружу! Хочешь, курить научу?

От мысли, что она, как мужики, начнет курить, Забиру воротило. Но с каждым месяцем становилось все труднее и труднее. Ее изящные, длинные и тонкие пальцы, которыми бы только музицировать, огрубели. Теперь она не могла себе и представить, как сядет за ножную швейную машинку «Зингер», купленную по случаю Бикбаем, и начнет шить изящные платья и рубашки, перелицовывать старую одежду. Все, что она кроила и шила, получалось ладным и добротным. И даже приносило небольшую прибыль: сельчанки, прознавшие про ее мастерство, часто обращались к ней и кто за деньги, кто за продукты заказывали шитье.

А сейчас ей под ногти и кожу ладоней забилась несмываемая маслянистая грязь от сортируемых деталей, и как ими кроить и шить? Постепенно режущая уши в первые дни грубая речь работниц стала привычной. И все урезали и урезали рабочие пайки. Оставляя часть положенного пайка детям, Забира ела столько, чтобы только не упасть от бессилия. Хотя Бикбай тоже получал и зарплату, и пайки на работе и еще умудрялся где-то подрабатывать, но все равно двум большим семьям этого не хватало. И так намучившись, Забира поддалась очередным уговорам Кульзагый и, давясь и кашляя, закурила…

От Фатхибека часто приходили письма еще из пехотного училища. Зная, что его новости будут больше интересны Забире, в письмах он обращался в основном к ней. Как-то перед самой отправкой на фронт, после ускоренных командирских курсов, он после всех положенных приветов и расспросов коротко рассказав о том, что скоро ему присвоят звание лейтенанта и отправят воевать, он писал: «Только здесь, оторвавшись от вас, мои родные, я до конца осознал, что такое семья, что такое родные. Если я выживу в этой жестокой войне, то обязательно женюсь на самой красивой девушке. И я очень хотел бы, чтобы она была похожа на вас, моя дорогая женге…»

В конце декабря 1941 года он был назначен командиром стрелкового взвода 88-й стрелковой бригады. В одном из писем, прибыв в часть и приняв взвод, он писал: «Старшина нашей роты – здоровенный и крепкий батыр по имени Урал. Лицом очень похож на казаха. Принял он меня хорошо. Оказался он башкир и говорит, что он из рода Табын. То есть из тех, которых мы пренебрежительно называем – «истеки». И я с удивлением узнал, что у них тоже есть рода, их у них семь, и самый большой и сильный род такой же, как наш – «Кипчак», у них также мужчины должны знать семерых дедов. А мы-то не различаем между собой татар и башкир, всех под одну гребенку называем татарами. А они, оказывается, совсем разные – по обычаям и традициям башкиры ближе к нам, такие же кочевники. Вот и нашу маму все называют татаркой, а нас обзывали татарскими отпрысками. А может, она тоже башкирка? С Уралом очень много по вечерам беседовали и искали различия в словах и речи. И мы смеялись, находя слова, в которых как будто кто-то специально сидел и переделывал – переставлял буквы. Так, у нас собака – ит, а мясо – ет. А у них наоборот: собака – эт, а мясо – ит. Или, отрицая что-либо, мы говорим – олайемез (не так), а у них слово-отрицание – тугел, то есть башкир скажет – улай тугел. Только незнание этих отличий может привести к недопониманию. У них в речи очень много мягких и гортанных звуков, которых нет в нашей».

Фатхибеку очень повезло с сослуживцами. Другом и чуть ли не ординарцем этого старшины был казах из тургайских степей – Берик. Начал он службу еще до войны. Он очень хорошо говорил на русском, а со старшиной Уралом разговаривали то на казахском, то на башкирском. Удивленный этим, Фатхибек у него поинтересовался – когда он так хорошо научился говорить на языке старшины. Оказалось, в начале службы Берику очень не везло из-за незнания русского языка, потому как вырос он в диких степях, помогая отцу пасти отары овец. Учился в казахской школе-интернате, вокруг были одни казахи. Из-за незнания языка он неправильно выполнял команды и потому все время проводил в нарядах вне очереди – мыл полы, чистил картошку на кухне, не высыпался.

Мучился он до тех пор, пока из командировки не вернулся старшина сверхсрочной службы. Он напоминал казаха – широкий бугристый лоб, широкие скулы, но он не обратил никакого внимания на Берика. Как-то этот старшина взял в руки баян и пытался наиграть какую-то явно не русскую мелодию, но у него ничего не получалось. А Берик был искусным домбристом, в районном смотре-конкурсе занял первое место, и в качестве приза ему подарили новенький баян, потому он хорошо освоил этот инструмент. Осмелев, он знаками стал объяснять старшине, что сам играет на баяне. Старшина передал ему баян, и Берик во всю мощь заиграл казахские мелодии. После старшина стал напевать свою мелодию, Берик подобрал этот мотив и заиграл со всеми аккордами и переливами. Вот так, благодаря умению играть на баяне, его жизнь в армии резко переменилась. Везде он стал ходить за старшиной, как ординарец. Они говорили каждый на своем языке и хорошо понимали друг друга. Постепенно старшина научил его русскому языку. Война их тоже не смогла разлучить – всю часть отправили на фронт.

Однажды, в часы затишья между боями, Урал привел бойца из соседней части с какой-то медной трубкой с дырками. Оказалось, он услышал знакомую с детства мелодию. Прислушался – звучит родной курай. Нашел по звукам землянку, а там его земляк в окружении солдат взвода играет на курае. Он с замиранием сердца слушал старинную мелодию «Уралым», а когда музыкант закончил, не удержался – чуть не задушил его в объятиях. Это был Сабир, башкир из рода Усерген. Урал попросил его сыграть друзьям на курае. Сабир набрал полную грудь воздуха, приставил трубку к зубам, сверху прикрыл губой и стал дуть, перебирая пальцами по дыркам на трубке. И неожиданно из простой медной трубки полилась волшебная, завораживающая мелодия…

Оказалось, Сабир добыл из подбитого немецкого самолета медную трубку, служившую бензопроводом. По установившимся в веках меркам обрезал ее и напильником расточил отверстия – вот тебе и курай в условиях войны! Хоть и не такой чистый звук, как у настоящего курая, но зато не треснет и не сломается. Сабир стал частым гостем землянки, к нему с баяном стал присоединяться и Берик, получался импровизированный концерт. Только об одном жалел Берик, что нет у него с собой домбры и что из запчастей подбитого самолета ее не сделаешь…

К концу сорок второго года письма от Фатхибека иссякли…

2

Эхо проклятой войны, людское горе вокруг, работа до голодного обморока в подсобных цехах завода окончательно изменили Забиру. Струны ее когда-то восприимчивых ко всему нервов натянулись так, что, казалось, обрати она внимание на еще чье-то горе и прими участие, так они тут же лопнут. Постепенно пришло не то что равнодушие, а простое, отстраненное приятие всех вызванных войной бед и горестей. Казалось, иначе и невозможно. Прежний мир с отцом – надежным и умным, когда ни о чем насущном не нужно было думать, обрушился, мысли о чем-то возвышенном, непонятном и недосягаемом теперь ей казались пустыми и никчемными.

Весь мир Забиры сузился до ежедневного подъема ни свет ни заря, вечных мучительных вопросов: чем кормить детей, чтобы не умерли с голоду, как не опоздать на работу, как выполнить дневную норму, иначе по законам военного времени может последовать и наказание. Дотащиться до дома и не умереть от тоски и безысходности, видя голодные глаза детей и их тощие тельца. Все это время она чувствовала на всем холодное дыхание тех студеных, ледяных гор.

Приближение победы, когда наши войска прогнали фашистов от границ Родины и стремительно шли к их логову, прибавило уверенности, стало немного веселее. Но в это время трудившийся до изнеможения Бикбай, после того как Искандер, как и опасались, оказался за решеткой (его увезли еще больше набычившегося и хмурого), стал часто выпивать и надолго отлучаться из дома. Оставшаяся без мужа Кульзагый, давно готовая к этому, сильно и не горевала, ее больше волновало поведение Бикбая.

– Забира, почему ты молчишь? Ведь видно же, что он стал гулять. Смотри, сколько вокруг одиноких баб, они же сами вешаются ему на шею. Конечно, каков красавец! Вот попадется ему баба пошустрее и горячее тебя, и бросит он вас. И что будешь делать с тремя-то детишками?!

Все это видела и понимала Забира, но не могла опускаться до скандалов и склок с этими бабами, хотя сельчанки вовсе не щадили ее самолюбия. То одна, то другая при встрече старались с особым смаком рассказать ей, с кем и когда видели ее Петра, так называли Бикбая все местные. А сами блудницы смотрели на нее с издевкой, с чувством превосходства, и за ее спиной шептались, мол, такая тихая и смирная, что не может своего мужа рядом удержать, ну и поделом ей! Не могла она им так отвечать, помня песню-наставление отца:

 Хоть и созданы мы любовью Божиею,Но не все в этой жизни от любви,Ты найдешь свою опору, о дочь моя,Только держись ты светлой стороны.  

Как-то под вечер в один из выходных дней Забира шла по селу. Бикбай, не сказав ни слова, куда-то запропастился, дети были под присмотром Кульзагый, и Забира шла, обходя весенние лужи и грязь на дороге, потерянная и опустошенная. Ей казалось, что мир напрочь забыл о ней, что она никому не нужна, да и ей ничего не нужно, шла, ни о чем не думая. Злости не было. Было ощущение того, что ее жизнь в какой-то момент замерла, остановилась, повисла над пустотой. Все время казалось, что вот-вот сейчас завертится все по-новому, появится ее отец – живой и невредимый, и все будет как раньше – хорошо, уютно и сытно. Но… Все так же перед ее глазами мельтешили серые, обветшалые деревянные дома с прохудившимися крышами, завалившимися заборами – неродные, опостылевшие селения.

И тут еще эти чужие, коварные, вероломные женщины, бесстыдно пялящиеся на ее Бикбая. Не успела она так подумать, как из-за поворота выплыла одна из них – Полина, первая красавица села – броская, рыжая. Казалось, что никакой голод, изнуряющий труд не способны загубить красивую полноту ее тела. Она вся светилась женской притягательной силой, наповал сражающей мужчин. Вдруг остановилась за несколько шагов до Забиры и стала в упор и нагло ее рассматривать. Забира тоже невольно остановилась и стала смотреть на нее.

