Проснувшись на следующее утро, Пенелопа, не дожидаясь музыкальных или не очень звуковых сигналов от Сэра Персиваля, первым делом насыпала ему двойную порцию еды. Она вполне допускала, что сегодня снова может задержаться, и, дабы не провоцировать своего титулованного кота на многочасовые вокальные рулады, решила позаботиться об этом заранее.

Сегодня она снова не планировала открывать двери своего цветочного магазина для посетителей. И, к собственному удивлению, внутри себя честно признавалась, что ее это совершенно не тревожит и не расстраивает. Запах роз и лилий, обычно даривший ей такое спокойствие, сейчас казался менее важным, чем запах старой бумаги в библиотеке и едкий шлейф от вчерашнего пожара.

Почистив зубы и приняв бодрящий душ, смывавший остатки усталости и мыслей о стеклянной ампуле, Пенелопа оделась потеплее – октябрьское утро было по-настоящему прохладным – и направилась в фруктовую лавку. Лавка принадлежала миссис Гловер и находилась в относительной близости от ее дома-магазина.

Впрочем, в Розмари-Хилл все находилось в относительной близости друг от друга – по крайней мере, так ей казалось раньше. До того, как карта ее знаний о деревне неожиданно расширилась новыми постройками и чайной Элдриджа, и до того, как жизнь деревни закипела совершенно необычными, тревожными и нетипичными для ее традиционного мирного уклада событиями.

Миссис Гловер была дамой пожилой, а пожилые люди, как известно, часто страдают бессонницей. Соответственно, миссис Гловер открывала свою фруктовую лавку, как только просыпалась. Она могла открыться и в четыре часа утра, но никогда не позже половины седьмого, что в нынешних обстоятельствах было Пенелопе очень на руку.

Дверь магазинчика, подвешенная на старомодной пружине, мягко прозвенела, впуская Пенелопу в небольшое уютное пространство, где пахло спелыми фруктами, свежей зеленью и сушеными травами. Миссис Гловер явно обладала особым видением и несомненным талантом. Овощи и фрукты в ее лавке покупали не только потому, что это была единственная лавка в деревне. Пенелопа с уверенностью могла бы утверждать, что, если бы миссис Гловер оказалась в большом городе, она бы составила серьезную конкуренцию многим фешенебельным гастрономам.

Это чувство вкуса проявлялось во всем. На светлых побеленных стенах висели небольшие акварельные картинки в тонких деревянных рамках под стеклом. На них были запечатлены сочные полевые маки, нежные веточки сирени, идеально круглые яблоки с капелькой росы. Они были так тонко и с такой любовью выписаны, что идеально дополняли интерьер, будто вырастая из самого духа лавки – такого же сочного, натурального и полного скромной, но совершенной красоты.

В самом центре небольшого помещения, подобно произведению искусства, возвышалась пирамида. Ее основание было сложено из тыкв и кабачков, крупных и солидных. Следующий ярус занимали апельсины и мандарины, их оранжевые и желтые бока создавали теплое, почти светящееся пятно. И среди этого рыжего великолепия, будто капельки росы, были разбросаны зеленые яблоки сорта «гренни смит» – их кислотно-зеленая кожура идеально оттеняла теплоту цитрусовых. Чуть поодаль, на «овощной» грани пирамиды, темно-зеленые бугристые огурцы контрастировали с гладкими боками тыкв, создавая причудливый и сложный орнамент.

На третьей грани пирамиды, обращенной к прилавку, находилось царство орехов. Это был мир текстур и приглушенных, благородных оттенков. Внизу, создавая устойчивое основание, лежали тяжелые, в прочной скорлупе, грецкие орехи, похожие на старинные деревянные шары. Выше, насыпанные в плетеные корзинки из тонкой лозы, располагался гладкий, словно отполированный, фундук и более вытянутый, заостренный миндаль. Их молочно-коричневые скорлупки отливали матовым бархатом. А самым верхним ярусом, словно драгоценные самоцветы в оправе из более простых камней, громоздились кедровые орешки в своих темных смолистых шишках и рассыпались золотистые ядра кешью, своей нежной изогнутой формой напоминающие миниатюрные полумесяцы.

Вся эта композиция из фруктов, овощей и орехов представляла собой не просто витрину, а настоящую осеннюю поэму, сложенную не словами, а формами, цветами и ароматами.

– Здравствуй, Пенни! – воскликнула миссис Гловер, едва Пенелопа переступила порог. Ее голос, густой и сладкий, как патока, заполнил все пространство лавки. – Как ты, моя дорогая? Как твои дела? Все у тебя хорошо?

– Да, все отлично, миссис Гловер, – вежливо, но сдержанно ответила Пенелопа, направляясь к полкам с фруктами.

