1

Бикбай был старшим сыном от второй жены бая Есмагамбета из среднего жуза, рода Кыпшак, племени Керлеут. Про богатства Есмагамбета говорили: чтобы сосчитать лошадей в табунах, начинали на заре и завершали поздно вечером. Но предки Есмагамбета хоть и жили безбедно, но не отличались таким богатством. Беда была в том, что прадед Бикбая, Толеке, не имел детей.

Не радовала Толеке относительно сытая и безбедная жизнь. В тридцать лет отделился он от аула отца и стал самостоятельно вести хозяйство, и все-то у него было – достаточно овец, лошадей. Не было главного – продолжения рода. Видя большие семьи своих работников, которые, кроме семерых-восьмерых детей, ничего не имели, но были довольны и счастливы, Толеке, приходя в свою богато убранную, но безмолвную, без радостного детского смеха юрту, горевал. Зачем ему все это, если передать некому? Его жена, чувствуя себя виноватой в этом ущербе, лишь молча терпела и угасала.

После шумного и суетливого перехода на летние выпасы – джайляу, когда после зимней стужи и длинных холодный дней и ночей, после того как овцы и коровы принесли хороший приплод и успешно преодолели нелегкий путь в богатый травой летник, когда все цвело и радовало, рано утром Толеке проснулся с таким чувством, будто сегодня что-то должно произойти.

Видел он чудный сон – как будто шел со своими друзьями по степи и увидел впереди большое синее озеро. Почему-то его спутники в нерешительности остановились, а он смело спустился к воде, вошел в озеро и поплыл. И плывет он легко-легко. Вода чистая, прозрачная, приятная, все дно просматривается. Он без устали, свободно и умело гребет и оказывается на другом берегу. Выходит, поднимается на крутой пригорок и оглядывается – тот берег еле видим, и еле различимы силуэты так и не отважившихся на переход через озеро друзей. Но он идет дальше и видит перед собой синие горы, под ними большие табуны лошадей, отары овец и стада коров, и он знает, что все они принадлежат ему. Горы манят, зовут… но Толеке просыпается, уверенный, что и эти горы он преодолеет так же легко, как и это большое озеро.

С такими ощущениями он сидел за утренним чаем, обозревая удобную для летника местность. Аул в два десятка юрт располагался меж двух продолговатых холмов, которые плавно соединялись на тыльной стороне становища, защищая летник от северных ветров. Слева река, обросшая по берегам тальником и березами, – есть материал для летних временных построек и дрова. На речке в глубоких заводях и рыбка водится. А впереди – необъятная, богатая травой, широкая, уходящая за горизонт, благоухающая летними травами и ковылем степь. Два раза в день верхом на любимом жеребце объезжал Толеке свои стада, чтобы пастухи и табунщики видели, что хозяин все видит и всем ведает.

Щурясь от удовольствия, непрестанно дуя на пиалушку, Толеке пил чай, когда увидел вдалеке путника, идущего прямо к его юрте, которая стояла на возвышении, отдельно от других юрт. Когда тот приблизился, стало видно, как странно он одет – не как степняки. На голове черная чалма, худое тело облегает какое-то непонятное грубое шерстяное рубище, остроносая, видавшая виды кожаная обувь, за спиной небольшая котомка, в руках необычного вида посох. По усталой походке, по запыленной одежде было видно, что идет незнакомец издалека, что не одну ночь ночевал прямо в степи.

Вот путник подошел к сидящему на кошме за чаем хозяину юрты, остановился на приличествующем расстоянии, воздел глаза к небу, сложил ладони лодочкой и долго читал молитву. Затем прошептал:

– Аллах Акбар! – И обратился на ломаном языке, малопонятной смеси узбекских и казахских слов к Толеке: – Ассаляму алейкум, достопочтенный хозяин, мира и добра вашему становью! Дозволь мне отдохнуть в тени вашей юрты и испить водицы. Издалека иду, и неизвестно, сколько еще мне суждено пройти…

– Магялейкумассалям! Зачем же водицы, ополоснись с дороги и садись со мной, раздели мой завтрак, – ответил Толеке и кивком приказал работнице поднести воды и сполоснуть путнику руки.

Тот же не спеша, как будто ценя каждую каплю, сполоснул руки, лицо, прополоскал горло и надолго, блаженствуя, застыл. Потом, как будто придя в себя, поблагодарил девушку и, неторопливо скрестив ноги, сел напротив хозяина. Хоть и было видно, что он голоден, но ел совсем мало и так же не спеша, с достоинством. Хозяин же не торопил гостя, и, только когда тот допил первую пиалушку чая и, прикрыв глаза, откинул назад голову, Толеке задал свой вопрос:

– Откуда путь держишь, уважаемый, кем будешь и куда идешь?

Тот не торопился с ответом. Внимательно посмотрел на хозяина, на окружающий аул, людей, издалека с любопытством поглядывающих на неожиданного гостя. Потом сказал:

– Дервиш я, слышал ли ты, достопочтимый хозяин, про нас?

Увидев, что тот не понял его, пояснил:

– Посланники Аллаха мы, несем по земле в дальние уголки мира милостиво сотворенное им Его учение… Не везде сильно оно, не весь мусульманский мир укрепил свой дух Его посланиями. Вот ты, достопочтенный, как настоящий мусульманин, не отказал мне в пище, за это Аллах воздаст тебе сторицей, но дозволь спросить, а знаешь ли, читаешь ли молитвы, совершаешь ли ежедневно пятикратный намаз?

Видя, как хозяин смущенно потупил взгляд, продолжил:

– Вижу, что нет, и это очень прискорбно… И если, уважаемый, хочешь чуть-чуть прикоснуться и понять послания Мухаммеда (да благословит его Аллах и приветствует), то я бы мог тебя многому научить, и ты бы посмотрел на этот мир совсем по-другому. А пока дозволь мне отдохнуть вон в той лачужке.

И увидев протестующие жесты хозяина, показывающего на юрту, сказал:

– Нет, нет, мы, служители Аллаха, отказались от всех благ жизни, для хорошего отдыха мне достаточны укрытие от солнца и дождя да какая-нибудь дерюга…

Когда, еще раз прочитав молитву и поблагодарив хозяев за пищу и приют, путник удалился, Толеке глубоко задумался. У дервиша ничего нет с собой, по-видимому, только все необходимое в дороге, но какая уверенность и сила в его глазах, в движениях, в тех многозначительных паузах в его речи! Откуда все это, ведь любой лихой человек на его пути может обидеть его, ограбить, убить, а он ведет себя так, как будто не я, а он хозяин этого летника?

Целый месяц жил дервиш в становье Толеке. Окружающие и особенно дети каждый день с удивлением застывали, наблюдая за странным поведением дервиша: сидя у своей лачуги – временной хозяйственной постройки, он медленно-медленно начинал раскачиваться из стороны в сторону, все убыстряя и убыстряя темп. При этом его глаза были закрыты, пальцы перебирали четки, и он шептал понятные только ему, многократно повторяющиеся напевные слова. Неугомонные дети смеялись, передразнивая дервиша, повторяли его движения. Взрослые на них шикали, но на всю эту суету вокруг, на смех и беготню детей дервиш не обращал никакого внимания, как будто в этом летнике он совсем один.

С каждым днем его казахская речь становилась лучше и понятнее. Он внимательно слушал разговоры окружающих и впитывал чужой язык. Позже он объяснил, что корни языков всех тюрков одинаковы, только внимательно слушай и запоминай. Владел он арабским и фарси и легко переходил от одного к другому. Но самыми главными были вечерние беседы за кумысом, за чаем с баурсаками. К вечерним беседам присоединялись и старцы, уважаемые главы семейств. Дервиш никогда не предавался чревоугодию, не ел лишнего и даже говорил, что человеку полезен голод, и часто отказывался от еды, говоря, что еда ему нужна только для того, чтобы хватало сил для служения Аллаху. От предлагаемой удобной одежды наотрез отказался, хотя было видно, что его шерстяное рубище вызывает зуд на теле, натирает кожу.

Сначала Толеке слушал дервиша вполуха, только из любопытства и чтобы скоротать долгие летние вечера. Но дервиш так живо и интересно рассказывал о жизни пророка Мухаммеда, о посланиях Аллаха, записанных и донесенных, растолкованных для людей самим пророком, что Толеке увлекся. И когда у Толеке стала складываться какая-то картина, прояснился смысл учения, он стал внимательнее слушать и задавать вопросы. Дервиш, как настоящий учитель, пояснения сур Корана сводил к обычным жизненным ситуациям, приводил много примеров – почему при том или ином случае человек поступает неправильно и как должно было бы быть, если бы он следовал наставлениям пророка, что было всем понятно. Затем он перевел с арабского и растолковал основные суры Корана и как, при каких случаях их надо читать.

Постепенно дервиш обучил Толеке арабскому письму и чтению. Тужась, потея, но с усердием, похвальным для мальчиков-шакирдов медресе, Толеке переписал основные суры Корана и выучил их наизусть. Привык читать ежедневный пятикратный намаз. Теперь его день стал размеренным и организованным. До этого утром он мог себе позволить поспать, сколько вздумается, если нет неотложных дел, а теперь утреннюю молитву – Фаджр – нужно было совершить еще до восхода солнца, и далее все запланированные хозяйственные дела, заботы нужно было успеть завершить к полуденной молитве – Зухр, когда солнце пройдет свой зенит. Аср – послеполуденная молитва – время, когда тень от предмета становилось величиной как сам предмет. Затем вечерняя молитва – Магриб, после захода солнца, и ночная – Иша.

Особенно пришлись по душе Толеке ритуалы очищения перед молитвами. Вначале ему было лень каждый раз это делать, но постепенно он втянулся. Свежесть после омовения стала его радовать, и после он просто без этого уже не мог. Нужно было перед каждой молитвой по три раза мыть руки до запястий, прополоскать рот, промыть нос, вымыть лицо, потом еще раз руки – до локтя. Протереть мокрыми руками волосы на голове. После промыть руки и протереть внутреннюю и внешнюю части ушей, шею, вымыть ступни до щиколоток.

Самая главная беседа с дервишем состоялась уже к концу его пребывания в гостеприимном летнике. После вечерней совместной молитвы, после захода солнца, когда, завершив все хозяйственные работы – дойку коров и кобыл, готовку пищи к ужину, становище успокоилось, дервиш и Толеке, глядя на багряный закат, причудливо подсвеченные ушедшим за горизонт солнцем, хаотичные, раскиданные по небу кудрявые облака, не сговариваясь, начали говорить о смысле жизни. Теперь Толеке, уже немного посвященный в тайны Корана, стал понимать дервиша и вести с ним беседу. Правда, больше говорил дервиш, Толеке же внимательно слушал и задавал вопросы.

– Сам Аллах послал тебя к нам, о достопочтенный наш учитель. На многое открылись мои глаза, я начал другую жизнь. Но до сих пор не пойму – для чего ты лишил себя земных простых радостей и утех? Ты мало ешь, мало спишь, только молишься. Тело твое страдает от твоего рубища. Для чего все это?