Полина сначала глядела с напущенной издевкой, Забира ежилась под ее взглядом, но почему-то не опустила привычно глаз, в ней вдруг проснулась женщина-хозяйка, мать троих детей, которым нужен отец, и она должна его отстоять. И исчезла с лица Полины наглая ухмылка. А в душе Забиры проснулось воспоминание о рано ушедшей подруге Тане – рыжие волосы, броская красота и добродушная улыбка, – вид Полины воскресил в памяти студенческую подругу Таню.

– Зоя, здравствуй! Айда-ко ко мне, чайку попьем да посудачим…

И Забира, хоть дом Полины был не по пути, от зыбкого желания хоть что-то прояснить покорно пошла за ней. Всю дорогу они молчали. Войдя в небольшой, но опрятный дом, Забира сразу обратила внимание на кровать с металлическим изголовьем с бронзовыми набалдашниками. На кровати высились пышные подушки под ажурными покрывалами. Невольно представив мужа на этой кровати, Забира брезгливо отвела глаза и, увидев, как Полина быстро собрала на стол еду и поставила початую бутылку водки, не дожидаясь уговоров, села за стол. На кровать старалась не глядеть.

Война, всеобщее горе научили и ее иногда прикладываться к спиртному. Она молча взяла налитый наполовину стакан, отпила, выдохнула, закусила полузасохшей краюхой хлеба с луком. Полина положила на стол пачку «Беломора». Они посидела молча. Полина заговорила:

– Зоя, мне-кась шибко срамно на душе стало. Узрела тебя, потерянну, на улице, так подумала – вот щас и ты начнешь, как все бабы, поливать меня грязью. Я ведь помои эти заслужила, но ты шла вся такая смурная, что мне шибко стало стыдно…

Полина достала папиросу, привычно помяла, по-мужски дунула в гильзу, примяла ее кончик крест-накрест, чиркнув спичкой, закурила и протянула горящую спичку Забире. Та тоже выцепила из пачки папиросину и на последнем пламени потухающей спички успела прикурить.

– Я ведь нонче только така-то, не век была гулящей-то, – разливая водку, вдруг неожиданно, прикрыв рот, хохотнула Полина, совсем уж еще раз напомнив подругу Таню. – Эко ж я гогочу-то? Ведь все гулящи-то так и рассказывут свое сокровенно-то. Слыхала-ко я это не раз. Но вот сама стала изливать тебе душу именно с этого – я не всегда была такой. Хотя в этом есть своя правда: давеча мы все были святыми-то…

Почти голодная Забира быстро хмелела. Дым от едкой папиросы ел глаза, но чувство голода все больше и больше требовало спасительных затяжек. Она уже не отводила глаз от ослепительно-белой кровати, молча и отрешенно слушала излияния хозяйки дома…

– Росла-то я, Зоя, в деревне. Как вишь, Бог-то не обделил меня телом – вона я кака: все там, где должно-сь быть. Чистый деревенский дух, много робила по дому и по двору, летом купалась в студеной реке, и потому ни голод, ни нужда тех лет не смогли меня сломить-то, не захирела я. С самого детства росла бесшабашной, неугомонной – озорничала. Шныряла по деревне босая, не чувствуя усталости, все мне было шибко интересно, про всех все ведала. Но вот когда стали набухать-то да бугриться и выпирать из-под блузки груди-то и когда стали неинтересными игры с пацанами-погодками, я почувствовала како-то томление тела, будто захворала. Стала вспыльчивой, незнамо че думаю-то, че делаю. Да все мы, бабы, прошли через этось, сама знашь. Со временем я докумекала, что уж очень мне хочется ласк мужицких, аж невмоготу, дурно чуть не до смерти от этого-то. Ночью сны нехорошие, просыпалась в поту, и аж голова трескатся…

Забира, не привыкшая к таким откровениям, сама краснела и стыдилась того, о чем говорила Полина. Да, она тоже мечтала о своем джигите. Когда Таня встречалась с курсантом и доверительно рассказывала, что испытывает, когда они обнимаются и целуются, Забиру тоже слегка лихорадило, она смущалась, но чтобы так уж совсем безумно жаждать мужчину? У нее такого не было… А разомлевшая и вся ушедшая в воспоминания Полина все больше и больше откровенничала:

– На своих малахольных робят-погодков я внимание обращать-то перестала, хоть они, видя, какой я баской стала, пытались с похабными шуточками заигрывать да приставать, но я им такой натакалась давать отпор, что они разом убирались. А я все шибче стала заглядываться на взрослых мужиков. Мне по нраву стали их коренастые, сильные руки, их блудливый взгляд. Они буровят меня глазами, и это меня сильно возбуждат. И вот однажды случилось то, че и должно было случиться-то…

Тут Полина замолчала, резким движением затушила папиросу в полной окурков жестяной банке из-под консервов, налила водки. Чокнулись, выпили. Забира, непривычная к таким откровениям, хотела встать и уйти, но ноги стали совсем ватными, навалились усталость и равнодушие.

– Жил у нас в деревне крепкой да ладный хозяин, отец трех робятишек – мал мала меньше, хороший семьянин Анатолий. Толя-морячок называть-то его все стали, служил-то он в морфлоте, и всем казалося, что к его телу так и приросла поношенная тельняшка. Видный был мужичонок, много не болтат, все по делу, хорошо робит. И так пошло-то, что нас отправили с ним на подводе на дальние выпасы – харчи им подвезти да попутно справить другие поручения председателя. Должны были ехать-то втроем, но третья-то – то ли захворала, то ли не захотела трястися на наших колдобинах да кормить комаров со слепнями. Поначалу, оставшись наедине с мужичком, я оробела. Едем – я молчу, да и он ничего не говорит. А о чем ему толковать с еще не знавшей жизни девахой? Но на обратной дороге-то как будто в меня бес вселился – я стала, как полоумная, тарахтеть о чем попало, задевать его. Все мое женское естество будто взбунтовалося, и невмоготу мне вовсе. Я стала отпускать всякую похабщину, намеки… Я же поперешная.

Толя-морячок все так же молча оглядыватся на меня и осуждающе качат головой, ухмылятся. Но, видно, и в нем эта поездка с дурной девахой по затененным и глухим лесочкам, где в округе-то на пять-семь верст нет ни души, тоже раздухарила мужика. Он отшучиватся и так же бойко отвечат на мои нападки. И видать, не выдержал он – круто завернул телегу в лес. Как соскочит он с телеги-то, быстро привязал лошадь к кустарнику да прямиком коршуном на меня… Я только почувствовала острую боль и непонятно еще что. Я уже молча лежу на телеге, до конца не пойму, че творится; и не знамо куда это он меня везет-то без дороги: кустарники то и дело задевают меня, ветки хлещут, путаются в колесах телеги. Наконец он останавливат лошадь и командует: «Айда купаться».

Я слезла с телеги и стою как вкопанная, незнамо, че делать-то. А он подошел, приобнял меня и ласково говорит:

– Не стесняйся меня, уже все позади – ты бабой стала, а я пока твой мужик. Нам надо охолонуться. – И стал меня раздевать, а я и не противлюсь.

Мы вместе искупались. Он ласкат меня в воде, окатыват водой, нежно гладит мои соски, а выйдя на берег, еще раз завладел мною, но теперь без спешки – умело ласкат, щадит мою неопытность-то. И только тогда я поняла, что впервые в жизни испытываю неземное блаженство, и, осмелев, стала шептать: «Дядь Толь, дядь Толь… Мне никогда в жизни не было так хорошо…»

Полина смяла и выкинула в топку печи опустевшую пачку «Беломора», достала с кухонной полки новую, ловко надорвала, выбила из пачки пару папирос, одну протянула Забире, отхлебнула водки.

– Потом мы стали тайком встречаться. О, как я шибко хотела этих встреч! Он неторопливо поучат меня всем премудростям постельных ласк. Я была хорошей ученицей, тело мое словно для этого и уродилось. Но он все время повторял: «Поля, Полюшка, не смей в меня влюбляться, я женат. Очень люблю свою жену и детей, никогда их не брошу. Каюсь в содеянном, не удержался я тогда, голова закружилась от близости с такой ягодкой, да и видел я, как ты жаждешь этого же, вот и не удержался… Но я научу тебя всему так, что любой мужичок станет рабом в твоей охапке». Всем нашим тайным, греховным встречам положила конец эта треклятая война. Его призвали, и он, успев доблестно повоевать, потонул на своем боевом катере где-то в водах Балтики… Давай, Зоя, помянем всех наших мужиков-то, настоящих солдат, погибших, защищая нас…

Отхлебнув горькую, они молча посидели. За окном уже смеркалось. Полина растопила печку, по комнате запрыгали красные отсветы от пляшущих язычков пламени в печи. Хозяйка долила остатки водки, опять закурили.

– Потом я, чтоб не сдохнуть от тоски-то, вышла замуж-то за мужичка, не стоившего и ноготочка Анатолия. А потом – мужики, мужики: один – лучше, другой – хуже. Лишь бы не сжег меня саму тот жар, который пылат во мне, так умело зажженный Толей-морячком. К чему я все это рассказывать-то стала, Зоя? Настоящие мужики, они такие, как Толя-морячок. Они могут себе позволить шалости, на то они, поганцы, и мужики. Любят-то они сладенькое и, глупые, почему-то думают, что другая, не своя – слаще, потому их тянет к чужим бабам. Ненастоящие мужики начинают открыто гулять налево-направо и при этом еще и издеваться над своими бабами. А настоящие хоть и не святые, но свою семью никогда не бросят, не обидят, не принесут в дом грязь от нас, от падших. Таков и твой Петр, Зоя. Баской он у тебя, настоящий. Каждая баба готова быть евойной, да и каждую он и сам уговорит своими сладкими речами. Но он любит тебя и детей. И все сделат для вас. Ты мудрая баба-то, я ж вижу. Не обижайся на него. Пойми и прости его…

По дороге домой Забира, почему-то вспомнив слова Полины: «Любят-то они сладенькое и, глупые, почему-то думат, что другая, не своя – слаще…», совсем не к месту вспомнила кое-что из детства. Было ей лет восемь-девять, когда отца направили в Кызыл-Орду руководить торговыми учреждениями. Жили они за городом, в домах бывших баев, утопавших в садах, полных яблонь, груш и других фруктовых деревьев. «Сейчас бы хоть одно яблоко из этого сада, размером с детскую голову, – с тоской подумала Забира. – Семью можно было бы накормить…» А тогда, гуляя по буквально «райскому» саду, где ветви яблонь ломались от груза плодов, где груши, сливы, вишня, грецкие орехи росли и поспевали так, что только и знай собирать урожай, она увидела, как в соседнем саду, чуть касаясь забора, растет слива, вся усеянная сочными плодами. Они так смачно переливались на солнце всеми цветами от темно-фиолетового до красно-бордового, так манили, что ей захотелось именно этих слив. Хотя в их саду, да и дома в вазе, высились горы таких же.