Она была хорошо к ней настроена и в глубине души искренне восхищалась ее художественным вкусом, превращавшим обычную торговую точку в осеннюю выставку. Однако Пенелопа прекрасно понимала, что миссис Гловер – не просто радушная хозяйка, но и живой, дышащий информационный центр, главный сплетник Розмари-Хилл. Она была ключевой частью великого деревенского трио, неформально известного как «ГПХ» – Гловер-Поттер-Хиггинс. Эта троица могла бы дать фору любому отделу новостей по скорости распространения информации, а их способность из зернышка простого факта вырастить пышное дерево невероятных домыслов вызывала бы профессиональную зависть у писателей-фантастов.

И сегодня Пенелопа абсолютно не хотела вступать с ней в пространные диалоги. Одно неосторожное слово – и к вечеру по деревне уже бы ползла увлекательная сага о том, как Пенелопа Дэй лично тушила пожар голыми руками, а потом унесла с собой загадочный сверкающий артефакт, вокруг которого теперь пляшут все местные несчастья.

Словно бы прочитав ее мысли и решив пойти наперекор, миссис Гловер, уперевшись локтями в прилавок, тут же затараторила, понизив голос до конспиративного шепота:

– Ты слышала о вчерашнем пожаре? Ты знала, что произошло? А ты знала, чья это была теплица? Это же была теплица Франклинов! Представляешь? Говорят, короткое замыкание. Короткое замыкание… – Она многозначительно покачала головой, и ее глаза расширились. – Странное совпадение, не находишь? Сначала Джон-младший при загадочных обстоятельствах, а теперь вот старик Франклин – чудом остался жив. Говорят, на скорой взяли целых трех человек, – продолжила миссис Гловер, смакуя каждое слово. – Я знаю, что там был Джон Франклин-старший, бедняга Гарри, а кто еще, я даже не представляю. – Она сделала драматическую паузу, прищурившись. – Возможно, слухи о том, что у Франклина есть любовница, правдивы.

В этот момент Пенелопа, перебирающая авокадо, слегка насторожилась. Она-то знала, что третьим человеком в карете скорой помощи была Агата. Однако искаженная информация миссис Гловер могла оказаться ценной.

– Вы думаете, там была какая-то женщина? – спросила Пенелопа, стараясь, чтобы голос звучал лишь как вежливое любопытство.

– Не думаю, а знаю! – миссис Гловер понизила голос до конспиративного шепота. – Это точно была женщина. А то, что у Франклина роман, знали давно. Правда, большинство подозревали, что это Саманта.

– Саманта? – повторила Пенелопа, искренне удивившись.

– Да-да, сестра Гарри! – выдохнула миссис Гловер, словно сожалея об извечных человеческих слабостях. – Ну, знаете, порой случается, что хозяин влюбляется в свою горничную. Тем более он человек солидный, неженатый, может себе позволить. Хотя, – она кивнула в сторону акварелей на стене, – судя по ее картинам, душа у девочки тонкая, романтичная. Цветы-то какие выписывает! Небось, и впрямь могла вскружить голову даже такому солидному мужчине. Но, насколько я знаю, Саманта в полном порядке. Поэтому, возможно, девочку зря все это время окружали сплетни.

– Все может быть, – согласилась Пенелопа, стараясь продемонстрировать ровно столько вежливого интереса, чтобы не прерывать поток, но и не поощрять его. Она переложила отобранные фрукты на старомодные латунные весы.

– А это ты для кого, моя хорошая? – тут же поинтересовалась миссис Гловер, с любопытством разглядывая ассортимент.

– Для себя, – ответила Пенелопа и, встретившись с хозяйкой взглядом, слегка приподняла бровь и улыбнулась. Словно бы давая понять, что она – взрослая, самостоятельная женщина и вполне может позволить себе съесть такое количество фруктов в одиночку, без всяких романтических или семейных поводов.

– Ну и правильно, моя дорогая! – одобрительно воскликнула миссис Гловер, сгребая покупки в бумажный пакет с шуршащим энтузиазмом. – Витаминки всем нужны. Особенно в такую тревожную пору.

Пенни поблагодарила миссис Гловер, расплатилась и направилась к единственной в деревне автобусной остановке.

Дважды в день из Розмари-Хилл в Сент-Мэри-Кроу ходил автобус. Это был старый, видавший виды, слегка потертый, но все еще бодрый перевозчик, чей дизайн явно относился к более ранней эпохе. Пенелопа рассчитала время так, чтобы прийти как раз к его отправлению, и не успела даже как следует замерзнуть в это прохладное октябрьское утро.

Розмари-Хилл был для автобуса проходным пунктом, и Пенелопа рассчитывала, что будет ждать в одиночестве. Однако ее ожидал сюрприз: на остановке стояло еще четыре человека. Пожилая женщина с авоськой, молодая мама, качающая на руках закутанного ребенка, и мужчина в рабочей куртке. Никого из них Пенелопа не знала. И, что поразительно, эти четверо между собой тоже никак не переговаривались, каждый был погружен в свои мысли. Разве что ребенок, возможно, просто спал.