– Прежде всего, я служу Аллаху. Вся моя жизнь – это поклонение Ему и любовь к Нему, а значит, и всему живому на свете. А эта любовь невозможна, если потакать слабостям своего тела. Моя жизнь – это борьба с моим же нафс.

– А что это такое – нафс?

– Нафс – животная душа человека, толкающая на совершение плотских деяний, грешных поступков, слепое следование прихотям тела. Нафс – это как бы обиталище шайтана внутри человека. Жадность, надменность, любовь к плотским утехам – все это нафс. Это желание поклоняться самому себе.

– Да, учитель, я это хорошо понимаю. До встречи с тобой я думал, что так и надо жить. Для чего мне эти стада – лошади, коровы, овцы? Не для того ли, чтобы сытно жить и получать от этого все удовольствия? Но теперь я понимаю, что если я живу хорошо, а рядом есть страждущие, то, как настоящий мусульманин, я должен и о них заботиться. Но нафс – это что-то большее. Он сидит в каждом человеке, каждый хочет жить лучше, чем другие. Это закон природы. И как же с этим бороться?

– Правильно ты рассуждаешь. Как раз таки нафсу противостоит другая часть души – рух. Рух – это то, что создано по прямому повелению Аллаха, Велик Он и Славен. Рух противостоит нафсу. У человека нет возможности определить, что такое рух. Однако мы знаем, что случаются самопожертвования. Мы знаем, что люди могут спасать жизни других людей ценой своей собственной. Все эти сокрытые в душе сокровища и есть рух. Так или иначе, способность отдавать «последнюю рубашку», жизнь за любимых и жертвовать собой за людей – проявление рух.

А мы, служители Аллаха, начинаем с себя, подавляем все плотское, стремясь укрепить рух, светлую сторону души путем подавления нафса. Именно для этой внутренней борьбы мы, дервиши, уходим в странствия и отшельничество, стараясь найти внутреннюю тишину и отрешенность от мирской суеты и материального мира.

Пока дервиш, как всегда, увлеченно, убедительно, красиво, подтверждая свои доводы сурами из Корана, говорил, на небе, как знамение от самого Творца, творились чудеса, настраивая беседующих на философский лад. Огромное степное куполообразное небо на западе из ярко-оранжевого, постепенно холодея, переходило из нежно-румяного в багровое. Затем полосами темнело и становилось фиолетовым, пока плотная синева, надвигающаяся с востока, совсем не оттеснила эти последние остатки лучей ушедшего за горизонт светила. На этом фоне облака также меняли свой цвет. И последние румяные постепенно поблекли и растворились в холодной синеве. Скоро заблещут сначала редкие звезды, и, когда тьма совсем прогонит остатки дня и все небо усеют мириады звезд, наступит время ночной молитвы.

– Ты многому меня научил, и теперь я приложу все усилия, чтобы люди моего аула, рода стали ближе к Создателю, отказались от идолопоклонства, доставшегося нам от наших предков, чтобы неукоснительно исповедовали веру, по возможности научились совершать намаз, соблюдали пост уразу и платили закят. Но все равно мою душу терзают сомнения…

– И это тоже хорошо и правильно. Ты не слепо и не фанатично принял веру, сомнения – друзья думающего. От слепо, бездумно верующего больше вреда, чем пользы. Сомневаешься, значит, думаешь.

– Да, но как укрепиться в вере так, чтобы окружающие и мне поверили? Я же не могу уйти от мирской жизни, как ты?

– Тебе и не нужно уходить от своей привычной жизни. Ты хороший хозяин, и теперь, подкрепленный верой, еще больше можешь сделать для своего народа. Сам пророк Мухаммед (да благословит его Аллах и приветствует) благословлял торговлю, купцов. Семья не должна бедствовать, но только богатства должны приносить благо и окружающим. И чем больше будет состоятельных семей, тем лучше должна быть жизнь и других. Но если хочешь окончательно укрепиться в вере, то есть один путь, он очень тяжелый, трудный и требует столько же самопожертвования и мужества, как и мой…

– Каков же он, этот путь?

Дервиш надолго замолчал, закрыл глаза и стал шептать молитвы, не обращая внимания на роящихся вокруг его головы, кусающих его морщинистое лицо комаров. Казалось, он вовсе забыл, где находится и что вокруг происходит, с кем и о чем разговаривает. Потом, как бы очнувшись, стал говорить:

– Ты правильно до этого обозначил четыре фарза по пути к настоящей вере, но есть пятый фарз – хадж в Мекку…

Толеке вздрогнул – хадж… Он внезапно вспомнил, как однажды с отцом, Атажаном, еще будучи молодым, попал на большую ярмарку. Чего он только тогда не насмотрелся, какие только диковинки не продавали на этом шумном сборище торговцев и покупателей! Но его тогда поразило поведение одного юродивого. Одетый в лохмотья, чумазый, растрепанный, он потешался над людьми, раздавал обидные клички, делал непристойные жесты. Но, как только перед ним появлялся Толеке, он тут же выпрямлялся, успокаивался, его лицо приобретало разумное выражение, и он на полном серьезе говорил:

– Ага, когда совершите хадж? Вам нужно совершить хадж!

И так несколько раз, пока Толеке с отцом кружили по ярмарке в поисках нужного товара. И еще… Одна древняя слепая старушка, когда он оказался с ней рядом, ни с того ни с сего прошамкала ему:

– Вижу, джигит, что все у тебя хорошо, но мучает одно – нет детей. Соверши хадж, и все само собой решится…

Тогда Толеке, далекий от веры, ничего не знающий, только посмеялся про себя – какой хадж, о чем они! А тут сам служитель ислама, человек много познавший. Хадж…

Увидев, как хозяин вздрогнул, как по его лицу сначала пробежал испуг, лоб сморщился от раздумий и сомнений, но в глазах появился неяркий блеск любопытства, дервиш помедлил и не спеша начал:

– Хадж – это паломничество в священную Мекку, которое каждый сознательный мусульманин должен совершить хотя бы один раз в жизни. Хадж, если он совершен с чистыми, благородными побуждениями, оценивается как высокая форма богослужения и религиозный подвиг. Он совершается строго в определенное время, и его смысл – посещение Мекки и ее окрестностей: горы Арафат и долины Мина. Но самым главным является ритуал – семикратный обход вокруг Каабы. В дни хаджа празднуется религиозный праздник мусульман – Курбан. Прибывая в Мекку, все паломники после ритуального омовения облачаются в белые одеяния – ихрам.

Там совершаются такие обязательные ритуалы хаджа, как молитвенное стояние на горе Арафат, бег между холмами ас-Сафа и аль-Марва, обход Каабы, целование «черного камня». Паломники посещают мечеть аль-Харам, пьют воду из священного колодца Замзам, бросают камни в столб, символизирующий Сатану. После совершения хаджа в Мекке паломники отправляются в Медину, чтобы посетить могилу Пророка и его сподвижников. Выходя из ритуального состояния ихрам, паломники обретают титул хаджи. По вере, человек, совершивший хадж, в течение сорока дней считается совершенно чистым и безгрешным, поэтому его молитвы будут приняты Господом. Возвращаясь домой, паломники надевают длинную белую одежду, что символизирует совершение хаджа…

– Учитель, но как дойти до Мекки, ведь путь неблизкий?

– Да, от ваших краев туда и обратно путь займет годка четыре, а может, и все пять. И мало кто сознательно отваживается на это далекое, полное риска путешествие в неведомые земли. Но крепких в вере, готовых к хаджу не могут остановить ни знойная жара и палящее солнце аравийских пустынь, ни хищные звери и разбойники, ни предстоящая долгая, а может быть, и вечная разлука с родными и близкими. А по дороге часты эпидемии чумы и холеры. Многие не выдерживают тяжелых погодных условий, болезней, столпотворения и давки во время совершения обрядов. И потому не каждый может рисковать жизнью, заведомо зная смертельную опасность путешествия. Среди отважившихся встречаются и те, которые перед тем, как отправиться в хадж, справляют заранее собственную панихиду (джаназа) и поминки – настолько очевидна опасность.

– Но ты сказал, что нужно быть готовым к хаджу. А как нужно готовиться?

– Для этого, кроме беззаветной веры в Аллаха, нужно соответствовать трем условиям. Первое – это «булуг», то есть зрелость, это и телесная зрелость, и духовная. Зрелость, когда у тебя не останется ни капли сомнения в необходимости совершения хаджа. Второе – «акл», или здравость рассудка, ведь паломничество – это не увеселительная прогулка. И третье – «хуррият» – личная свобода. Своим долгим отсутствием ты не должен никому причинить вреда, неудобства, и окружающие тебя должны добровольно дать согласие на твой поход, то есть должны дать тебе свободу.

Еще долго проговорили они о хадже. За это время небо стало полностью темным и бездонным, на нем загорелись все звезды. Благодаря чистому воздуху звезды просматривались так, что, казалось, на небесном куполе нет свободного места, а Млечный Путь был плотным и объемным. Дервиш и хозяин вместе прочитали ночную молитву. И после этой, ставшей вехой в жизни Толеке беседы за все время соблюдения намаза показалось, что эта молитва самая проникновенная, настоящая и, наверное, услышана самим Аллахом.

На следующий день дервиш, попрощавшись со всеми и ничего не взяв с собой из предлагаемой еды на дорогу – «Аллах сам даст пищу, если посчитает меня своим верным слугой», – пошел дальше на север, в земли башкир и татар. Больше Толеке его не видел…

2

Все время после ночной беседы с дервишем Толеке ходил сам не свой. Продолжая неистово молиться, он все ждал какого-то знамения. И чувствуя, исподволь привыкая к мысли, что должен совершить хадж, всю долгую зиму готовился. Все делал для того, чтобы аул смог прожить без него, не потерпев урона, не разорившись. Откладывал себе и семье деньги, покупал на ярмарках недорогие золотые и серебряные безделушки. Шил удобную и крепкую обувь, пояса, заплечные сумки для дальней дороги. И все время молился о здравии и благоденствии семьи, рода, аула, о целости своих стад. О том, чтобы Всевышний уберег их от всяких бедствий, мора и джута.

И в следующее вполне благополучное лето на джайляу пришло оно, это знамение… Когда уже солнце реже появлялось из-за туч, участились дожди, пожухли травы, когда скот уже до черноты объел прилегающие к становищу выпасы, а аул готовился к перекочевке на зимник, внезапно из-за горизонта появились серо-черные тучи. Они кружились и стремительно неслись к аулу. Послышался гул, свист, и под облаками на земле взвивались клубы пыли, кружились вырванные с корнем мелкие кустарники, остатки побуревшей травы. На землю рушился белесой стеной крупный град, прибивая уже еле живую растительность к почве.

Весь аул переполошился. Стада коров, отары овец в панике понеслись в разные стороны, не слушая растерявшихся от такой круговерти пастухов. Хозяева юрт в спешке стали закрывать дымоходы, образованные шаныраком, затягивать туже веревки, удерживающие войлок на каркасах юрт. Хозяйки, отчаянно голося, стали звать детишек в юрты, хотя и боялись – как бы эта внезапная буря не снесла жилища, не повредила.