И она, кое-как взобравшись на забор, чуть не падая, царапая руки, с трудом дотянулась до них, сорвала одну… и тут за забором увидела улыбающегося дяденьку. Поймав ее взгляд, он шутливо нахмурил брови и погрозил ей пальцем. У Забиры от стыда чуть не остановилось сердце, и она, не помня как, спрыгнула с забора, больно ударившись коленом об пенек срубленной яблони, стремглав побежала в дом. А вечером этот же дяденька принес им в дом целую корзину этих слив со словами: «Сосед, оказывается, вашей дочери очень нравятся наши сливы. Пусть она наестся ими всласть».

«Так, значит, и мужикам нашим, как и мне тогда, кажется, что чужое слаще, – смешные…» – думала Забира. В ее хмельной голове, созданная ее богатым воображением, проявилась картинка: мужики, как она тогда, взобравшись на забор, тянутся к деревьям, а на них сидят голые женщины с пышными и сладкими грудями, призывно улыбаются и тянут руки к мужикам… Эта картинка вызвала у Забиры истерический смех, и она, остановившись в безлюдном переулке, долго хохотала взахлеб, пока смех не перешел в слезы. И дальше всю дорогу в ее ушах звучали слова из песни отца: «Держись ты светлой стороны, держись ты светлой стороны…»

Закончилась война, пришла долгожданная победа. Все майские дни запомнились Забире сплошными праздниками, хоть и горькими – со слезами, тревожным ожиданием родных и близких, но все равно праздниками. Давно закончилась работа в цеху, а женщины по привычке приходили туда – за эти годы почти породнились, хотели вместе радоваться. Забира и Бикбай все эти годы не переставали ждать вестей от Фатхибека. Особенно переживал Бикбай – Искандер сидел, а вот Фатхибек, может, все-таки жив, вернется… Со временем цех за ненадобностью закрыли, и Бикбай решил заняться привычным делом: нанялись они пасти колхозный скот на дальнем летнем выпасе.

Однажды Бикбай принес из поездки в правление колхоза, вместе с остальной почтой, довольно истрепанный, синеющий множеством штемпелей-перенаправлений конверт. Не дожидаясь вечернего чая, Бикбай раскрыл загадочное письмо и при свете керосиновой лампы стал читать: «Здравствуйте, братья и родные нашего командира роты, лейтенанта Фатхибека Исмагамбетова! Пишет вам старшина роты Урал Аллаяров». Бикбай разволновался, закурил папиросу и непривычно глухим голосом произнес:

– Вот и дождались мы весточки от Фатхибека. Братишка, что с тобой, жив ли ты? Не могу я дальше читать… Прочитай ты, Забира.

Забира отложила готовку ужина, вытерла руки тряпицей, присела рядом: «…пишет вам старшина роты Урал Аллаяров. Мы вместе воевали. Ваш брат был очень умным и смелым командиром и потому, начав службу командиром взвода, быстро заменил погибшего командира роты…»

– Как был, почему был? – задрожала голосом Забира.

Отложила письмо и уставилась на Бикбая, они помолчали.

– Да уж читай дальше, не томи.

«Хоть и молод он был, но разумен. Зря бойцами не рисковал, принимал правильные решения и умно руководил нами, грамотным очень был. Все его уважали за справедливость. Я же любил его, как братишку, я башкир, а ведь мы братья, и это мы поняли в затишьях между боями за долгими разговорами о судьбах наших народов. Вы можете гордиться вашим братишкой – он не прятался за наши спины, потому и погиб…»

Забира от горя, перехватившего дыхание, судорожно смахивая навернувшиеся слезы, замолчала. У низко склонившего над столом голову Бикбая затряслись плечи, он стал неуклюже кулаками растирать слезы и глушить рыдания – за всю совместную жизнь она первый раз видела его плачущим.

Из рассказа Урала выходило, что рота получила приказ охранять мост, через который должен был пройти наш танковый корпус. Успех наступления решала сохранность этого моста, фашисты волна за волной гнали и танки, и пехоту – мост им тоже был нужен целым. Рота Фатхибека попала на острие атаки фашистов. Грамотно защищаясь, они отбили несколько накатов, но силы таяли, заканчивались боеприпасы. В особенно тяжелое положение попал третий взвод: если он не выстоит, то линия обороны развалится, открывая прямой путь к мосту. Командир понял, что взводу нужно дать передышку и возможность выровнять ряды, пополнить боеприпасы. Фатхибек собрал все резервы роты и сам повел их в отвлекающую, фланговую, через лес, в гущу фашистов, в явно смертельную атаку… Третий взвод за это время оправился и выстоял, и мост остался за нашими. Из-за дыма от разрывов и леса они не увидели, что там произошло, но поняли, что все бросившиеся в атаку под командой Фатхибека погибли. Тело его так и не нашли, и потому во всех списках он числится пропавшим без вести…

Дальше Урал писал: «Как только закончился последний бой нашего ротного, наши танки пошли в атаку, смяли фашистов, и рота пошла следом. Место, где погиб Фатхибек, было изрыто как немецкими, так и нашими танками и снарядами, и нам похоронить было уже некого. Ваш адрес я нашел в его вещах, давно хотел написать, да все не удавалось. Но вот в апреле сорок пятого попал в госпиталь и нашел для этого время. Он все время вспоминал о вас, рассказывал историю своего рода. Простите за тяжелую весть, которую я вам написал, но я думаю, это лучше, чем быть в неведении. Гордитесь им, он был настоящим ротным и погиб как настоящий, храбрый воин».

Годы после войны запомнились Забире круговоротом сезонов, связанных с уходом за скотиной. Все душное, зеленое лето Бикбай со старшим сыном Муратом пас коров. Забира с Кульзагый и с подросшими дочерями доила их, молоко перерабатывали в сметану, масло, творог. Доила кобыл для кумыса. Желтой осенью муж перегонял стада для забоя. Костяк стада оставался в колхозе на зимовку, и весной опять с новым приплодом стада паслись на прилежащих лесных пастбищах.

Голод сорок шестого года семья Бикбая перенесла без особых потерь, но труд до изнеможения во время войны, постоянное недоедание дали свои результаты – дети рождались и сразу умирали. В сорок девятом семья жила в совершенно безлюдных выпасах, пасла скот колхоза. Когда Забире в очередной раз пришла пора рожать, почему-то рядом не было ни Бикбая, ни Кульзагый, лишь дети обеих семей. Чувствуя, что скоро роды, Забира и старшие дети кое-как запрягли лошадь, и, оставив хозяйство на старших, она поехала с младшими в село, где была больница. Но не доехала, боли усилились, а вокруг темный лес – что делать? Дети малы, ничем помочь не смогут.

Чуть ли не теряя сознание, она увидела за поворотом несколько домиков, завернула в первый попавшийся, кое-как слезла с телеги. Вышедшая навстречу старуха сразу все поняла. Чтобы дети не замерзли, завела их в дом. Домик маленький, без перегородок. Чтобы дети не видели мучений матери, старуха спустила Забиру в просторный подпол и там приняла роды – родился мальчик. Назвали его Угланом. Если старший, Мурат, был отцовским любимчиком и баловнем и особого интереса к лесу, к лошадям не проявлял, то Углан рос полностью лесным, стал первым помощником отца, перенял его ремесла и полюбил рыбалку, охоту, пас на лошади скот. Видя интерес сына к лесным промыслам, Бикбай подарил ему ружье. С тех пор охота и рыбалка стали излюбленными занятиями сына.

3

После вынужденного переезда из казахстанских степей в зауральские земли как в Свердловской, так и в Курганской областях не осталось, наверное, ни одного района и крупных сел, где бы не бывал Бикбай. Бесчисленные переезды, поездки по поручениям колхозов, работа снабженцем при подсобном производстве военного завода – маленькие путешествия следовали одно за другим.

Еще в Свердловской области Бикбай обратил внимание на то, что очень здесь много сел, рек и озер с тюркскими названиями. Он понимал их без перевода. Как-то ему объяснили, что это башкирские названия, так как раньше эти земли принадлежали башкирам. Но Бикбай не понимал, почему эти земли так далеко от самой Башкирии. Особенно здесь, в Курганской области. Названия деревень – Танрыкулово, Сулейманово, Куйбаково, Ильясово, Гаитово, Юламаново – были чисто башкирскими.

Башкирские деревни можно было отличить издалека по пасущимся вокруг лошадям, стаям гусей и уток и по простым хозяйственным постройкам. В одну из таких поездок Бикбаю пришлось заночевать в доме старца Абдуллы.

Хозяин небольшого дома, хоть и трудные были времена, нашел, чем угостить Бикбая. Его расторопная жена выложила на стол еду, почти не отличающуюся от казахской. В большой миске в центре стола куски вареного мяса, в зависимости от времени года разного: осенью после забоя в основном говядина, редко и по праздникам из-за вкуса и ценности – конина, в межсезонье – баранина. По тарелкам разлит жирный бульон с картошкой и лапшой. Лапша, как и у казахов, – тукмас. Бульон они также приправляют курутом. Его башкиры готовят по-другому. Если казахи этот продукт называют курт и делают небольших размеров – чуть меньше куриного яйца – и сушат на солнце, то башкиры это называют курутом, делают его побольше – размером с кулак – и коптят на дыму. Дым полностью высушивает творожную массу и придает куруту особенный вкус. И если казахский курт становится жестким, то башкирский более порист, легко разгрызается, и его, измельчив, можно добавлять в бульон.

Сытно поужинав, мужчины за чаем завели задушевный разговор о быте, о хозяйстве, о семьях. И Бикбай, увидев в хозяине мудрого и сведущего человека, решил задать ему вопрос, давно его мучивший:

– А скажи мне, Абдулла, почему вы, башкиры, оказались так далеко от своих земель? Вас что, выгнали оттуда или сами сбежали?