И тогда Толеке сел на свой молельный коврик, закрыл глаза и стал читать молитвы, прося Создателя уберечь его аул, людей и скот от разора. Читал он неистово, всей душой предавшись мольбам о спасении. Перестал он читать от вдруг наступившей тишины, открыл глаза и не поверил тому, что видит. Облака вдруг остановились, не дойдя до аула, его стад и табунов, покружились на месте и ушли, прошумев мимо летника…

Четыре года провел Толеке в дороге. Шел он путями, описанными дервишем. Прошел земли казахов – мимо Арала, через Туркестан в Ташкент, Самарканд и Бухару. Оттуда через север Афганистана, мимо южных берегов Каспия в Персию. Прошел города Тегеран, Багдад и через Аравийские пустыни на верблюдах прибыл в Мекку. Совершил все положенные обряды. Выжил, хотя по дороге видел множество безымянных могил паломников, не выдержавших, заболевших или просто убитых разбойниками. Многих спутников хоронил сам, завернув в саван, который при жизни им служил чалмой.

Обратный путь Толеке, облаченному в длинную белую одежду, как совершившему хадж, показался, несмотря на усталость, пережитые тяготы, легким и не таким долгим, так как он уже знал дорогу, знал, что его ожидает. Домой вез с собой сосуды со святой водой из колодца Замзам, сушеные финики, книги Корана, куски от покрывала из храма Каабы и пальмовый посох – воспоминание о далекой Аравии. До конца своей жизни он находился под глубоким впечатлением от путешествия в сердце исламского мира, на родину самого Про-рока.

Его молитвы и полное опасностей паломничество совершили чудо – родился сын Макыш. Умудренный путешествием в дальние края, увидев и приняв культуру и обычаи многих народов, их способы хозяйствования, Толеке выработал свое видение достижения благополучия. И своего сына растил и воспитывал как мудрый, знающий хозяин. Макыш под таким воздействием вырос умным и рачительным. Всеобщее почитание окружающих отца как хаджи и богослова передались и ему. И потому, когда у Макыша родились девять сыновей, они в таких же трудах, в почитании Всевышнего и Корана добились богатства и благосостояния.

Как-то уже постаревшему Толеке приснился сон. Вернее сказать, он увидел повторение сна из молодости. Увидел то же озеро, через которое он с легкостью переплыл, увидел друзей, оставшихся на том берегу, увидел многочисленные стада и впереди голубые горы. Он, привычный к пешим дальним переходам, уверенно и легко направился к ним. В горы восходил играючи, почти перелетая от одной вершины к другой. Не чувствуя усталости, карабкался по каменистым крутым склонам. Оглядываясь вниз, видел землю далеко в голубой дымке и никакого страха не испытывал.

Взобравшись на вершину по другую сторону, вдали увидел теплые, уютные степи. От них веяло спокойствием, умиротворением и благодатью. Они звали, манили… Он чувствовал, что там обитают хорошие, добрые и справедливые люди…

Проснувшись, он понял, что ради благополучия рода должен еще раз совершить хадж, и второй раз отправился в паломничество. Прошел тем же путем, испытал те же трудности и лишения. Дошел, совершил все обряды, молился о благополучии семьи, рода. Но, постаревший, не выдержал всех тягот, там и умер. Перед смертью, уже теряя сознание, опять увидел те родные, теплые степи из сна и умер с улыбкой умиротворения на устах. Похоронен на территории Мекки, что считается самым большим благом. Похороненный там чуть ли не причисляется к святым и, говорят, становится мощным духовным защитником потомков.

3

Бикбай, сын Есмагамбета (третьего сына Макыша), родился еще до революции и потому еще мальчиком успел познать все преимущества жизни в богатой семье, где никто ни в чем не нуждался. Но отец, Есмагамбет, всегда, рассказывая сыновьям о предках, не уставал твердить, что их достаток им не с неба свалился. Что его дед Толеке заработал все это верным служением Аллаху и двукратным хаджем в Мекку. Что за это Всевышний его сына Макыша наградил девятью сыновьями, и мы – его сыновья – в трудах и в таком же почитании Пророка заработали своим трудом это благосостояние. И теперь ваша задача – наших сыновей – не растерять все это, сохранить и в неутомимом труде приумножать. Как верно говорится: «Сын, воспитанный отцом, сумеет изготовить стрелу». Поэтому нельзя бестолково нежиться, ублажать себя и бездельничать, а нужно все, что делают наши работники, уметь делать и самому. Только тогда они будут знать цену своему достатку и по достоинству ценить труд работников. Он не уставал им повторять казахскую поговорку: «Посеянное отцами детям пожинать». Вы будете пользоваться тем, что создали для вас отцы, но для своих детей вы должны сами создавать богатства.

Еще мальчиком Бикбай, с напутствия отца, с ремесленниками при селении учился азам мастерства. Помогал кузнецу, смотрел, как он кует лошадей; с сапожником чинил обувь; с кожемякой выделывал кожу; с шорником из этой кожи учился делать сбрую. Всегда был при деле и все делал с удовольствием.

Но особенно ему нравились объезды с чабанами многочисленных стад и ночевки на дальних выпасах. Ему нравилось наблюдать за изменениями степи в зависимости от времени года, суток и погоды. Особенно нравилась степь весною, когда начиналось ее пробуждение – согретая ярким весенним солнцем, она источала щекочущие нос запахи проклюнувшихся и устремившихся к небу всеми стебельками ярко-зеленой травы и первоцветов. Эти запахи опьяняли не только табунщиков, но и лошадей. После долгих, полуголодных, холодных, снежных зим, когда приходилось добывать скудную пищу – засохшие травинки, разрывая копытами снег, теперь они шли по степи, поедая сочную первую зелень. Это время было торжеством весеннего пробуждения.

На южных границах земель отца, Есмагамбета, где после березовых перелесков с богатой травой, с пригорками и озерами начинались сплошные степи, в это время расцветали тюльпаны. И Бикбай всеми правдами и неправдами стремился попасть туда – после круглогодичного однообразия родных земель это море благоухающих тюльпанов до самого горизонта, буйство оттенков от желтого до бордового поражали воображение.

Оставив табунщиков, он скакал по этой теплой, родной степи, с высоты любуясь разноцветным ковром. Останавливался, стреноживал лошадь, привязав концы уздечки к передним ногам коня, и пускал его пастись. А сам бродил, как пьяный, потом падал спиной на уже согретую солнцем землю, его глаза устремлялись к синему небу с редкими кучерявыми облаками, а вокруг головы, рук и всего тела нежно колыхались от ветра, щекоча его лицо, желтые, оранжевые, красные и бордовые тюльпаны. От удовольствия он закрывал глаза и по-мальчишески начинал мечтать о будущем: вот он вырастет хозяйственным и сильным джигитом, встретит свою красавицу, отец отделит им хозяйство, и у него, как и у его деда Макыша, родится девять сыновей. И они будут так же счастливо жить в своих родных степях…

А вечером, как только багровое, уставшее за весь длинный жаркий день солнце уходило за горизонт на покой, у костра начиналась совсем другая жизнь. Простые, загоревшие до черноты, обветренные и пропахшие степным ковылем, разновозрастные табунщики становились совсем другими. Наевшись за сытным ужином, напившись майского кумыса, вольготно развалившись вокруг костра, они начинали долгие разговоры – кто-то рассказывал о чьей-либо трудной судьбе, кто-то услышанные от бабушки сказки, легенды. Бикбая удивляло, насколько интересен простой, безграмотный народ и какие они все сказители.

Когда уже на небе просыпались и начинали ярко сиять звезды, в свои права вступала домбра. Какие только истории не рассказывали эти домбристы – всю историю казахов! Но особенно поразил Бикбая кюй «Аңшының зары» – «Плач охотника». Удивил тем, что старый, уважаемый табунщик перед тем, как сыграть этот кюй, очень долго настраивал свой двухструнный инструмент. Никак не мог попасть в нужную тональность. И как бы извиняясь, стал объяснять, что этот кюй очень древний и поэтому требует особой настройки. Наконец попав в строй, он заиграл совершенно необычную, не похожую на другие мелодию. Содержание легенды было похоже на историю «Аксак кулана».

Завершив игру, домбрист изложил саму легенду:

– В старые, древние времена два брата пошли на охоту, но начался сильный дождь, ливень, и братья потеряли друг друга. На одного из них напал тигр, он вступил с ним в схватку и победил. Снял со зверя шкуру и, чтобы укрыться от ливня, накинул на себя. Второй брат, издалека приняв его за тигра, выстрелил из лука и пронзил брата в самое сердце. Затем, обнаружив под шкурой тело любимого брата, впал в отчаяние, кричал и стенал от горя. Но надо было об этом как-то сообщить жене брата, и убитый горем охотник сочинил этот кюй, так как на словах не смог бы ей пересказать всю случившуюся трагедию.

– Да-а-а-а, печальная история, – продолжил пожилой и уважаемый всеми казах, – красивая легенда об охотниках. А я вам расскажу другую историю. Историю про то, что нельзя бить зверя ради потехи и славы меткого и удачливого охотника. Так вот, слушайте:

В старину жили два великана. Были они славными охотниками-мергенами, так называют самых метких. Стреляли без промаха в птицу, которая едва видной точкой парила высоко в небесах. Могли сразить стрелой быстроногую лань на расстоянии дневного пути от нее. Даже под водой нельзя было укрыться от зорких глаз и метких рук охотников: стрелы настигали крупных рыб, когда те отдыхали глубоко на дне.

Радовались аульчане. Охотники щедро делились с сородичами своей добычей. Не было у девушек недостатка в собольих и куньих шкурах для шапок, мужчины щеголяли в волчьих шубах и малахаях из шкур красных алтайских лисиц.

Однажды случился в тех местах сильный джут. Прошел дождь, потом ударил мороз – и степь покрылась толстой и прочной коркой льда. Лошади и овцы в кровь разбивали копыта, чтобы добраться до травы, потом, обессиленные, гибли от голода. Не осталось в округе былых многотысячных стад и косяков. Голод протянул костлявую руку и к жителям аула. Известное дело: нет скота – нет и еды у скотоводов.

– Да, сынки, – прервал свой рассказ старик, – вы еще не застали в своей жизни такого джута, не дай Аллах вам такого, это гибель всей животины. И ты ничем им не можешь помочь. Еле мы тогда выживали, но не все…

И продолжил свой сказ:

– Плачущие дети и скорбные матери, грустные юноши и молчаливые мужчины с надеждой взирали теперь на мергенов. Только охотой можно было спасти людей от гибели.

Не стали мергены заставлять себя упрашивать. Набили колчаны стрелами и молча отправились на охоту.

Вот где пригодилось их искусство! Меткие стрелы охотников настигали быстроногих куланов и маралов, проворных архаров и юркую кабаргу. Тяжело нагруженные добычей кони охотников с трудом довезли свою ношу до аула.

То-то было радости! Задымились очаги, поднялся пар над казанами. Вкусный запах вареного мяса приятно щекотал ноздри. Порозовели лица детей, тронула улыбка лица матерей, разгладились морщины на суровых лицах мужчин. Снова послышался веселый смех молодежи, зазвучали песни девушек. Все воздавали хвалу славным мергенам.

Вернулось в аул былое довольство и счастье. Не страшны теперь ни холод, ни голод. Каждый день мергены отправлялись на охоту и возвращались с обильной добычей. И с каждым днем добычи становилось все больше и больше. Хозяйки заготовили мясо впрок до самой весны и не могли нахвалиться на искусных охотников.

Но вот не осталось уже и места, куда складывать мясо. Собрались как-то вечером старейшины на вершине холма для беседы и сказали мергенам:

– Спасибо вам, сынки! Избавили вы сородичей от голодной смерти в эту лютую зиму. Вдоволь мяса в каждой юрте. Женщины заготовили продуктов впрок до самой весны. Теперь можете сложить ваши луки и стрелы в колчаны. Нет нужды убивать зверя больше, чем это необходимо.

Ничего не ответили мергены. Они привыкли слышать похвалы, и сердца их жаждали новых. Забыли они древний закон кочевников: даже самый заслуженный человек не смеет ослушаться старейшин-аксакалов. В гордыне своей они привыкли чувствовать себя главными людьми в ауле.

Проснулись аульчане утром, а мергены уже уехали на охоту. К вечеру вернулись они с еще большей добычей. Джигиты и женщины насилу перетаскали туши убитых зверей и сложили их в огромную кучу.

Покачали головой аксакалы и разошлись по домам. Решили, что мергены сделали запас на всякий случай.

Но на следующий день охотники снова вернулись с огромной добычей, и снова перед аулом выросла гора из звериных туш. И так каждый день. Но не удалось теперь охотникам услышать похвалу. Молчали женщины. Молчали мужчины. Молчали старики. Лишь самый старый выступил вперед и сказал:

– Недоброе дело вы делаете, сыны мои! Звери – такие же живые существа, как и мы. И стрелять их следует ровно столько, сколько необходимо человеку для его нужд. Иначе охота становится грехом. Ступайте по домам, и пусть в этом году ваши стрелы больше не окрашиваются кровью невинных животных!

Черная обида запала в сердца мергенов. Не поняли они, что добро не делают жестокостью. Сочли аульчан неблагодарными.

Но не только обида тронула их холодные сердца. Слишком много похвал своей меткости довелось им услышать, и стрельба по животным уже успела стать их страстью. А жестокое сердце – плохая узда для страсти.

Наутро не стало в ауле мергенов. Сели они на коней и уехали куда глаза глядят. Страсть убивать гнала их все дальше и дальше от родных мест, вслед за животными и птицами, которых могли настичь их меткие стрелы. Все живое на их пути настигала смерть. Не было у охотников жалости ни к самкам, ждавшим потомства, ни к их детенышам. Охотники не подбирали добычу. Они скакали вслед новым жертвам. Густо усеяли степь трупы животных и птиц. Наступила весна, пригрело солнце – и понесся над горами и долинами зловонный запах гниения.

Не стало зверью житья от жестоких мергенов. Опустели норы и берлоги, гнезда и пещеры. Не слышно стало пения птиц и плеска рыб в озерах. Мертвая тишина воцарилась на Земле.

Взмолились тогда звери и птицы, оставшиеся в живых и попрятавшиеся в глубоких норах, Всевышнему:

– Спаси нас! Избавь от жестоких охотников, иначе никого из нас не останется на Земле.

Внял Всевышний их мольбе. Превратил он жестокосердных мергенов в сурков.

– Не хотели жить на Земле по-человечески – живите в темных норах и питайтесь кореньями!

– Вот такая история, сынки. Чему она учит – не убивайте живность напрасно. Есть еда на сегодня, и достаточно. Вы иногда только из охотничьего азарта бьете сурков. Да, их жир полезен от простуд. В голодные годы и мясо их пригодно. Но вы же слышали – этих охотников Всевышний превратил в сурков. И также в каждой животине есть свой дух, душа. Думайте об этом, прежде чем стрелять и убивать…

4

Разные бывали встречи у Бикбая в этих поездках, но одна запомнилась надолго. У уютного вечернего костра сидел незнакомый парень, который не вступал в общие беседы, а, развернувшись всем телом к свету костра, читал книгу. Откуда у работника отца такой грамотный бедняк? Бикбай толкнул в бок самого старшего табунщика и спросил:

– Откуда у вас такой грамотей завелся?

– А-а-а-а, этот. Да это Сабит, сын Мукана, недавно к нам подрядился. Из младшего жуза он, рода Сибан, племени Керей. Толк в работе знает, трудяга. Сиротой вырос, совсем маленьким был, когда его родители покинули этот мир. Наработался за всю жизнь, надо же как-то жить, ни пристанища, ни родных у него не осталось. А грамоте муллой обучен. Чудной он, как только отработает свое, нет чтобы, как все, на бок завалиться да храпеть, так нет: он сразу за книгу. С нами редко разговаривает, все читает и что-то карябает карандашиком на листочках, даже от еды отмахивается – лишь бы почитать. Что в этих книгах интересного, разве ж они человека прокормят? Чудной он, одно слово чудной! Но его только домбра может оторвать от книг этих. Как только наши заиграют – отложит свою книгу, закроет глаза и слушает, и слезы на глазах. Одно слово – чудной, не наш какой-то!

Эта характеристика пришлого работника еще больше возбудила к нему интерес мальчика Бикбая. Выбрав удобный момент, он подсел к Сабиту и равнодушным голосом спросил:

– Что это ты читаешь? Смотрю – все свежую баранину лопают и радуются, а ты за книгой?

На что Сабит, неторопливо повернув голову, нехотя ответил:

– А-а-а, это ты – сын бая Есмагамбета. Какое дело байскому сынку до нас – его бедных работников?

– Ну почему же, я только начинаю осваивать грамоту, но мне это скучно, я лучше на коня да в степи. Поэтому мне интересно – чем тебя так книга привлекает, ты от нее и не отрываешься.

Но тогда Сабит не счел нужным вступать в разговоры с мальчишкой. Во всем его поведении, жестах, в выражении глаз читалось неприятие. Натерпелся он за сиротскую жизнь унижений от богатеньких да чванливых сородичей.

Сблизиться с этим «чудным» помог Бикбаю случай. Как-то к вечеру Сабит не вернулся в становище чабанов и табунщиков. Стадо, которое он пас, прибившись к остальным, вернулось, а его нет. Махнули на него рукой, мол, наверное, где-то сидит в тенечке да, забыв про все на свете, книжку свою читает. Что с чудного возьмешь, вернется. Но вот уже все, поужинав, опять приладились у костра слушать разные истории да хохмы, а его все нет. Тогда Бикбай, не седлая своего коня, уже пущенного на ночной выпас, надел на него уздечку и охлюпком поехал в сторону, указанную старшим табунщиком.

Уже темнело. На западе, лишь едва освещая степь, тлела прощальная узкая полоска зарева уходящего дня. Похолодало. Бикбай, отъехав на приличное расстояние от становища, когда костер был едва различим в синем полумраке, стал кричать: «Саби-и-и-ит, Сабит-ага-а-а-а, ты где-е-е-е?» Время от времени, останавливая лошадь, слушал. Когда костерок почти исчез из вида и стало совсем страшно, он услышал стоны и слабый всхрип – то ли вскрик, то ли плач.

Подъехав на эти звуки, Бикбай в темноте едва различил полулежащего «чудного». Оказалось, перепрыгивая через небольшую, прорытую весенними талыми водами канавку, тот подвернул ногу и совсем не мог идти. Кое-как Сабит с помощью не слишком сильного мальчика влез на лошадь, и Бикбай повел ее под уздцы к едва различимому в темноте огоньку становища.

После этого Бикбай много времени стал проводить с «грамотеем» Сабитом, освобожденным от работы до выздоровления. Благодарный Сабит проникся уважением к смелому мальчику, хоть и байскому сынку, и они стали много беседовать. Чудной грамотей стал ему рассказывать обо всем, что вычитал в книгах.

– Бикбай, а какого ты года рождения?

– Говорят, что я родился в год Мыши.

– В год Мыши? Так я тоже родился в этот год. Значит, я старше тебя на двенадцать лет! Это хорошо, год Мыши – это начало нашего календаря. А знаешь, откуда этот календарь?

– Нет, мне еще никто не рассказывал.

– Тогда слушай. В нашем казахском летоисчислении годы объединяются в мушель. Мушель состоит из двенадцати лет. Каждый год носит название какого-нибудь животного. Например, первый год в мушеле – в честь мыши, второй – коровы, после него – барса, зайца, дракона, змеи, коня, овцы, мешина (обезьяны), курицы, собаки и свиньи. Если назвать человеку, который знает эти годы, год, в котором родился человек, то он определит его возраст. По древнему преданию, эти животные поспорили из-за того, чей год будет старшим.

Конь сказал: «Если человек сядет на меня, я далекое близким делаю, силой моей он пользуется, молоко мое пьет, даже из шерсти моей вьет арканы и веревки, для человека нет скота полезнее меня. Жылагасы[14] буду я».

Верблюд сказал: «Если ты работаешь на человека, то ешь ячмень, овес, сено. Ради брюха своего ты батрачишь. Вот я поднимаю тяжести, которые ты не можешь поднять, и отправляюсь в дальнюю дорогу на несколько месяцев. Я не говорю, что проголодался, и не прошу ячменя, овса. Что встретится, тем и питаюсь: ковыль – так ковылем, полынь – так полынью, если найдется, пью воду, не найдется – и по пустыне отправляюсь в путь. Я должен стать жылагасы».

Корова сказала: «Если человек сеет зерно, то сеет с моей помощью, молоко мое он пьет, курт и масло делает из него».

Овца сказала: «Чем бы покрывал казах свою юрту, если бы не было меня? Берет мою шерсть и делает войлок, из валяной шерсти шьет одежду, делает арканы и веревки, из моего молока курт и масло получает».

Собака говорит: «Если бы не я, многих из вас украли бы или волки бы съели. Я сторожу вас всех, если появится враг, я лаю, гавкаю, подаю весть моему хозяину».

Курица сказала: «Если бы не я, то человек не мог бы подняться рано и просыпал бы время работы. Я утром встаю и кричу, подаю весть: утро, мол, наступило. Если он засидится, то я кричу в полночь: на работу, мол, опоздаешь, пора спать; если уже поздно, опять кричу: пора, мол».

Мышь ничего не могла придумать и решила схитрить: «Из этого спора ничего не получится. Давайте будем стоять и смотреть: кто раньше увидит солнце, тот пусть и станет первым».

Пока все раздумывали, верблюд понадеялся на свой рост – кто, мол, раньше меня увидит? – и поддержал мышь. Все стали смотреть. Через некоторое время мышь взобралась на спину верблюда и уселась у него на горбу. Мышь раньше всех и увидела солнце и стала первой среди годов.

Отсюда, оказывается, и пошла поговорка: «Понадеялся верблюд на свой рост и остался ни с чем».

– Интересно, не знал я про это еще. А что ты все время записываешь на своих бумажках?