На что Абдулла, вежливо улыбнувшись, помолчал и, с наслаждением потягивая чай, начал свой рассказ:

– Никто нас не выгонял, дорогой, и мы ниоткуда не сбежали. Здесь жили наши предки, эти наши земли – вотчина ялан-катайцев[21] и сарт-калмаков. А рода Табын и Айли в наших землях пришлые. Их называют припущенниками, то есть их впустили на наши земли. Но у этих родов есть вотчины и на своих территориях. И жили мы вместе со всеми родами башкир, также вместе воевали за царя.

– Но как же так получилось, что вы сейчас совсем далеко от самой автономной Башкирии?

– А это произошло после революции. Может, слышал ты про сейчас так называемого врага народа Заки Валидова? Про него не положено говорить, но тебе я доверюсь, так как понимаю, что и ты не по своей воле живешь не на родной земле, не среди своих сородичей и потому умеешь держать язык за зубами. – Помолчав, внимательно посмотрев прямо в глаза Бикбая и выдержав паузу, он продолжил: – Так вот, этот самый «враг народа» хотел объединить всех тюрков в одно государство. Но сначала для того, чтобы установить истинно башкирскую власть, собрал Всебашкирское войско и стал воевать за свободу своего народа. И от наших родов в его войска ушли почти тысяча самых лучших парней и мужчин.

– Да, знаю я эту историю. Он был связан с нашими алашординцами, которые сейчас также стали «врагами народа». Они вместе хотели создать евразийское тюркское государство.

– Да, да. Тогда вся передовая интеллигенция объединилась, и все пострадали в конце тридцатых. Так вот, когда валидовцы перешли на сторону красных, то красные увидели, какая это опасная силища, и если надо, то она в любое время могла повернуть против Советов. Поэтому их расформировали и бросили на самые опасные участки Гражданской войны. Там почти все и полегли.

Сначала по решению Башкирской автономной республики мы входили в их состав. Но когда Советы стали делить земли по автономиям да областям – наши рода отнесли к Челябинской и Курганской областям. Так же проще, как всегда, сам знаешь девиз повелителей – разделяй и властвуй. Вот и остались мы без связей с большой родиной, осиротели мы. До нас здесь никому дела нет, сами выживаем, и теперь уже получается, что мы чужаки на родных землях. Теперь численность башкир в самой республике стала поменьше, и территория меньше. А представь, если бы к Башкирии отнесли, как и было положено, все земли, где они проживали, то в нее вошли бы: на севере часть Свердловской, с востока Челябинской и Курганской, на юге часть Оренбургской и на западе часть Самарской областей – во силища! А что сейчас – от наших земель осталась только половина в автономии. И если посмотреть на карту, то увидим, что Башкирию от Казахстана отделяет лишь узкая полоса Оренбургской области и такая же узенькая полоса Челябинской области, хотя это земли башкир.

– Знаю я и эту историю, земли моих предков как раз граничили с вашими. Ведь раньше между нами была естественная граница – река Яик, а по-нынешнему Урал. И если башкир умыкнул невесту-казашку и смог переправиться через Яик, то она становилась его добычей. Или казах совершил барымту, угнал скот башкир, смог переправиться через реку, то все, это его добыча. Ну а если попался до реки, то пощады не жди.

– Да, правду ты говоришь. А эти границы сделали из политических соображений – без границ с союзными республиками Башкирия не может претендовать на статус союзной, стать самостоятельной, как хотел Заки Валидов. И еще один пример – город Миасс знаешь?

– Конечно, бывал там по делам завода.

– Так вот, Миасс – это русское название, а на башкирском эту местность с селением называли «мейес». В переводе с башкирского «печь, печка». Это потому, что раньше там стояли медеплавильные печи башкир. Вот так вот, и таких примеров много, друг!

Еще одна встреча и вынужденная ночевка поразила Бикбая. В одном поселке он неожиданно встретил узбека. Разговорились, и, так как дело было к ночи, узбек Фархот, так он себя назвал, пригласил Бикбая на ночлег.

Еще большее его удивление вызвала встретившая их в уютном доме жена Фархота – большеглазая, светлая, красивая и фигуристая… украинка.

– Знакомьтесь – моя благоверная жена Роксана, а это наш гость с ночевкой – казах Бикбай.

Из-за занавески в большой комнате, вызвав еще большее удивление, выглянули две девочки. Одна, постарше, вылитый отец – чернобровая, смуглая, глаза-бусинки, волосы черные и густые. Вторая, помладше, – светлая, голубоглазая блондинка. Боясь невзначай обидеть хозяев неудобными вопросами, Бикбай не выдал своего удивления, а за вкусным пловом, приготовленным хозяйкой, терпеливо ждал, пока Фархот сам расскажет свою историю. Так и случилось – когда Роксана после чая прибрала со стола и девочки, весело переговариваясь, ушли в большую половину дома учить уроки, Фархот начал свой рассказ:

– Вижу, удивлен ты, встретив меня здесь, и семья моя для тебя необычна. Да, так получилось, так Всевышний распорядился… На войне все это случилось, на земле украинской – мина рядом разорвалась, меня откинуло и засыпало землей. Наши ушли, и когда пришел в себя, то вокруг никого не было. То ли вперед они рванули, давя фашистов, то ли отступили. Я кое-как вылез из-под навалившегося украинского чернозема, и куда мне податься – где враги, где наши – все перемешалось. Самое страшное на войне, сам знаешь, – попасть в плен. Вот так наши и попадались – раненые, без сознания, а их наши в предатели записывали. И потому не дай Аллах такому случиться. Лучше смерть со своими, на глазах у своих, чем этот позор и погибель в неизвестности.

Ну и вот, забрал я у мертвого бойца гранату и пополз в сторону леса. Думаю – попадусь немцам, и если буду в сознании, то взорву себя вместе с ними. А в лесок – чтобы укрыться. Ползу, истекаю кровью. Держусь из последних сил, лишь бы не потерять сознание. Дополз до леса, а там виднеется чудом уцелевшая хата. Думаю, что если пустая, то хоть крыша будет над головой. Доползти-то дополз, но сказалась потеря крови – вырубился прямо у плетня…

Очнулся в сарае, укрытый соломой, перевязанный, отмытый от крови. А потом, как в сказке, является передо мной красавица – моя юная Роксана, моя спасительница…

Несмотря на то, что прошло столько лет, Бикбай заметил, как дрогнул голос Фархота и увлажнились глаза. Он с непередаваемым теплом посмотрел на жену, та, возящаяся у печки, как будто почувствовав его взгляд, обернулась и ответила улыбкой и таким же полным любви взглядом. По телу Бикбая аж пробежала дрожь – никогда он не видел такого выражения тепла, любви и преданности.

– Оказалось, что и она пряталась от фашистов в этом сарае, в вырытом тайнике. Выходила в затишье к старым родителям, которых фашисты пощадили. И вот она нашла меня у плетня, и не знаю, откуда у нее взялись силы, перетащила меня в сарай, перевязала, укрыла на случай, если нагрянут немцы. Но слава Аллаху, немцев прогнали, пришли наши, и с ними Роксана отвезла меня в госпиталь. Так как рук не хватало, ей разрешили остаться рядом со мной… Ну а когда я встал на ноги, она стала выводить меня на прогулки. Смешным было наше общение – я плохо говорю на русском, она говорит чисто на украинском. И нашим общим языком стал ломаный, понятный только нам русский язык.

Ну и понятное дело – я не мог не влюбиться в такую красавицу. Но что она во мне нашла? – озорно посмотрев на приблизившуюся со своими хлопотами к столу Роксану, сказал Фарход.

– Ишь, шо нашла. Шо надо, то и нашла! – игриво махнув в сторону мужа полотенчиком, заворковала сладким голосом хозяйка. – Не слухайте вы его, он вам такого нагутарит! Та он мне с первого взгляду лег на душу, еще у плетня ничком лежащий. Чернявый красавчик! Таких хлопцев та у нас в хуторах и не видала. А какой душевный оказался!

– Так вот, – продолжил довольный признанием жены Фархот, – за месяц, пока я лечился, мы стали одним целым, не могли и минуты друг без друга. Я дышать без нее не мог, и потому мы решили пожениться. Написал я письмо домой, мол, так и так, женюсь я на своей спасительнице, но только она украинка, мол, прошу вашего благословления, и мы с ней приедем домой… Долго не было ответа, но я знал, что ответит мой отец – человек твердых взглядов на семейную жизнь, человек еще старой закваски, всю жизнь проживший в своем кишлаке и день и ночь гнувший спину на знойных полях, расчищая арыки. Письмо было коротким и жестким: женишься на иноверке, домой не приезжай… И что нам делать, куда подаваться? Вот-вот меня должны выписать из госпиталя, война уже заканчивалась, и меня списали по ранению. И решил я тогда написать письмо своему закадычному другу Ерофею, мол, как быть, отец от нас отказался, деваться нам некуда. И Ерофей тут же предложил поехать в его деревню, мол, отцовский дом пустует, будем жить рядом, соседями, и дал свой адрес, написал семье о нас. Вот так мы здесь и оказались. Только погиб Ерофей под Берлином, перед самой победой погиб. Вот теперь мы и его семье помогаем, дружно живем.

– Да-а-а-а, досталось вам. Не жалеете о месте своего обитания? Ведь здесь не Украина с плодородной землей и климатом и не Узбекистан с райскими плодами и фруктами?

– Конечно, но в труде можно и свой климат создать. Выращиваем все, что здесь земля и погода позволяет. Но самое главное – мы вместе, и дочки наши растут счастливыми…

– Спасибо вам, дорогие хозяева. Давно не ел такого вкусного плова. «В дружном доме и вся еда вкусная», – говорится у нас. Дружная и красивая у вас семья. Дай Аллах процветания вашему дому!

Как-то зимним вечером, когда меньше хлопот со скотиной во дворе и потому много свободного времени, к Бикбаю подошла дочь Неля – ученица старших классов.

– Пап, смотри, какую книгу я в библиотеке взяла, здесь в части, называемой «Волчата», есть про баев Есмагамбета и его отца Макыша, – сказала она, протянув ему книгу в коричневой обложке с закладкой на нужной страничке. – Уж не про наших ли это дедов?

– Сабит Муканов, – прочитал Бикбай, щурясь: в последнее время зрение сильно подводило. – «Школа жизни»… Ба, никак это тот самый батрак-грамотей, Сабит – сын Мукана!

– Вы знали его? – удивилась Неля.