– Да всякое, – засмущался Сабит, – мысли разные, раздумья. Хоть и знаю, что это никому не нужно. Кто будет читать да печатать письмена бедного батрака, но вот пишу, больше для себя. Не могу не писать. Поэтому-то и назвал я это пока так – «Көңілім» – «Думы». А еще мне интересны родословные разных людей. Вот ты из среднего жуза, рода Кыпшак, племени Керлеут, так?

– Да, все правильно, я это уже знаю с тех пор, как помню себя, и дедов семерых знаю. Вот: Есмагамбет, Макиш, Толеке, Атажан, Байбол, Жаманке, Калдар, Остемир.

– Да, молодец! А я вот тут из книг умных да расспросов наших аксакалов выяснил, что знаменитый герой батыр казахов Кобланды, или, как его по-другому называют, Каракипчак Кобланды, получается вашим прямым родственником, он тоже, как вы, из племени Керлеут. Так что гордись!

– Слышал я о нем, всегда им все восторгаются, наши акыны о нем свои песни поют. Но не дослушивал я их, засыпал.

– Немудрено мальчику засыпать! Уж слишком занудны их песни. Но я могу тебе вкратце рассказать о его жизни и подвигах. О нем сложено много легенд и сказаний, передающихся из уст в уста, и потому многие могут подумать, что он вымышленный герой. Такие сказания обрастают сказочными подробностями. Но вот в эпосе, впервые записанном нашим же земляком Ибраем Алтынсариным по воспоминаниям Марабай-жирауа, приводятся названия мест, где он родился, где воевал, и там, где он похоронен, есть его памятный мазар[15].

Жил он лет триста-четыреста назад, во время правления Чингизида Абу-л-Хайра, и был одним из его военачальников. Родители его были уже престарелыми, что само по себе было чудом, и потому все прочили ему особую участь. Родился он там, где сливаются реки Арысь и Бадам, у подножия горы Караспан, в семье досточтимого знатного и богатого кипчакского бая Тохтарбая. Он был поздним и долгожданным ребенком в семье, единственным и любимым сыном. Отец ничего не жалел для того, чтобы сын вырос сильным и смелым джигитом. Кобланды рано научился ездить верхом и владеть оружием, секретам конного боя, охоте.

Живя вольной степной жизнью, он заметно окреп, налился силой, возмужал, был не по годам взрослым. Когда пришла пора жениться, участвовал в состязаниях женихов и в жесткой борьбе победил. Наградой ему стала красавица Кортке Сылу, ставшая для батыра по жизни умной и мудрой советчицей. Она вырастила для него богатырского коня Тайбурыла. Много позже Кобланды женился на своей боевой подруге, красавице Карлыге – дочери своего злейшего врага, убившей ради возлюбленного отца и брата. Кобланды был обязан девушке жизнью, она спасла батыра от неминуемой гибели. Молодой батыр был покорен Карлыгой – ее смелостью и силой.

Кобланды стал одним из тех, кто был не способен спокойно взирать на то, как стонет его страна, одним из тех, кто не успокаивается, пока не вернет свободу своему народу. Кобланды стал мстить врагу за поруганную честь родного народа. Потому что считал позор хуже смерти. Он говорил, что «лучше кинуться навстречу судьбе, если она даже расставила гибельный капкан, чем показать врагу пятки».

Он был великим воином, могучим батыром. Борьба с врагами его закалила и сделала непобедимым. Мощь его тела внушала врагам беспокойство. Появление Кобланды-батыра вселяло ужас в сердца. Это был человек неслыханного роста, с огромной головой, с похожими на кувалды кулаками. В многочисленных песнях рассказывалось, что кости у него были больше верблюжьих, а пальцы тверже рогов архара.

Он был умен, внешне красив. Карие глаза, крупный с горбинкой нос, черные длинные усы, волевой подбородок. Лицо его было решительным и мужественным, взгляд гордым, отважным и строгим. Его боевой клич был грозным, громоподобным, от которого земля дрожала, враги бежали.

Смысл жизни Кобланды был в битвах и победах над губителями кипчаков и киятов. Он не страшился численности врагов, смело бросался в битву с тысячами захватчиков, разрушал укрепления, отбивал скот кипчаков и киятов, захваченный калмыками и кызылбашами. Батыр становился во главе пленных кипчаков, чтобы освободить их. Хан Казан – правитель страны кызылбашей[16] – нападал на кипчаков, захватил города Сырлы и Кырлы. Кипчакские батыры во главе с Кобланды и с сорокатысячной армией отправились в поход, победили врага и освободили родную землю. Хан Казан был убит Кобланды-батыром в поединке. Хан Кобикты, совершавший разбойничьи набеги на казахские аулы, также был побежден им в единоборстве.

Позже Кобланды-батыр возглавил войско, освободившее кипчакский народ от джунгарского хана Алшагыра, который пленил кипчаков, разорив и разграбив их аулы и города. Хан Алшагыр был убит Кобланды-батыром в тяжелом поединке. Джунгарское войско было разбито, пленные кипчаки освобождены. Кобланды опять вернул своему народу свободу. Тяжелый ратный труд батыра венчался победой, которая принесла независимость, освобождение, мир простым людям. Батыр стал благодетелем своего кипчакского рода и надолго обеспечил своей стране мирную жизнь. И самое его главное достижение – это то, что под предводительством Абулхаир-хана он стоял у истоков создания Казахского ханства.

Вот такой батыр был в твоей родословной, Бикбай! Так что гордись и будь достойным его памяти!

5

Но жить в полном достатке, множа наследие отцов и мечтая о безбедном будущем, помешала Бикбаю и всему его роду революция.

Тогда в степи вовсю бушевали февральские бураны и мело так, что и внутри своего аула можно было заблудиться. Заботой всех работников бая Есмагамбета было одно – уберечь почти перезимовавший скот, не дать ему разбрестись в этой молочно-снежной, колючей круговерти и пропасть. Не погибнуть бы самим, не вмерзнуть в сугроб, потеряв тропинки и все ориентиры. В такое время пришла весть о том, что в Петербурге скинули царя.

Есмагамбет, отец Бикбая, читающий все попадающие к нему в руки газеты и в поездках общающийся с людьми разных сословий, понимал, что скоро в государстве должны произойти серьезные перемены. Запах этих перемен чувствовался во всем. Но будут ли они к добру, никто сказать не мог.

После революции Есмагамбет принял власть Алаш-Орды[17], ему нравилось обещание сделать Казахстан самостоятельной республикой в составе федеративной России. Колчаковцы не противились этой идее, и потому Есмагамбет сотрудничал и с ними.

Поначалу все было хорошо, без особых перемен. Однако, когда все селения готовились к зимовке и начался забой скота на зиму, пришла весть, что Временное правительство свергнуто и к власти пришли большевики во главе с Лениным и что они за власть рабочих и крестьян. И самое главное – они против богатых, они за равенство всех. Вот этого Есмагамбет принять не мог – как без богатых и предприимчивых хозяев можно обходиться и какое равенство может быть между ними и его безлошадными батраками? И потому с опаской относился ко всем новостям о победах большевиков в Гражданской войне.

Но когда большевики взяли Омск, а в Иркутске захватили штаб и самого Колчака, пошли победным маршем на восток, он понял, что эта власть обрела силу и поддержку народа и ее уже не победить. Есмагамбет решил пойти с красными на сотрудничество, подспудно соображая, что и из этих перемен можно извлечь свою выгоду. Он выехал навстречу наступающим частям Красной армии и сообщил им о месте нахождения отступивших остатков белогвардейцев. В качестве проводника он указал им место у реки Ишим, где те прятались, и красные, прижав их к берегу, уничтожили.

Затем Есмагамбет провел красных до самого Петропавловска и от командира красных получил справку с похвальным отзывом о его содействии Красной армии и преданности советской власти. С этой справкой в ревкоме Петропавловска он устроился инструктором, в этом качестве был отправлен в командировку для организации аульных и волостных ревкомов.

Вместе с советской властью в обескровленную Гражданской войной страну пришла пора военного коммунизма, а за ней и продразверстка. Есмагамбет не стал и этому противиться: отдал часть лошадей красной коннице, а все остальное было со временем реквизировано. Пережив голод 1921 года, когда из-за сильнейшей засухи погибло более миллиона казахов, выстояв в пору новой экономической политики, он снова встал на ноги. Но в 1928 году, когда был принят декрет «О конфискации и выселении крупнейших байских хозяйств и полуфеодалов», он практически остался ни с чем. Но еще хорошо, что хоть не выслали подальше от родины, – помогли старые связи. Пользуясь ими, он все продолжал продвигать своих во власть. Приложил все силы для образования старшего сына, поэтому Бикбай и учился в Алма-Ате.

В притулившейся к горам Алатау, растущей, полной учащейся молодежи столице Казахстана Бикбай сначала растерялся. Привыкшему к степному раздолью, открытому со всех сторон пространству, в теснинах города ему было неуютно и страшновато. Если в степи, инстинктивно, как и все его предки, он мог заранее увидеть, откуда приближается враг или стихия, то здесь ему за каждым углом чудились неприятели. Но потом он привык к городской тесноте и сутолоке.

Постепенно его глаза «открылись», и его восторгу не было предела: сколько здесь красивых и привлекательных девушек, женщин. Но и его крепко сложенная, закаленная в степных переходах, скачках и работе фигура, манящие, умные и красивые глаза на светлом лице не оставляли женщин равнодушными. Так, первая встреча с такой женщиной в студенческом общежитии его ошеломила… Он, живший и воспитанный в условиях полной семьи с традиционными устоями, где твоей женщиной могла быть только твоя жена и только после свадьбы, был поражен, как быстро и бесстыдно обнажилась перед ним при первом же уединении девушка, которая ему нравилась. Женская нагота в его мальчишеских грезах, фантазиях и наивных представлениях казалась чем-то запретным и желанным, таинственным и сокровенным, а теперь она вдруг так быстро и с легкостью предстала перед ним во всей своей красе и в то же время в будничной, неуместной и не схожей с его представлениями о сокровенном порочности. Потом девушка умело стянула и с него одежду и горячо зашептала ему, ошарашенному такой откровенной и близкой, доступной обнаженностью пылкой женщины: «Не бойся, я не девушка…» И как тактично его направляла, добиваясь от неумелого парнишки наслаждения для себя. Но Бикбай был благодарен этой первой в жизни женщине за ее такт – ведь любая ее насмешка над его неопытностью могла испортить все его будущие отношения. Позже он научился по глазам и манерам распознавать таких женщин, быстро с ними сходиться и пользоваться их жаждой мужских ласк.

Доступность женщин тогда объяснялась тем, что сказывались отголоски послереволюционной вседозволенности – свобода любви, нет домострою, свободу женщинам Востока. И особенно «свободными» становились, как ни странно, девушки из захолустных аулов. Прожив с детства в условиях полного подавления женского начала – все можно только в замужестве, – они, вырвавшись в городскую жизнь, под влиянием вседозволенности перегоняли своих городских сверстниц.

Бикбай нравился женщинам, но никому не отдавал предпочтения, пока не увидел на вечере встречи молодежи Кустаная Забиру. Внешне она чуть проигрывала самым жгучим красавицам-казашкам с бойкими характерами. Но они были ему интересны только для разнообразия, с первых же встреч они его разочаровывали внутренней пустотой, готовностью угодить его прихотям.