– Как же не знать, он батрачил у нас. Я еще мальчиком был, и мы с ним близко познакомились. Ты смотри-ка, добился своего – все книги читал и писал на листочках. Говорил – наверное, зря я все это, мол, кто же обратит внимание на писанину бедного юноши. А смотри-ка – советская власть обратила внимание. Значит, выучился.

– Да, он очень много уже книг написал, я читала его биографию. Пишут, что он классик казахской и советской литературы, писатель-академик, депутат Верховного Совета Казахской ССР, лауреат многих премий. Его первая изданная поэма «Көңілім» – «Думы».

Услышав это, Бикбай усмехнулся, вспомнил, как Сабит говорил об этой поэме.

– Потом он написал поэмы «Свобода», «Смерть Жумаша», и самая известная у него поэма «Сулушаш». Также он автор повестей «Темиртас», «Сырдарья», «Ботагоз», и вот этот автобиографический роман-трилогия «Школа жизни».

Бикбай открыл титульный лист, стал вчитываться. Книга вторая, «Юность», авторизированный перевод с казахского Ивана Шухова, год издания 1952. Противоречивые мысли зароились в голове Бикбая. Первое – это был горячий привет из его детства. Он вспомнил вечера в раздольных степях, запах ковыля, треск костра и освещенное этим костром взволнованное лицо тогда еще юноши Сабита. Его рассказы и его страстное желание вырваться из нужды, выучиться, читать и писать. И второе – как же изменила их жизни эта революция – из всего, чем владел его отец, ничего не осталось, а бедный, безродный Сабит теперь почитаемый в стране писатель, пользующийся всеми благами, предоставленными ему советской властью.

– И если, ты говоришь, там про Есмагамбета и его отца Макыша, то, значит, точно про наших…

После ужина Неля села к лампе и стала громко и выразительно читать вслух. Остальные слушали, пристроившись кому где удобно – Забира за починкой рубашки Углана, Ания стала перебирать гречку, Углан у печки что-то строгал, еще маленькая Гульнара возилась с игрушками, в колыбели дремала новорожденная Бибижамал.

– «…Я отложил поездку на несколько дней. И как раз в это время до меня дошел слух, что к одному из моих земляков, Ахмету Тышканбаеву, приехал Есмагамбет, сын Макыша, крупнейшего в наших краях бая.

Однажды разговор о приезде Есмагамбета зашел в присутствии Нуртазы[22].

– Откуда же он прибыл?

– Из Петропавловска, говорят.

– По делам, значит?

– Да. Слышали, будет назначать председателей аульских и волостных ревкомов.

– Хорошая новость, очень приятная новость! – обрадовался Нуртаза.

– Почему же это приятная? – удивился я.

– А как же? Тут все болтали, будто советская власть презирает баев, – с достоинством заговорил Нуртаза, – а ведь Есмагамбет – сын Макыша! Кто в нашем краю богаче его? И уж если его красные взяли к себе, и не простым работником, а на такую важную службу, как выборы аульных и волостных старшин, это что-нибудь да значит. Стало быть, красные не так уж плохо относятся к баям… – И, с достоинством оглядев собравшихся, Нуртаза растягивая слова, повторил: – Приятная новость!

– А кто его знает, – усомнился кто-то. – Болтают, Есмагамбет не только богач, но и по-русски грамотный, красноречив и много знает. Может, он всем этим и прельстил красных…»

– Пап, а это и вправду про наших дедов? – удивился Углан. – Вы нам про них ничего не рассказывали.

– Правда, сынок, правда. Не рассказывали – время такое было. А теперь немного легче стало, можно рассказывать, да и вы уже взрослые у меня, зря всем подряд болтать не будете. Но про дедов своих знать должны. Как знаете, я Бикбай Есмагамбетович, а Есмагамбет, ваш дед, – Макышевич. Макыш – ваш прадед. Так что все он в этой книге правильно написал. Что там еще про них, доченька?

Неля, быстро пробежав по абзацу, не касающемуся Есмагамбета, громко продолжила:

– «…Об Есмагамбете позднее я составил себе довольно полное представление. Его отец Макыш в молодости был бедняком, потом разбогател и в годы, о которых я рассказываю, считался по количеству скота и капиталу самым богатым среди всех Керлеутов, населяющих целую волость. От трех жен Макыш имел девять сыновей, все они уже были взрослыми. Есмагамбет – самый образованный из братьев. В детстве учился в русской школе и, видимо, унаследовал от отца ловкость и деловитость. Ему было тогда только двадцать пять лет, но он, следуя байским обычаям, уже имел трех жен…»

Молча слушал дальнейшее чтение дочери Бикбай. Где-то хмыкнет, где-то довольно улыбнется, где-то насупит брови. Была правда в изложении этого Сабита, но правда однобокая, только с его стороны, только о том, что было выгодно для него. Он пишет, что составил себе представление об Есмагамбете. Ну, правильно! Не напишет же он, что в юности, до революции, батрачил у этого самого Есмагамбета и хорошо знал его семью. Или он пишет, что у его отца было три жены. Да, было три жены, но не в одно и то же время. Первая жена умерла еще молодой, у второй, мамы Бикбая, не выдержало сердце на радостях, когда отца отпустили после долгого заточения и допросов, вот он и был вынужден жениться на третьей.

Немного обрадованный, что о его роде написано в такой книге, но и удрученный тем, что не все здесь верно и точно, Бикбай стал детям рассказывать все, что знал сам. Про хадж их прапрадеда Толеке, про счастливое рождение сына Макыша, про то, как в трудах он разбогател и что потом случилось с их богатством.

Только избегал он рассказов о том, почему они здесь оказались и почему так часто переезжают с места на место. Думал он, поглядывая на молчаливую Забиру, что придет время, когда они узнают всю правду, а пока нельзя…

Шло время. Прошедшая война, послевоенная неразбериха и разруха, постоянная жизнь в глухих лесах отодвинули на второй план страх быть уличенными в родстве с репрессированным «врагом народа». А уж после смерти Сталина и амнистии десятков тысяч заключенных по пятьдесят восьмой статье свободнее задышала и семья Бикбая. Несмотря на то, что родились еще две дочери – Гульнара и Бибижамал, затем и еще один сын – Дулат, Бикбай приложил все усилия для того, чтобы дать высшее образование старшим детям. Мурат хорошо окончил школу и без труда поступил в Курганский машиностроительный техникум. А дочь Нелю Бикбай уговорил пойти учиться на ветеринара – всегда будет при деле и рядом с родителями, и она поступила в Троицкий ветеринарный институт.

4

В год, когда страна, оправившись от всех послевоенных бед, друг за другом отправляла в космос свои спутники, родился восьмой ребенок. Бикбай же, конечно, желал очередного сына, но родилась девочка, назвали ее Наргизой. Роды были настолько трудными, что врачи еле спасли жизнь роженице. Бикбай, вначале несколько разочаровавшись, отстранился, но затем, когда увидел, какой девочка растет сообразительной, рассудительной и ласковой, полностью принял, полюбил ее и как самую младшенькую очень баловал. Однажды, увидев, как она сооружает себе куклу из початков кукурузы, купил для нее в поездке в Шадринск самую дорогую куклу. Это была ее самая первая в жизни дорогая игрушка и запомнилась на всю жизнь.

Однажды он привел во двор новую лошадь. В это время Наргиза раскачивалась на качелях.

– Доченька, присмотри за лошадкой, пока я чай попью.

– Вот еще, – ответила она серьезно и не повернув головы, – привел во двор какую-то дохлую клячу, вот сам за ней и смотри…

За то, что обо всем у Наргизы есть свое мнение и потому она всех поучает, сестры прозвали ее педагогом.

Но недолго Наргизу баловал и нежил отец. Когда ей было всего лишь пять лет, он заболел и слег – рак пищевода… Вначале долго крепился, превозмогая боли, и все продолжал работать, но уже когда совсем выбился из сил, то, поддавшись уговорам Забиры, поручив все хозяйство четырнадцатилетнему Углану, слег. Долго лежал в больнице, но врачи, видя бесполезность лечения, отправили его домой.

Наргиза по привычке все старалась прилечь возле отца. Ведь он в минуты отдыха любил, когда она, лежа у него под бочком, рассказывала всякие небылицы. Он над ними искренне смеялся, задавал вопросы и радовался богатой фантазии младшенькой. А тут… Отец все так же обнимал ее, но стал совсем невнимательным, все стискивал зубы, часто не слышал самых забавных россказней и все реже смеялся. Мама просила ее не мешать отцу отдыхать, и она, обиженная, уходила, не понимая того, что происходит.

Забира возилась на кухне, привычно не задумываясь о том, что и как делает. Вечерними хлопотами старалась заглушить боль и тревогу, отогнать мысли о предстоящем, совершенно неясном, непонятном будущем. Весь последний месяц ее голову сжимала, не давала покоя и сна лишь одна мысль – как же так, как дальше жить? И когда услышала за спиной хриплый, надрывный голос зовущего к себе мужа, незаметно смахнула навернувшиеся слезы, поправила на голове платок и, стараясь выглядеть как обычно – просто и спокойно, подошла к кровати, присела на край.

Бикбай же, мужественно сдерживая стоны от мучивших его нутро болей – лишь бы не напугать детей, лишь бы не выглядеть слабым и безвольным, – взял ослабшими руками ее ладонь, долго смотрел на нее. Забира же еще раз ужаснулась, увидев, как за короткий срок он совсем высох, похудел, на лице печать измождения от невыносимых мук. Только его глаза, как и прежде, светились, были такими же, как при первой встрече, – манящими, излучающими силу, доброту и обаяние. И он, борясь с приступами невыносимой боли, часто прерываясь, заговорил:

– Забира… я уже не встану… не противься, не возражай. Я же чувствую, что это все… Немного мне осталось… – И замолчал, перевел дыхание, сжал ладони верной жены. – Как тебе будет тяжко, Забира… Ты даже не представляешь, как тебе будет тяжело. Я… Я виноват перед тобой, что так рано ухожу от вас… оставляю тебя один на один со всеми трудностями… Как ты детей поднимешь? – И заскрипел зубами, крепко зажмурил глаза, подавляя приступ боли. – Трудно тебе придется, ой как трудно… Прости меня, держись…

Он закрыл глаза, отвернулся, подтянул одеяло, пряча лицо, чтобы Забира не увидела его беззвучный плач от бессилия и беспомощности.