И в этот вечер встречи молодежи Кустанайщины вокруг него вились подобные надоевшие девушки – слава о нем как о неутомимом любовнике быстро распространилась в студенческой среде. Но он сразу же выделил в этой веселящейся толпе одиноко и грустно стоящую Забиру. Не такая броская, скромная, но в ней чувствовалась какая-то твердость, духовность, непоколебимость. Было видно, что она не будет размениваться на мелочи, не уступит наглым натискам при первых же встречах. Этим она вызвала у него любопытство и интерес.

Увидев, как ее обнимает и задорно с ней разговаривает землячка Тогжан, он понял, что они знакомы, и взял ее в оборот. От Тогжан он узнал, кто такая Забира, кто ее отец, и все понял: родовитость не спрячешь за маской равнодушия и приятия всего. Она сказывается и во взгляде, в словах и движениях. Потому он и упросил Тогжан познакомить их…

Бикбай не ошибся. С первых встреч и прогулок ему и в голову не приходило по привычке нагло, по-мужски захапать Забиру в объятия, как других девушек, и сломать слабое, картинное сопротивление. Он ее ладонь-то в свою взял только через десяток дней. Видя ее недоступность, он злился, клял себя – зачем ему все это, когда вокруг столько подруг, которым только подмигни. Но его все время тянуло к ней. Она не слушала его с открытым ртом, восторгаясь его россказнями, как другие. Ему было интересно с ней беседовать, спорить, рассказывать. Он стал стремиться быть достойным ее уровня знаний и интересов. Но все равно однажды ему надоела ее неприступность, и он решил ее сломить привычной мужской наглостью… за что получил звучную оплеуху, ее обиду, молчание, и больше недели она не выходила к нему на привычные прогулки.

В нем взыграла кровь предков, как это – он, потомок Кобланды-батыра, внук и сын богатейшего рода всей Кустанайщины, должен молча и уничижительно ждать милости от девушки, пусть даже потомка Чингизидов. Нет, он не допустит этого! И еще он помнил их разговор о поэме «Кыз-Жибек и Толеген». Бикбай тоже хорошо знал эту поэму, и они стали в шутку называть друг друга именами ее героев. Ведь батыр Толеген ради любимой ослушался отца и решил во что бы ни стало соединить свою жизнь с Кыз-Жибек. Бикбай не шел против воли своего отца, но и понимал, что по обычаям их брак пока невозможен. Молодой и строптивый Бикбай решился на отчаянный шаг, нарушающий все обычаи предков, – он прямиком заявился в дом Забиры, предстал перед ее отцом и попросил ее руки. Он решился на это, так как его родители были далеко от столицы. Да и не следовало тогда бывшему баю Есмагамбету приходить к государственному деятелю свататься.

Внимательно и с нескрываемым волнением выслушав молодого Бикбая, Нуртаза встал, отвернулся и подошел к окну. Долго молчал, доводя Бикбая до обморока. «Вот сейчас, – думал Бикбай, – повернется, зло сверкнет непримиримыми ханскими глазами и заставит свою стражу (ему так и казалось, что за дверью стоит ханская стража) выкинуть меня за дверь».

Долго стоял Нуртаза молча у окна, долго думал. Он хорошо знал род Бикбая, был знаком и с его отцом Есмагамбетом. Сильным и богатым был их род в свое время, но сейчас, после всей борьбы с «феодалами», изрядно потрепанный, не имел перед властью долгов, рассчитавшись всем своим состоянием. И по всему видно, что и их потомок, этот молодой Бикбай, не лыком шит, если так нагло пришел в его дом просить руки его любимой дочери. Нуртазе понравилась такая смелость байского сынка.

Потом он повернулся к Бикбаю, усадил его за стол и долго с ним беседовал: расспросил о состоянии и здоровье его родителей, родни, о том, чему и где он учится, чем думает заниматься в будущем. Потом долго молчал, опять доводя Бикбая до потери сознания. Глубоко выдохнув, как будто решившись на отчаянный и решительный шаг, стал говорить:

– Бикбай, вижу, что ты имеешь серьезные намерения соединить свою жизнь с моей дочерью. Что ж, я знаю твоих родителей, знаю, что они серьезные и ответственные люди, вижу, что и ты принял от них такую же основательность. Но… – тут Нуртаза опять надолго замолчал, глядя куда-то вдаль, – но… по нашим обычаям, сам знаешь, как это должно было произойти, но мы живем в такое время, когда все быстро меняется. Не буду тебе все раскрывать, ибо я сам не знаю, буду ли завтра здесь сидеть как хозяин дома или нет, поэтому я даю добро на ваш брак и очень прошу – сразу же уезжайте на лето к твоим родителям…

Он кивком показал Бикбаю на выход из кабинета и в большой общей комнате, где в ожидании мужчин сидели дочка с матерью, помолчав и собравшись с духом, заговорил:

– Мать, вот и подросла наша дочка. А сама знаешь – счастье родительское в том, чтобы дочки, не мыкаясь, вовремя нашли свое место в жизни. Как казахи говорят: «Две половинки – одно целое». Вот и пришел в наш дом, как я вижу и думаю, половинка нашей Забиры.

Забира слушала отца сама не своя, бледнея и краснея. Ведь о женитьбе у них разговоров и не было. Но смелость и решительность Бикбая, не побоявшегося ее грозного отца, произвели на нее впечатление – она согласилась и не противилась неожиданным словам отца.

– Я хорошо знаю его родителей, да по всему видно, что и он сам не лыком шит. Поэтому, мать, собирай приданое дочери, и на днях же отправим их в отчий дом Бикбая. Ну и не забывай про учебу, доченька. Я даю свое благословение только при условии, что ты завершишь обучение.

– Я вам обещаю, Нуртаза-ага, что она обязательно к первому сентября поедет в Москву и к Новому году получит свой диплом.

На том и порешили. Родители упаковали как приданое всю ее одежду, дорогую посуду, драгоценности, ковры, и молодая пара отправилась в Кустанай.

6

Лейтенант государственной безопасности Алексей Воропаев, в ладно подогнанной по фигуре суконной гимнастерке темно-защитного цвета, перепоясанный скрипучей кожаной портупеей, в суконных же темно-синих шароварах с малиновыми кантами, в начищенных до блеска кожаных сапогах, в фуражке с васильковой тульей и краповым околышем и фибровым черным лакированным козырьком, выглядел как образец того, каким должен быть офицер младшего командного состава НКВД. Любил он свою форму, гордился ею и тщательно следил, чтобы ни одной соринки, ни одной лишней складки на ней не было. Высокого роста, накачанный в постоянных тренировках, аккуратно постриженный. Лицо, тщательно выбритое, с тонкими и мужественными чертами, вызывало восхищенные взгляды красавиц-алмаатинок.

Ехал он в черном воронке с нарядом на очередную, ставшую привычной и будничной, процедуру ареста. Кого им только не приходилось арестовывать! Безжалостно и жестко – недобитых, укрывающихся от правосудия белогвардейских офицеров и казаков, что нередко заканчивалось перестрелками и погонями. Их Алексею было не жалко. Он с самого детства помнил рассказ друзей о гибели отца. Выслеживая остатки недобитых белоказаков, они в горах попали в засаду. Силы были неравными, кончились патроны, и отец Алексея, уже раненный, стал отбиваться шашкой. Уложил несколько наседавших, но не успел увернуться от разящего удара казацкой шашки двухметрового детины…

Приходилось арестовывать проворовавшихся хапуг из хозяйственных отделов Наркомата. Он видел разные реакции на эту процедуру – от испуганно-молчаливых и покорных до истерично-громких с визгливыми криками: «Да как вы смеете, я такой такой-то, вы пожалеете, я буду жаловаться тому-то тому-то…» Хотя весь наряд понимал, что «тот-то» сам дал указание на арест и еще неизвестно – долго ли «тому» самому осталось отдавать такие приказания. Во время арестов приходилось и, мило улыбаясь, уговаривать, увещевать. Иногда и приводить в чувство слабовольного, потерявшего сознание, а иногда и применять грубую силу.

Машины долго ехали по улице Арычной и свернули в знакомый двор. Алексей прошел мимо той самой скамейки, на которой первый раз съел мандарин из рук девочки Забиры. Наряд прошел на третий этаж, постучал в высокие добротные двери. Дверь открыла домработница; увидев военных с синими фуражками, сразу все поняв и зажав рот рукой, испуганно отпрянула в сторону.

Хозяин дома, уже в пижаме, встретил ночных «гостей» совершенно спокойно, как будто все это время ждал их. Высокий, здоровый казах с буденновскими усами стоял, как монолит, не выдав ни тени страха и беспокойства. Лишь у его жены, когда старший группы, капитан, прочитал содержание ордера на обыск и арест, подкосились ноги, и она, успевшая прикрыть голые плечи в ночнушке платком, шлепнулась на стул и стала, как затравленный зверь, смотреть, как сотрудники госбезопасности привычно растеклись по всем комнатам и начали методично, без суеты делать обыск.

Капитан, усевшись во главе стола под зеленым абажуром, как хозяин, разложил все бумаги и начал составлять протокол.

Алексею показалось знакомым лицо арестованного, где же он его видел? Его еще раз поразило спокойствие этого человека. Тот недрогнувшим голосом коротко и четко отвечал на все вопросы и бровью не повел на то, как ретивые служаки трясут в поисках улик и шумно швыряют на пол книги, как перебирают содержимое гардероба в спальне, роются в его бумагах и блокнотах с записями. Было такое ощущение, что он здесь главный, а не эти, перетянутые портупеями, которые имели такую власть, что могли и пристрелить человека, обосновав это тем, что он напал на них или пытался сбежать. И, видимо, потому весь наряд выполнял свою работу молча, без обычной бравады и издевательств. И даже сам капитан ежился и чувствовал себя неуютно под твердым и уверенным взглядом хозяина.

Тут Алексей увидел на полке с еще нетронутыми книгами фотографию, с которой на него смотрела… Забира. И вспомнил этого человека: он отец Забиры, устроивший на работу его маму. Так вот кого они сегодня пришли арестовывать! Алексей невольно хотел незаметно припрятать фото, как бы желая уберечь невинную и добрую девочку от внимания сотрудников, но было поздно:

– Ну-ка, Алексей, что ты там за фото увидел?

И Алексей был вынужден положить перед капитаном фото Забиры. У него было ощущение, что он вот так просто предает эту добрую девочку.

– Насколько я знаю, у вас есть дочь. – И, порывшись в бумагах, найдя нужный лист, капитан прочитал: – Студентка учительских курсов Московского института народного хозяйства имени Плеханова Ералина Забира Нуртазеевна. Как я понимаю, напротив сидит ваша жена, так сказать, она в наличии. А где же дочь?

– Она мне уже не дочь…

– Вот как, это почему же?