Забира же, сдерживая подступающие рыдания, отвернулась. Как о многом хотелось поговорить, сказать, спросить, но как… как с живым человеком говорить о том, что будет после того, как его не станет, ведь всегда теплится надежда: а вдруг? Хотя внутри все кипело, хотелось кричать, стенать: «Как, как ты смеешь уходить от нас! Как же мы без тебя! О Аллах, где же справедливость! Ты забрал моего отца, Бикбай спас меня от несправедливого суда, чем он-то виноват перед тобой? За что ты так рано его забираешь?! Как же мы будем без него? Мы же так и не насладились с ним жизнью, друг другом. Все прятались, боялись и все продолжали верить, что вот-вот начнем по-настоящему жить – скоро все дети подрастут, начнут помогать нам и друг другу, и легче всем станет, и тут эта проклятая болезнь! Как же так, где твоя справедливость, о Аллах!» Так она стенала про себя, не смея выдавать свои мысли Бикбаю, смотрела в сторону детей, возящихся в другой половине небольшого лесного дома. Их с ней останется пятеро, самой младшенькой, Наргизе, всего лишь пять. Что же ждет их впереди?

На следующий день с утра уже спокойный, как будто идущий на поправку Бикбай взял в руки будильник, завел его, поставил стрелку на шесть вечера и сказал: «В это время я уйду…» Так и случилось. Под вечер опять подозвал к себе Забиру и чуть слышно стал говорить:

– Привиделись мне сейчас мамка с папой… Я так по ним соскучился… Они мне улыбались, и позади них в какой-то светлой и теплой степи стояли все мои родные… Не смогли мы с тобой вернуться в наши родные степи… Может, тебе самой удастся… – И, прерывисто, с трудом дыша, замолчал, закрыл глаза. Ровно в шесть вечера его не стало…

На похоронах было очень много народа. Совсем не понимая, что происходит, Наргиза плакала, потому что плакали все. Когда папу уносили, ей сказали, что его отвезут в больницу и он скоро вернется. На похороны взяли брата Дулата, и, вернувшись с кладбища, он сказал: «Папку не в больницу отвезли, тебя обманывают… Я сам все видел – там на кладбище выкопали яму, его туда опустили и закопали. Умер наш папка…» Она ему не верила, плакала, кричала на него, что это он все врет, чтобы ее разозлить. Долго ждала возвращения папы, пока не поняла, что на самом деле его уже с ними нет…

5

Только после смерти Бикбая, в сорок шесть лет Забира поняла, что настоящие-то горести, оказывается, были впереди и что хоть и трудная, но жизнь под крылом мужа была хорошей. Бессонными ночами она все думала, как поднять, поставить на ноги пятерых младших. Дочь Ания вышла замуж за местного казаха и отделилась от них, Неля еще училась в ветеринарном институте, и только сын Углан старался во всем заменять отца. Самый старший – баловень отца Мурат – во время учебы женился на красивой русской девушке, и у них успел родиться сын. И жить им бы да поживать счастливо, но не благословил Бикбай этот брак, да так и настоял на своем: развел их и женил сына на казашке из сильного и богатого рода, убежавшего от репрессий под город Тюмень. Прознав о них, Бикбай сам сосватал сына, и Мурат, безвольно со всем согласившись, привез в дом юную невестку по имени Зара, а сам уехал на учебу.

В душе Забира была против решения мужа, так как уже успела полюбить бутуза – первого внука, так похожего на самого Мурата, да и невестка оказалась кроткой, умной и понятливой. В свой первый приезд она привезла всем подарки, была учтивой и внимательной, ее полюбили и дети. Потому Забира несмело возражала мужу, мол, зачем их разводить, что будет с внуком, он же их кровинушка, пусть живут. Но Бикбай был упрям и непреклонен – сын должен продолжать род от своих женщин.

Забира до мелочей помнила тот осенний солнечный день, когда привезли новую невестку. Курганские березы вокруг слепили желтизной, меж них отсвечивали багрянцем рябины, ольха вдоль речушек и водоемов побурела. И вот новая невестка Зара – с черными кудрями, с тонкими, но хищническими чертами лица, с красивыми миндалевидными, но холодными глазами. Ни Мурат, ни домашние тогда не знали, что Зара, когда до нее дошли слухи о намерении Бикбая сосватать ее, приехала в техникум, где учился Мурат, все о нем разузнала у руководства. Встретилась с его друзьями, расспросила их о своем возможном женихе и даже тайком побывала в его комнате. И только когда составила о нем мнение, дала согласие.

Когда ее привезли в дом родителей Мурата, только перешагнув через порог, стала по-хозяйски осматривать небольшой и небогатый лесной дом. Обошла все дворовые постройки, заглянула в чуланы и кладовки и, видимо разочарованная увиденным, усевшись на отведенной им кровати, безудержно зарыдала.

Домашние сначала приняли это за естественную реакцию на разлуку с отчим домом, с родными местами. Даже сочувствовали ей и молча терпели. Но когда это продолжалось и на второй, и на третий день, терпению Бикбая пришел конец, и он со злостью бросил Забире:

– Не к добру это она так воет, убивается. Скажи ей, чтобы немедленно замолчала, ведь накликает бед.

Но невестка и ухом не повела, не видела и не слышала свекровку. Так и получилось, как будто и на самом деле призвала она горести. Через полгода, когда возвращались из гостей, Бикбай впервые признался Забире, что что-то пища ему совсем не идет, комом стоит и очень больно глотать, а еще через пару месяцев слег.

После похорон Бикбая, завершив учебу в техникуме, Мурат устроился мастером в местную МТС, а Зара, имея подходящее образование, – бухгалтером в правление колхоза.

Дни шли за днями… Находясь в полном оцепенении, Забира и не заметила, как после похорон Бикбая холодные ветры сорвали осенний охристый убор с деревьев, как лег первый снег, ударили первые морозы. Как пролетели новогодние праздники и солнце повернулось к весне, удлинились дни, постепенно снег осел, с крыш стали свисать сосульки, веселая капель зазвенела во дворе, после весенних разливов подсохли лужи, и пошла первая зелень… Так и миновал этот первый, самый трудный год. Год без хозяина, вожатого. Ведь всю жизнь Забира лишь старательно выполняло то, что скажет муж, во всем полагалась на него – он добытчик, он хозяин. И вот не стало этой твердыни, все рассыпалось. Забира без мужа совсем растерялась, и лишь малые дети возвращали ее к жизни – их нужно кормить, одевать, готовить к школе. Год еще кое-как продержались на старых запасах. Забира без устали перешивала одежды старших для младших, перелицовывала, штопала и латала, зарабатывала шитьем. И казалось, что конца и края не будет этой нужде. И опять перед ее глазами мельтешили картинки из похода с отцом в горы Алатау, опять она оказалась одна среди холодных, снежно-ледяных скалистых теснин…

Чтобы помочь в подготовке к годовщине со дня смерти Бикбая, пришла Кульзагый, ставшая в доску своей, без которой Забира так и не приспособилась бы к жизни в деревне. Она принесла продуктов из дома: все, что смогла, и они вместе стали раскатывать тесто для бешбармака, жарить баурсаки, печь булочки, отваривать мясо. За работой много говорили, вспоминали, смеялись, но чаще их глаза наполняли слезы. Искандер так и не смог расстаться со «свободной» жизнью и мотал срок за сроком. Вдобавок – яблочко от яблони… на этот путь встал и их старший сын. Поэтому у всегда веселой и внешне бесшабашной сношенницы Забиры на душе тоже скребли кошки. И когда от всех совместных горестей совсем уж становилось невмоготу, они, не сговариваясь, выходили в сенцы покурить.

– И что же мы вдвоем-то пурхаемся, Забира? Где твоя сноха, что не помогает-то?

– Кхы, помощницу нашла. Ты спроси – заглядывает ли она к нам, интересуется ли нашей жизнью? Вот увидишь – придет наша «любезная» Зара завтра вся расфуфыренная, усядется рядом с Муратом на почетное место и пальчиком не пошевелит. Повезло мне со снохой.

– Да уж, разве мы были такими? Одного сурового взгляда мужа было достаточно, чтобы все расставить по местам.

– Дык Мурат у меня такой вырос – не чета своим предкам. Не может ее на место поставить.

И запыхтели они папиросами, замолчали. Кульзагый с думами о том, что хоть и жив у нее муж, да что толку. И Забира – как дальше жить без мужа. И как будто угадав ее мысли, Кульзагый заговорила:

– Вот и год прошел, как не стало твоего Бикбая, пусть земля ему будет пухом и здоровы, счастливы будут его дети и дети их детей, амин… – Сношенницы, помолчав, провели сложенными ладонями по лицу. – Но, Забира, прошел год, ты выдержала положенный срок верности мужу…

У Забиры от этих слов Кульзагый округлились глаза – как это – год верности, а что, дальше может быть время неверности? Увидев, как Забира дернулась и удивленно уставилась на нее, Кульзагый поспешила успокоить ее:

– Я же имею в виду не измену твою Бикбаю, я даже представить себе такого не могу, такая ты у нас чистоплюйка. А имею в виду – как ты дальше собираешься жить? Ты же образованная, видная. Возраст что надо. Как говорят русские: «Сорок пять – баба ягодка опять». Ты же ягодкой осталась. Надо думать о будущем семьи, детей. Как ты их одна на ноги поставишь? Муж тебе нужен…

От неожиданности Забира выронила на пол непотушенную папиросу. Она не верила своим ушам: Кульзагый ли это говорит? Она замолчала, не зная, как ей ответить. А Кульзагый, увидев преждевременность, а может, и ненужность таких разговоров, зачастила:

– А что ты насупилась, что не нравится? Ты же женщина, а рядом с женщиной всегда должен быть мужчина. Детям отец нужен. Они сейчас еще малы – быстро к отчиму привыкнут. Став взрослыми, будут тебе благодарны, что их не оставила без мужского влияния…

– Вот что, Кульзагый, – собралась с мыслями Забира, – я до сих чувствую запах Бикбая, его тела, его волос, тепло его рук. До сих с ним про себя беседую. Он везде, вокруг меня. Я что-нибудь делаю – он стоит рядом и подсказывает. Всю бессонную ночь я разговариваю с ним. Все мои мысли заняты им. И как в эту мою жизнь можно впустить чужого мужчину, с чужими привычками, запахами, взглядами на жизнь, со своими требованиями? Я никак не могу все это себе представить. А дети, они что-нибудь рассказывают и обязательно вспомнят: что отец сказал, как пошутил, как пожурил, что купил, что подарил. Он для них будет на всю жизнь единственным.

После поминок к годовщине Бикбая, когда все уже разошлись, старшие дочери прибрали со стола, Зара с Муратом задержались. Было видно, что молодой снохе не терпится сказать что-то очень важное свекрови. Она, одетая как на смотрины, хотя пришла на поминки, не по-деревенски яркая, накрашенная, все ерзала как на иголках, выразительно и зло сверкая глазами, поглядывала на мужа. А тот, мрачный и понурый, все отворачивался, молчал. Наконец, улучшив момент, стараясь не глядеть в сторону младших, Зара заговорила:

– Мы тут с Муратом… – Мурат отвел глаза, судорожно сжал сплетенные пальцы рук, шумно и нервно вздохнул… – Мы с Муратом, – с нажимом повторилась Зара, – долго думали, размышляли – как же вам помочь, ведь вы же мучаетесь. Как вы собираетесь без мужа поставить на ноги пятерых детей?

У Забиры вначале тревожно забившееся сердце – после слов снохи «как вам помочь?» – успокоилось. Неужели решили принять участие в судьбе ее детей, братьев и сестер Мурата? Ведь Бикбай так и говорил, что вся надежда на старшего сына. Но далее Зара как обухом по голове ее ударила:

– Мы с Муратом все разузнали и уже почти договорились – давайте отдадим всех пятерых в детский дом, мы сами их отвезем и обустроим. Одной вам никак их не поднять, не прокормить, а там им будет хорошо, сытно, и оденут их там, и обучат, рабочие профессии дадут. Зачем вам надрываться и голытьбой перед людьми слыть да бедствовать…

Потемнело в глазах Забиры от этих слов, сказанных вроде бы с участием и желанием помочь…

– А что? Сейчас государство очень хорошо обеспечивает детские дома, не война ведь, в мире живем. Они там сыты и обуты, мы с Муратом видели. Нам и столовую показали, и спальные места. И школа рядышком, они, детдомовские, все вместе ходят на уроки, вместе возвращаются…

Зару передернуло – вспомнился тошнотворный запах этой самой столовой, вонь помоев и въевшейся в стены, столы и пол кухонной грязи.

А Забира уже и не слышала сноху, все смотрела на потупившегося Мурата: неужели не стукнет кулаком по столу и не заткнет раздухарившуюся жену. Но он молчал. Забира посмотрела на забившихся в угол сыновей и дочерей. Углан, старший среди них, набычился, как подобает мужчине, старался не выдавать своих чувств. У всегда веселой Гульнары потухла улыбка, она лишь хмурила брови и кривила в злой усмешке губы. У прятавшихся за спиной Углана Бибижамал и Дулата глаза уже были на мокром месте, и лишь самая младшая Наргиза, не совсем понимая происходящего, растерянно озиралась, недоуменно смотрела на печальных и готовых расплакаться сестер и прямо, невозмутимо смотрела в глаза Зары.

Как? Как их, родных кровинушек, можно отдать в чужой и холодный казенный дом? Как у Зары язык поворачивается такое предлагать, как можно было до такого додуматься?

– Ну что, будем их собирать в дорогу? Мурат уже договорился с машиной, завтра и отвезем! – с широкой улыбкой и сверкающими хищными глазами все увещевала Зара.

Забира на миг ушла в себя. Привыкшая не спорить с мужем, она вовсе разучилась возражать, да и никогда не умела скандалить. Но как тут можно согласиться? И она, собрав всю волю в кулак, тихо, но твердо сказала:

– Они мои кровинушки, они нашли место внутри меня, найдется им место и рядом со мной. В детдом их – только через мой труп…

Зара вся взвилась, ее передернуло. Она с ненавистью посмотрела на подавленно молчащего мужа и, ни с кем не попрощавшись, бросилась вон из дома. С тех пор она невзлюбила всех пятерых детишек с их матерью – ничем не обеспеченные, они обуза для ее семьи, для ее благополучия и сытной, привольной жизни. Они лишние в ее самой же нарисованной, радужной картине ее счастья.

6

После голодных военных лет от пережитых горестей у Забиры сильно разболелся желудок, и ей, помимо лекарств, выписали талоны на получение бесплатного белого хлеба. Первое время, на радость всех детей, она его получала. Но в очередной раз, придя в магазин, она опешила, узнав, что хлеб ее забрала сноха Зара, мол, сказала, что сама ей занесет. Забира, не выдав того, что все поняла, сказала, что, видимо, они разминулись. И так несколько раз подряд. С тех пор она, чтобы не позорить семью сына, на этот бесплатный белый хлеб больше и не претендовала…

Все лето Углан с братишкой Дулатом, чтобы заработать на новый учебный год, да и на хлеб насущный, под проливными дождями, толком не высыпаясь, съедаемые полчищами слепней, оводов и комаров, редко играя в мальчишеские игры с деревенскими, пасли колхозный скот. Когда пришла пора расчета, жадная до денег бухгалтер колхоза Зара, начислив им зарплату, сама же за них получила деньги и отдала им жалкие гроши – лишь бы не умерли от голода…

Узнав о такой несправедливости, трудившийся все лето Углан схватил свое ружье и бросился в лес, в сторону реки Миасс. Забира, не успев остановить порывистого и горячего сына, с дочкой Гульнарой побежала за ним. Бежали, задыхаясь, ветки берез хлестали по лицам, мокрая от дождя трава намочила носки в галошах, подолы юбок – лишь бы успеть, лишь бы сын не натворил чего. Добежав до реки, они увидели его, мокрого, сидящим уже на другом берегу, перед ним лежало ружье, он взахлеб рыдал.

– Углан, сыночек, пойдем домой, родненький, не надо так убиваться. – Забира, боясь глубины и того, что сын, увидев ее, переходящую к нему через реку, может побежать дальше, стала увещевать его через поток воды. – Успокойся, идем к нам.

– Углан, брат, пойдем домой, мы тебя любим! – плакала и истошно вопила с этого берега его сестренка Гульнара. – Как же мы без тебя?!

Долго, перекрикивая шум реки, они уговаривали Углана. Уже смеркалось, когда продрогший в мокрой одежде сын в сердцах закричал:

– Мама! Почему так рано ушел отец? При нем бы не было такого! Ну почему, почему?! Куда смотрит брат! Сколько она над нами будет издеваться!

Сердце разрывалось у Забиры. Она была готова пойти к строптивой невестке и потребовать всего, что она должна за работу сыновей. Но как можно скандалить в доме родного сына, как можно его ославить на всю округу, ведь у него вся жизнь впереди. И потому она только и нашлась, что прокричать, преодолевая шум реки:

– Углан, родненький мой, ты наш единственный кормилец, простынешь, заболеешь, кто о нас будет заботиться? Ты же за отца остался, не дури, идем домой…

Как-то в один из летних пасмурных дней Забиру вызвали в сельский совет. Вызов ее озадачил и до смерти напугал. Тысячи причин пронеслись в голове у Забиры, привыкшей жить таясь, шарахаясь от начальства, милиционеров, да и любого военного. «Что-то всплыло по поводу отца? Привлекут, арестуют? Вот нет рядом Бикбая, иначе они сейчас же снялись бы с этого места и опять уехали бы куда подальше». Но его нет, и придется явиться, другого выхода нет. Так, перебирая все возможные варианты, один страшнее другого, Забира на дрожащих ногах еле брела через сырой от дождя, без привычной трели птиц, угрюмо молчащий лес.

Еще долго в нерешительности простояла у сельсоветской коновязи с чередой запряженных и оседланных лошадей, что жевали сено, заботливо подброшенное им хозяевами из телег. Затем, обреченно, непривычно сгорбившись, побрела к входу. Только она прошла за калитку ограды сельсовета, как на бешеной скорости, поднимая клубы пыли, к коновязи подъехала пролетка. Запряженный в нее вороной жеребец чуть не сшиб своей мощной грудью коновязь; играя всеми мускулами, нетерпеливо перебирая копытами, всхрапывая, остановился. Лишь сильные руки хозяина – начальника районной милиции – смогли его усмирить. И даже когда бравый капитан милиции привязал его к коновязи, он продолжал сучить копытами, рыхля под ногами дерн.

Все внутри Забиры оборвалось – это он за ней… Эта знаменитая, видавшая виды, латаная-перелатаная, когда-то вся обшитая чистой кожей, украшенная золотистыми заклепками щегольская пролетка принадлежала местному богатею. Реквизированная, то была под началом районного начальства, то под чекистами. Попав под обстрел, со сломанными осями оказалась на свалке, но она была настолько изящной и ходкой, что местные мастера и кузнецы ее возродили, и сейчас на ней раскатывал начальник районной милиции. Появление в простых селениях этой упряжки ничего хорошего не обещало – значит, он приехал разобраться с теми делами, которые местному участковому не по силам.

Вмиг похолодевшая Забира шла к входу, еле передвигая ноги, – неужели прямо сейчас заберет, неужели и с детьми не даст попрощаться? Приезжий, на ходу поправляя съехавшую набок от резвой езды и тряски на проселочных дорогах портупею, заправляя гимнастерку под ремень, строго глянул на Забиру – так ей показалось. Потом, еще раз оглянувшись и цепким взглядом смерив ее с ног до головы, уверенным и твердым шагом прошел в сельсовет.

Дожидаясь своей очереди в сумрачной, душной, прокуренной прихожей с печатными плакатами на стенах, Забира слышала его бодрый и громкий голос. Он шутил, балагурил с работницами конторы, шелестел какими-то бумагами и, как ей показалось, часто выглядывал в тесный коридор с ожидающими приема, как будто хотел убедиться – на месте ли Забира, не сбежала ли. Она же, боясь выдать свой страх и волнение, ни с кем не разговаривала. «Что будет с детьми, если… Как они будут без нее? Их сдадут в детдом?» И, ушедшая в свои невеселые думы, вздрогнула, когда сидящая за ней женщина толкнула в бок: твоя очередь.

Ни жива ни мертва прошла Забира к двери кабинета председателя, но капитан на нее и не посмотрел. Это ее ничуть не успокоило. Вот окажется она в кабинете, он зайдет следом за ней и арестует – чтобы не при всех. Ей казалось, что вот, когда она повернулась к нему спиной, он буравит ее глазами, полными ненависти к врагам народа. Войдя в кабинет председателя, она неосознанно отошла от двери, как бы освобождая дорогу для милиционера. Но председатель, Семен Иванович, – однорукий с войны, с обожженным лицом, в полувоенном заношенном френче с орденом Великой Отечественной войны, взглянул на входящую Забиру без обличающей суровости. В его глазах, до того равнодушных, блеснуло любопытство.