– У нас, у казахов, бывает такое – она без нашей родительской воли вышла замуж и сбежала от нас. Нарушила все наши традиции. И ее нынешнее местонахождение мне неизвестно и совсем неинтересно…

– Ну ничего, недолго она пробегает. И ее мы найдем…

На следующий день на планерке капитан отчитался о проведенном аресте и о том, какие идут мероприятия по выявлению вины Ералина Нуртазы. Вскользь упомянул о сбежавшей дочери, на что начальник отдела сказал, что и ее необходимо найти.

После планерки Алексей подошел к капитану и попросил разрешения взять на себя розыски сбежавшей дочери врага народа.

– Что за рвение, товарищ лейтенант госбезопасности? Уж не глаз ли ты на нее положил?

– Никак нет, товарищ капитан госбезопасности! – чуть ли не выкрикнул Алексей, как вышколенный подчиненный. – Личные счеты, товарищ капитан, детские обиды.

– Ну что ж, забирай у меня все документы на нее и действуй. Только не перестарайся со своими детскими обидами! – шутливо нахмурив брови и хлопнув по плечу Алексея, пробасил начальник.

Пару раз Алексей видел, как ведут по коридорам на допросы арестованного отца Забиры – уже изрядно побитого, с кровоподтеками, ссадинами и синяками. Но он шел с такой же прямой и горделивой осанкой, твердой походкой, как будто не по темным коридорам пыточных, а на торжественный прием. Попасть на допросы к нему Алексей не мог, этим занимался другой отдел. Но он выяснил, что на допросах сидит за протоколами его давний знакомый, с которым они вместе проходили курсы младших лейтенантов, – Сергей Сальников. Под надуманным предлогом Алексей после работы затащил Сергея к себе в комнату общежития для младшего начальствующего состава и усадил за стол с закусками и водкой.

Поговорив о том о сем, вдоволь насмеявшись над проделками сослуживцев вне работы, когда Сергей от выпитого утратил бдительность, Алексей как бы невзначай, между делом спросил:

– Слушай, у вас там по делу проходит такой казах-здоровяк с буденновскими усами, как его?

– А-а-а, ты про Хана? – выпалил Сергей, ненадолго задумавшись. – Ханом его все наши прозвали. А… как же его… вот едрена корень… мы все про него Хан, Хан, а зовут его… О, вспомнил – Ералин Нуртаза! А че это ты про него интересуешься, едрена корень? – вдруг как бы на секунду протрезвев и вспомнив про бдительность, резко замолчал Сергей.

– Да так, – как можно беспечнее ответил Алексей, разливая водку, – просто он мне показался одним давним знакомым, с которым у меня личные счеты.

– А-а-а, ничего ты от него не добьешься – кремень мужик! Уважаю таких! Наши все свои кулаки об него поотбивали! Здоровый и гордый! Падает, еле на ногах стоит, наши хотят его поднять, а он их отталкивает и через силу поднимается сам. Его бьют, а он им в ответ улыбается. Уже от побоев глаз его не видно, а все равно смотрит так, как будто насквозь тебя видит, аж мурашки по телу!

– А почему Хан-то?

– А-а-а, едрена корень, мы еще ничего про него не знали, а за стать, повадки, непреклонность с самого первого дня так и прозвали. А потом, едрена корень, узнаем, что он и есть из ханов – его предки происходят от самого Чингисхана. Вот что значит кровь! Никаких соплей, никаких просьб о снисхождении – молчит и улыбается, и улыбка у него особенная, едрена корень, – как будто издевается над нами… А еще – допрашивает его тоже казах, майор госбезопасности Ибраев, нехороший человек, я тебе скажу, завистливый, гадкий. И вот, едрена корень, ведет этот майор допрос, а Хан все молчит. И видимо, когда уж совсем обвинение ему кажется смешным и никчемным, этот Хан сквозь зубы коротко и хлестко такое скажет на казахском (а мы же не понимаем, что он говорит), что Ибраев как ужаленный вскакивает и неумело начинает колотить Хана, а тот все так же, сплевывая кровь, улыбается…

– А что ему шьют-то? – пододвигая граненый стакан к гостю и хрумкая закуской, спросил Алексей.

– Да обычный набор – сейчас же взялись за алашординцев, а он с ними дружбу еще с молодости водил. А они же, черти, едрена корень, все образованные, интеллигентные. По доносам выходит, что часто у него дома видели членов этой антисоветской партии. Вот и выпытываем у него – кто приходил, о чем говорили, что затевали. А он молчит, ни одно имя не назвал. А еще его обвиняют в том, что как представитель ханского рода, как человек, работавший на высоких государственных должностях, помогал своим сородичам. Как бывший прокурор прикрывал их, продвигал по службе. Хотя… едрена корень, никаких доказательств нет, все шито белыми нитками, но уж очень серьезные люди, видимо, заинтересованы в том, чтобы покончить с ним. Все доносы на него собрали. Даже такой донос фигурирует, едрена корень, как будто он свою единственную дочь за большой калым выдал за байского сынка…

Перед Алексеем Воропаевым лежали все документы на Ералину Забиру. Дата рождения – 5 мая 1917 года, место рождения – селение Каракамыс Кустанайского уезда. Номера и адреса школ, где она училась и где сейчас учится, адрес общежития и номер комнаты, где проживает как студентка учительских курсов. Характеристики, фотографии. И самая главная зацепка – справка из ЗАГСа о регистрации брака с Есмагамбетовым Бикбаем, студентом филиала Среднеазиатского института инженеров железнодорожного транспорта с путейской, механической и эксплуатационной специальностями для подготовки кадров для Туркестано-Сибирской железной дороги. Родился в Кустанайской области в селе Джаманай-карагай, 1 января 1912 года.

Щелчком пальца мог Алексей найти, арестовать ее и выслужиться перед начальством, но он мучительно, до боли в висках раздумывал над тем, как ему поступить… Перед его глазами все время появлялись ее чистые, ангельские глаза, добрая улыбка и спелый оранжевый мандарин…

7

Подследственный Республиканского управления НКВД Казахской ССР Нуртаза Ералин после очередных допросов, брошенный на холодный бетонный пол камеры, едва придя в себя, через замутненную пелену сознания пытался представить – долго ли он так провалялся без сознания? Судя по тому, что кровь из носа и ушей на бетонном полу успела свернуться и стать вязкой, прилипла к щекам – долго. Значит, скоро опять на допрос. Он еле поднялся, прилег на жесткий топчан. Но, кое-как поворочавшись и так и не найдя удобного положения, при котором не болело бы избитое тело, поднялся и стал ходить, наблюдая за тем, как поминутно со щелчком открывается глазок на двери. Это делалось специально – узник камеры должен знать, что он все время под их контролем.

Когда шум и боль в голове от частых падений и ударов чуть затихли, в ней в сотый раз пронеслось: почему судьба сложилась так, что он оказался узником этой камеры и живой грушей для тренировок ударов этих садистов? Что он сделал не так? Может, думал он, если бы всю жизнь так и проработал бы учителем, занимался бы только своим любимым делом, она была бы к нему более благосклонной? Но ведь учитель прежде всего сеятель правды, борец за справедливость. Он считал, что, будучи учителем, невозможно стоять в стороне от того, что происходит вокруг. Иначе ты просто предметник, а не учитель. Стремление ко всеобщей справедливости привело его к вступлению в Коммунистическую партию: он считал, что добиться лучшей жизни для людей, просвещать их можно, только будучи членом победившей партии. Ведь эта партия изначально и должна была строить справедливую жизнь для всех. И потому он и стал активным исполнителем воли партии. Где, в какой момент он стал врагом для руководства республики? И перед его глазами вставали все этапы его жизни…

…Февральскую революцию, случившуюся в год, когда родилась Забира, он принял без колебаний. Тогда Казахстан напоминал разворошенный муравейник. Ведь революция пришла в земли казахов, где только-только зарождалась промышленность, процветало в основном скотоводство и начинали строиться железные дороги. Еще были живы феодальные отношения, часть казахов еще вела кочевой образ жизни.

Когда свергли царя и сбылась его мечта и мечта его друзей-демократов, он с радостью принял и постановления Первого Всеказахского съезда, состоявшегося в июле 1917 года в Оренбурге. Главным решением съезда было: отстаивать право казахов на автономию в составе «демократической, парламентской и федеративной Российской республики».

На этом же съезде был решен вопрос об образовании партии «Алаш», которая зародилась еще после революции 1905 года. И со всеми идеями этой партии Нуртаза был целиком и полностью согласен. Ведь ее возглавили лучшие умы, образованная интеллигенция Казахстана, которые близко к сердцу принимали все беды и горести своего народа. Многие из них были его друзьями.

Но Великая Октябрьская революция все расставила по своим местам. Она под руководством большевиков победила, встретив сопротивление лишь там, где были сильны казаки, утвердилась на всей территории, где проживали казахи всех трех жузов. И потому все чаяния, надежды алашевцев на построение автономной республики рухнули, партию «Алаш» большевики распустили. Но ее руководители еще надеялись, что, приняв власть большевиков, вступив в ряды компартии, можно будет принимать участие в руководстве республикой.

Потому Нуртаза, хоть и не был алашевцем, в 1920 году вступил в ряды большевистской партии и начал работать учителем-инструктором, затем заведующим уездным отделом народного просвещения.

Далее он всегда был на руководящих должностях. Уже как коммунист, состоял в руководстве Кустанайского губернского отдела народного образования, благодаря образованности был назначен заведующим отделом областного парткома. И вот он в Алма-Ате, получил должность наркома юстиции Казахстана и прокурора республики. Здесь ему опять приходилось постоянно пресекать произвол уже местных партийных работников, случаи кумовства и злоупотребления властью. Усовершенствовать и принимать новые законы. Нуртазу сейчас сильно волновало то, что идеи революции часто забывались служащими, когда дело касалось личной выгоды, корысть побеждала нравственность.

В горестные минуты Нуртаза часто раздумывал: что, если бы он, как его предки, мог стать ханом, то как бы он правил, смог бы быть справедливым и гуманным? Ведь были в истории примеры правителей, несших народу просвещение, как, например, Улугбек – правитель тюркской державы Тимуридов, сын Шахруха, внук Тамерлана. Его даже можно условно назвать родственником Нуртазы: и жена Тамерлана, и одна из жен Улугбека тоже были Чингизидками. Титул Гураган, то есть зять хана, укреплял их власть.

Образованный Улугбек смог собрать вокруг себя всех ученых того времени. При нем, в первой половине XV века, Самарканд стал одним из мировых центров науки Средневековья, вокруг которого объединились видные астрономы и математики. Он построил в Самарканде самую передовую обсерваторию, открыл крупнейшее медресе, которое стало частью архитектурного ансамбля Регистан. На портале этих медресе сохранились надписи – хадис пророка Мухаммеда: «Стремление к знанию есть обязанность каждого мусульманина и мусульманки».

Как учитель, Нуртаза был убежден, что справедливое общество может быть построено только при образованности народа, к чему стремился и Улугбек.