– Проходите, Зоя, присаживайтесь… – Он откинулся назад, прищурился, ухмыльнулся и, вводя Забиру в еще больший страх ожидания, помолчал. – Так вот, оказывается, какого полета вы птицы, а! Думал я, размышлял, допытывался у твоего покойного мужа Петра Ивановича, – так его называли все местные, – почему при такой образованности вы по лесам, по выселкам прячетесь. Сколько я звал его на работу по его грамотности, а он ни в какую, говорит, люблю я дикий лес, самостоятельность свою люблю. Не верил я ему. Что-то он темнил…

«Специально тянет время, – в тревоге ожидая появления в кабинете капитана, думала Забира. – Ждет, когда, подготовив нужные бумаги, завалится начальник милиции».

А председатель, еще раз озорно глянув на нее, стал копаться в бумагах. Забира сидела, едва дыша. Вот сейчас он найдет и прочитает предписание о необходимости явки ее в соответствующие органы, и войдет тот, за ней…

– Какого полета птицы вы оказались, а! – повторил председатель, найдя нужную бумагу. Нацепил обшарпанные, с одной дужкой очки и, придерживая их у переносицы, пропустив большую часть текста, прочитал: – Ералина Нуртазу Иралиновича реабилитировать за отсутствием состава преступления… Во как! – вскинув указательный палец, весело воскликнул он. – Теперь понятно мне стало, почему вы по лесам и болотам мыкались. Жалко, Петр Иванович не застал этого дня, да будет земля ему пухом… Насколько я знаю по документам, ты Ералина Забира Нуртазиевна, то есть реабилитированный – твой отец? А что он натворил-то, кем он был?

Забира, настроенная на все самое худшее, совсем растерялась: о чем он, чему радуется, о чем спрашивает? Увидев ее растерянное, испуганное, бледное лицо, председатель рассмеялся:

– Да хватит уже бояться, Зоя! Отца твоего оправдали! Оправдали! Слышишь? Оправдали уже давно, еще при жизни Петра Ивановича. Просто уж очень хорошо вы прятались, это письмо не могло вас найти и потому так сильно припоздало. Вам уже не надо по лесам прятаться! Так кем был твой отец?

– Дык… человеком хорошим был…

Взяв трясущимися руками эту бумагу, даже забыв поблагодарить за добрую весть и попрощаться, Забира вышла из кабинета. Краем глаза увидела, что начальник милиции, так же все балагуря с женщинами, листает бумаги. Не понимая, где она, что с ней, вышла из прокуренного коридора на свежий воздух и на ватных ногах, боясь оглянуться, направилась к своей деревушке. Ей все казалось, что вот сейчас опомнится капитан и пустится за ней на своем вороном жеребце, сцапает ее. Но тишину нарушали лишь гвалт собак, гоготание стаек гусей и уток да блеяние овец…

Опомнившись лишь на краю села, Забира шла домой в сбивчивых раздумьях. Мысли путались, она не могла ни на чем сосредоточиться. Она все еще не понимала – то ли радоваться, то ли огорчаться. За это время, которое показалось ей вечностью, серая небесная хмарь рассеялась, пробивались несмелые лучи солнца. Тут и там начинали свои трели птицы. Постепенно Забира вошла в сплошную полосу солнечного света, впереди небо очистилось, стало ярко-голубым. Она в растрепанных чувствах, уставшая от переживаний и страха, не в силах более идти, свернула с тропинки и уселась на пень. Развернула уже чуть помятое и влажное от ее ладоней письмо. Решила еще раз основательно перечитать. Печатные буквы расплывались перед глазами, тени ветвей, колышущиеся от еле заметного ветерка, то заслоняя строчки, то опять открывая свет, мешали чтению. Реабилитировать… Реабилитировать… Стучало в ее голове непонятное слово.

Что это значит? Значит, отец ни в чем не был виноват, его расстреляли, и они с Бикбаем напрасно прятались от властей? Больше двадцати пяти лет она жила в постоянном страхе быть уличенной и арестованной как дочь врага народа и чувствовала себя виноватой перед семьей, так как без нее Бикбай мог бы и далее жить на родине. Ведь его отца по всем новым законам лишили имущества и прав, но он не был осужден и умер в своем доме, на своей постели. Бикбай был вынужден бежать, только спасая ее.

Потемнело перед ее глазами. Она вспомнила свою институтскую подругу Таню. Возможно, и ее отца реабилитировали, и она напрасно погибла. Вспомнила ее отчаянное желание защитить честь отца, рискуя своим благополучием, отказ признать его врагом народа. А как прекрасно могла сложиться ее жизнь с любимым курсантом, красавцем Андреем, какой учительницей она могла стать. На это наложилась и их горемычная жизнь, эти напрасные, подлые, проникающие во все поры тела страхи. От отчаяния Забира зарыдала – так, как не рыдала даже на похоронах Бикбая.

Боль и обида захлестнули ее. Несправедливость власть имущих, печать дочери врага народа – все, все вдруг всколыхнуло в ее душе давно спрятанные, насильно приглушенные чувства. Она рыдала, вздрагивая всем телом, раскачивалась, откидываясь назад. Потом, устав, просто отрешенно сидела, даже не пытаясь вытирать текущие ручьем слезы.

Перед глазами ясно и отчетливо вставал образ отца – с крупными благородными чертами, умными, проницательными, чуть насмешливыми глазами, которые в зависимости от ситуации бывали разными: строго и жестко смотрели на провинившегося работника, равнодушно и холодно на неприятного для него человека, умно и сосредоточенно в беседе с друзьями. А при обращении к Забире эти глаза светились по-особенному, излучали тепло, любовь и полное, безоговорочное приятие. Но таких минут было мало – он всегда был в работе, в поездках, всегда сосредоточенный, собранный.

Со временем этот образ потускнел. Не от того, что Забира забыла о нем, нет, такие воспоминания вызывали боль, обиду, и она старалась не думать о нем, закрыть все детские воспоминания. Да и срабатывала защитная реакция – он репрессирован, расстрелян, связь ее с ним сейчас для нее опасна. И вот теперь, когда пришло это простое, напечатанное на серой бумаге письмо и с него сняты все надуманные обвинения, как будто с его портрета смели грязную патину, отмыли и почистили, он снова засиял во всей своей красоте и благородстве.

Солнце склонилось к закату, похолодало. Забира постепенно пришла в себя, встала, стряхнула с платья налипшие рыжие сосновые иголки. Привела себя в порядок – надо идти домой, там ждут ее кровинушки, любимые дети, и надо жить дальше. А как жить? Как привыкнуть к тому, что можно ничего не бояться? Как освободиться от въевшегося во все поры души и тела страха? Страха, который потушил искорки в ее озорных девичьих глазах, заставил опуститься уголки губ и пробороздил лишние, не по возрасту на ее некогда красивом и открытом лице морщины. Это свобода? И как использовать эту свободу без Бикбая…

Она тихо брела домой, и перед ее глазами вновь вставали горы Алатау. Теперь немного вдали за дымкой через снежно-ледяные скалистые холодные горы чуть начинали виднеться залитые солнцем зеленые луга, и еще чуть дальше, еле заметно, призывно забрезжили теплые, родные степи…

7

Неля, дочь Бикбая и Забиры, выросшая и ставшая красивой и привлекательной девушкой, горячо поддерживаемая отцом как морально, так и по возможности деньгами, добросовестно училась в институте. Она прекрасно понимала, что как специалист сможет работать рядом с семьей, помогать отцу и быть для всех поддержкой. Об этом и пекся и всячески помогал ей Бикбай, возлагая на нее большие надежды. Когда он заболел и слег, с горестью размышляя о будущем семьи, как-то высказался Забире:

– Какая жалость, что Неля родилась не мужчиной. От нее было бы больше толку, чем от Мурата, вижу – слаб он характером. Верно говорят: «И у одной матери дети бывают разные». Я все мечтал, что закончит она институт, станет специалистом и сможет нас перевезти обратно домой в казахстанские степи… Видимо, я уже не доживу до этого…

На старших курсах Неля подружилась с единственным казахом на факультете – Сержигитом. Он был привлекательным, знойным, кудрявым, чернявым парнем с самого юга Казахстана, из района на границе с Узбекистаном. Он тоже обратил внимание на единственную казашку, и к концу пятого курса, когда уже не было в живых отца, они поженились.

Когда Наргиза училась во втором классе, Неля успешно окончила учебу, а Сержигита на три года призвали в ряды Советской армии. Как и мечтал Бикбай, ее направили на работу в Казахстан, в степной город, областной центр, где начиналась добыча боксита.

Съездив туда, обустроившись и решив вопрос с жильем, Неля вернулась за семьей. За вечерним чаем с вкусняшками, привезенными издалека, вся возбужденная, она уговаривала маму:

– Мама, там строится молодой город, там вокруг все свои, и нас больше не будут называть Зоями, Нинами да Федями. Меня назначают ветврачом в районную ветеринарную службу и квартиру большую дают, зарплату хорошую обещают. Поехали туда, я вас всех заберу. После реабилитации дедушки нас никто не будет преследовать. Мы спокойно можем вернуться в Казахстан. Ведь не зря говорят: «Человек без родины своей, как соловей без леса».

– Так-то оно так, доченька. И отец твой всегда мечтал о возвращении в родные степи. К корням своим. Не знаю, доченька… Конечно, мы привычны к переездам, но вы были маленькими, и мы переезжали всей семьей, и отец ваш всегда знал, куда и когда ехать, где и как обустроиться. А как без него решиться на такой дальний переезд? Ой, не знаю…

– Мама, я уже взрослая, я молодой специалист, и я очень нужна там. Им не хватает людей с образованием.

– А как же Ания, как Мурат, как мы без них? Да и могилу отца как можно оставить? Не знаю…

– Мама, у Ании и у Мурата свои семьи, свое хозяйство, им не до вас. Если мы там хорошо устроимся, то и они смогут к нам переехать. Там у рудника много цехов, и Мурату работа найдется. А что до могилы отца – мы же сможем приезжать, Казахстан – не заграница. Давай, мама, выполним наказ отца – вернемся на земли предков.

Так и уговорила она осторожную и нерешительную, оставшуюся без привычной опоры мужа Забиру.