Но печать того, что он был потомком ханов, не дала ему вырасти до уровня руководителя, соответствующего его знаниям и опыту. Не знало руководство, что его ранняя дружба с демократами-просветителями сделала его на самом деле убежденным и честным борцом за правду. Не оценила власть и то, что, будучи прокурором молодой республики, он за короткое время разработал Положение о выборах состава губернских судов, повышении их профессионального уровня. Боролся с попытками финансовых органов нарушать положение о местных финансах, заявив: «Незаконное налогообложение юридических и физических лиц должно быть признано нарушением гражданского права. Я как народный комиссар юстиции обязуюсь организовать смелую борьбу против действий финансовых и налоговых органов». И добился этого.

Им, прокурорам, было поручено систематически контролировать своевременную выплату заработной платы труженикам государственных хозяйственных органов и наказывать признанных виновными.

Но вся его работа натыкалась на обидное подозрение контролирующих органов в том, что он якобы так и не смог порвать родственные связи, что он на такой должности сможет прикрывать и помогать своим сородичам, и это ему сейчас ставилось в вину на допросах – когда, кому и как помогал.

Сейчас его обвиняют в связях с алашевцами или, как сейчас их называют – «алашординцами-националистами». На допросах читают ему доносы, что в его дом часто приходили члены этой запрещенной партии. Выпытывают – о чем они говорили, как планировали поднять контрреволюционный мятеж, кто руководит ими, даты. Заставляют написать имена всех, кто состоит в заговоре. Да, много у него было друзей среди них, да и не могло не быть, потому как они все из одного теста – образованная, передовая интеллигенция Казахстана.

Взять только Алихана Букейханова – видного политического деятеля, преподавателя, журналиста и этнографа. Основателя и одного из лидеров партии «Алаш». Он так же, как и Нуртаза, происхождением был Чингизидом, и они познакомились в 1917 году после Февральской революции, когда он стал комиссаром Временного правительства по Тургайской области. И с тех пор близко общались, практически как родственники, так и близкие по духу и убеждениям друзья. Поэтому он часто бывал у Нуртазы в гостях.

А Мыржакып Дулатов, Ахмет Байтурсынов – писатели, публицисты, общественные деятели, одни из крупных представителей казахской культуры и литературы. И многие другие передовые алашевцы – современники, земляки и друзья Нуртазы.

И эти мясники выбивают у него показания против его же друзей?! Предательство друзей – самый страшный грех. Хотя он догадывался, что и без его показаний все его друзья уже под колпаком карающего меча государства. Нуртаза знал, что живым отсюда уже не выберется. Живым государству он не нужен, и хоть уже с этим смирился, привык к побоям и издевательствам, но его сердце обливалось кровью от осознания того, что те простые люди, земляки, сородичи, которых Нуртаза хотел просвещать, сделать их по-настоящему свободными, живущими в справедливом государстве, обвиняют его в таких грехах, которые ему и в страшном сне бы не приснились.

Он смотрел в глаза своих истязателей и хотел увидеть хоть искорку понимания того, что они не правы, что ошибаются. Но те ретиво и старательно выполняли приказания вышестоящих. Самым страшным для него было то, что Нуртаза уже не сможет отдавать людям свои знания, которые осваивал, копил для них долгими часами за книгами и готов был ими бесконечно и щедро делиться. Все это уйдет вместе с ним…

И ладно, он сам ожидаемого расстрела уже ждал как избавления от всех унижений и несправедливых обвинений. Но как же его семья? Как любимая дочь Забира? Что будет с ней, воспитанной им настоящей сторонницей справедливого общества? Как она воспримет его арест и как будет с этим дальше жить?

Нуртаза радовался тому, что во время ареста Забиры не было дома, что подвернулся Бикбай со сватовством. Если бы не предчувствие, что за ним скоро придут, он отказал бы Бикбаю. Сказал бы, что дочери нужно завершить обучение, а потом посмотрим. Но тогда, стоя у окна в размышлениях, как ответить этому молодому наглецу, он нутром почувствовал, что это спасение для Забиры – отправить ее подальше от столицы и, может, от карающего меча правосудия. Так и получилось – она не видела унизительной процедуры ареста, не видела, как уводили его и мать под конвоем и грубо запихивали в машину. Только бы они с Бикбаем успели куда-нибудь убежать, спрятаться, только бы… Тут щелкнул замок камеры и дверь со скрежетом распахнулась – опять на допросы…

На этот раз следователь Ибраев был необычно весел и добродушен. Даже с оттенками издевки поинтересовался его здоровьем, на что Нуртаза привычно ответил: «Слава Аллаху, вашими молитвами».

– Ну что ж, тогда продолжим наши беседы. Итак, Нуртаза Ералинович, вы утверждаете, что не имеете никакого отношения к заговору алашординцев, и отказываетесь подписывать протоколы, где все приобщенные к делу факты доказывают обратное?

– Да, отказываюсь.

– Что ж, на этот случай у нас есть прямые свидетели, утверждающие, что в вашем доме при встречах велись такие разговоры. Введите! – театрально, весело, как конферансье, вскинув руку в сторону двери, провозгласил Ибраев.

Все оборвалось внутри Нуртазы – в допросную ввели его жену Фатиху. Она вошла вся потерянная, в кровоподтеках, со слипшимися волосами, и трудно было узнать на ней то платье, которое она надела во время ареста. Она отрешенно смотрела вниз, не поднимая глаз, уселась на указанный конвоиром стул.

– Фатиха-ханум, вы узнаете этого человека? – все так же весело обратился к ней Ибраев.

Она, как бы очнувшись, вскинула глаза и увидела Нуртазу. Не веря своим глазам, сначала ошарашенно молчала, потом, прохрипев: «Нуртаза-а-а», хотела кинуться к нему, но конвоир схватил ее за плечо и усадил обратно.

– Нуртаза, отагасы[18], что они с тобой сделали…

– Вот и хорошо, вот вы и узнали друг друга. Так вот, «отагасы», ваша жена утверждает, что на ваших посиделках вы обсуждали планы захвата власти в Алма-Ате и другие планы по нанесению вреда нашей экономике. Об этом есть протокол, ею собственноручно подписанный, – подняв и повернув последний лист протокола к Нуртазе, он продолжил: – Узнаете подпись жены?

Нуртаза понял весь план допроса и, внутренне содрогнувшись, сообразил, как они добились этих показаний от жены, которая в разговорах никакого участия не принимала. И даже если бы и принимала, то ничего такого она и не услышала бы. Нуртаза приготовился к худшему.

– Так что вам, Нуртаза Ералинович, остается только подписать свои протоколы.

– Ничего я подписывать не буду…

– Что ж, ничего другого и не ожидал от вас услышать. Приступайте, ребята…

И услужливые «ребята» быстро поставили до боли знакомый Нуртазе железный столик возле жены. Положили ее ладонь и крепко прижали к холодному металлу, второй истязатель вооружился молотком и занял удобную позицию. У Фатихи от страха округлились глаза, она стала хватать ртом воздух и буквально завопила:

– Нутраза, Нуртаза-а-а-а! Они обещали нас отпустить, если я подпишу эти бумаги. Подпиши и ты! Я больше не выдержу все это, подпиши!

– Ну, что на это скажешь!

Нуртаза, сжав зубы, молчал. А в это время палач с молотком стал слегка постукивать молотком по тонкому мизинчику жены, как бы прицеливаясь, чем довел Фатиху до обморочного состояния: она стала трястись всем телом, так что ее плечи трудно стало удерживать. Как же ему знаком этот молоток и эта боль – на его левой руке таким же образом были перебиты мизинец и безымянный палец. Тогда Ибраев пообещал, что каждый раз будут разбивать по пальцу, оставив только три пальца на правой руке, чтобы он смог подписать «свои» показания. Наскоро перевязанные, они долго кровоточили, но он привык к этой боли, но сейчас, когда он увидел, что и жене это предстоит, эта боль вновь пронзила все его тело.

«Изверги, ироды, палачи, что же вы творите!» – скрежетал зубами Нуртаза. А Ибраев все продолжал издеваться:

– Не жалко пальцев жены, так мы и вашей дочери Забире так же их пересчитаем. Мы знаем, что она у вас отличница, активная студентка, правильно понимающая идеи партии и правильно вами воспитанная, не станет врать нам. По нашим сведениям, ее уже нашли и скоро сюда доставят, – соврал Ибраев.

В упор глядя в глаза Нуртазы и видя, что тот так же намерен молчать, махнул рукой:

– Начинайте!

И только молоток взлетел для удара, Нуртаза успел выдохнуть:

– Стойте! Не надо! Мне надо подумать…

8

Отчий дом Бикбая встретил Забиру с прохладцей. Его семья переживала не лучшие времена: все, что было заработано, нажито его отцом Есмагамбетом и дедом Макышем, пошло прахом. Как жена старшего сына, она должна была полностью впрячься в нескончаемые будни обедневшего, но придерживающегося старых устоев большого домашнего хозяйства: помогать готовить еду всей семье, стирать, ходить за водой. Ей, избалованной городской жизнью, пришлось очень туго. Видя ее беспомощность во многих мелочах, над нею посмеивались, шушукались. По традиции казахов, золовки имели право требовать от женге[19] дорогих подарков, поэтому бесцеремонно рылись в ее сундуках, без спроса забирали вещи. Лишь внимание и забота Бикбая спасали Забиру от бессильного отчаяния, он, как мог, помогал ей, подсказывал, как быть в определенных случаях.

Сообщение об аресте отца Забиры стало для них громом среди ясного неба. Тут же она вспомнила строки из его стихов, которые наполнились совсем другим смыслом:

 Может случиться так, что иссякну яИ потеряю поддержку земли…  

Это трагическое известие пришло в тот момент, когда Забира собиралась на учебу в Москву. Оно потрясло ее настолько, что она не знала, как на это реагировать, как понимать. Первым ее желанием было немедленно вернуться в Алма-Ату и потребовать освобождения отца. Рассказать, что честнее его никого нет. Стучаться, биться во все двери. Но тут же перед глазами всплывала печальная история подруги Тани – ведь она тоже свято верила в невиновность отца, смело пошла против требований студентов-комсомольцев и парткома института, и что? Потому Забира, отстранившись от домашних хлопот, замкнулась и, скрываясь от всех, плакала от бессилия.

Вся подготовка на учебу в Москву встала, Бикбай и Забира поняли, что если она поедет туда, то и ее ждет такой же суд на комсомольском собрании. Да и здесь за ней могли прийти в любой момент. Чтобы оградить семью от позора – ареста невестки – и оградить Забиру от преследования, Бикбай и Забира решили бежать в Россию, в ее глухие уголки, в маленькие деревни. Пошли они налегке, так как знали, что многие расстояния придется пройти пешком, поэтому все ее приданое оставили. Вот так она, не завершив учебу, из разнеженной дочери государственного деятеля стала беглой женой сына бая…

Отца арестовали 5 августа 1937 года, предъявив обвинение по четырем пунктам 58-й статьи: пункт 2 – вооруженное восстание; 7 – вредительство; 8 – терроризм, 11 – организационная контрреволюционная деятельность. 7 марта 1938 года расстреляли. Маму Забиры как жену врага народа отправили в знаменитый АЛЖИР (Акмолинский лагерь жен изменников родины). В лагере после всех мучений, голода и издевательств она тронулась умом…