Когда подъехал старенький автобус и с пневматическим вздохом раскрыл перед ними свои двери-гармошку, он оказался наполовину заполнен. Пять новых пассажиров молча заняли свободные места. Пенелопа, устроившись у окна, задумалась: то, что происходило в ее жизни сейчас, вопреки всей трагичности и мраку, приносило странное, почти тревожное ощущение пользы. Она не испытывала ни малейшей радости от смерти Джона Франклина или от пожара, опалившего теплицу его отца. Однако ясно чувствовала, как невидимые стены ее собственного мирка – стены, возведенные горем и рутиной, – дали трещину.

Сквозь эти трещины хлынул целый поток нового: Агата с ее острым умом и странной библиотекой, Элвуд Элдридж с его химическими формулами и чайной лавкой, даже эти незнакомые лица в автобусе. Ее мир, который она сама когда-то, почти незаметно для себя, сжала, снова начал расширяться. И это расширение, пусть и вызванное печальными событиями, было нужно ей, как глоток свежего воздуха после долгого пребывания в душной комнате.

В этих смешанных чувствах – вины за почти что благодарность судьбе и надежды на что-то новое – она провела всю дорогу. Путь до Сент-Мэри-Кроу был достаточно долгим, и Пенелопа, убаюканная монотонным гудением двигателя и ритмичным покачиванием, даже ненадолго вздремнула, укрывшись от собственных противоречивых мыслей в коротком забытьи.

– Главный госпиталь Сент-Мэри-Кроу! – прогудел водитель зычным, привычным к объявлениям голосом, вырывая Пенелопу из дремы и грез.

Двери автобуса с шипением распахнулись. Заспанная и немного разбитая, Пенелопа почти кубарем вывалилась на асфальт и замерла, вперившись в монументальное здание. Прямо перед ней высился главный госпиталь Сент-Мэри-Кроу – монументальное, солидное строение своей эпохи. Это была типичная трехэтажная коробка из бледно-желтого кирпича, чей утилитарный дизайн говорил о функциональности, а не о красоте. Фасад был расчерчен бесчисленными прямоугольниками окон в тонких, выцветших от времени деревянных рамах. Центральный вход, куда вели невысокие широкие бетонные ступени, был отмечен массивным, но простым темно-бардовым козырьком. Под ним виднелись тяжелые двустворчатые двери, которые ежедневно пропускали через себя десятки людей.

Зайдя внутрь, Пенелопа сразу же двинулась к стойке регистрации. Ее встретил знакомый больничный воздух: стерильный, с примесью хлорки, сладковатого лекарственного сиропа и старого линолеума. Помещение было просторным, но обшарпанным: выцветшие стены цвета заплесневелого йогурта, длинные скамейки из потертого темно-коричневого дерева. Гулкое эхо отражалось от кафельного пола. Напротив входа висело большое расписание приемов, напечатанное на листе ватмана, кое-где подклеенное скотчем.

– Здравствуйте, я хочу навестить мисс Агату Уиллер, – обратилась она к администратору.

– Часы посещения начнутся только через час, – скрипучим, безразличным голосом ответила ей полноватая женщина. Ее лицо было бледным и несколько расплывчатым: брови и ресницы были практически незаметны, будто выцвели от многолетнего ультрафиолетового света, исходившего от ламп кварцевания. Зато усталость и легкая отрешенность читались на лице очень явственно.

– Могу я, пожалуйста, пройти к ней? – вежливо улыбнулась Пенни своей самой обворожительной улыбкой, вкладывая в нее всю надежду.

Женщина за стойкой, кажется, смягчилась на полградуса.

– Степень родства? – спросила она, устало глядя на стопки бланков перед собой.

Пенелопа слегка задумалась. В дочери она Агате точно не годилась. Поэтому, не моргнув глазом, представилась:

– Сестра.

К счастью, никаких подтверждающих документов администратор требовать не стала, лишь тяжело вздохнула и что-то написала в журнале.

– Палата номер 311, третий этаж, после лестницы по коридору налево, – проговорила она, уже глядя куда-то мимо.

– Большое спасибо! – искренне сказала Пенелопа и, стараясь не выдавать волнения, направилась к лестнице.

Поднимаясь по узкой, вылинявшей от времени лестнице, Пенелопа не встретила ни единого посетителя или сотрудника. Однако стоило ей толкнуть массивную дверь в отделение пульмонологии и токсикологии, как на нее обрушилась настоящая волна утренней больничной суеты.

В нос ударил сложный букет: острый запах антисептика смешивался с нотами хлорки и сладковатым духом каши и тушеной моркови из пищеблока, а под всем этим сквозил едва уловимый, но стойкий запах лекарств и человеческой слабости. Звуковой фон был не менее насыщен. Гулкий топот санитарок, шарканье тапочек выздоравливающих пациентов, направлявшихся на завтрак, металлический лязг подносов, сдавленный кашель из-за дверей и ровный, деловой гул голосов врачей и медсестер сливались в одно непрерывное больничное звучание. Врачи в темно-синих халатах сновали туда-сюда с озабоченными лицами, а белые халаты младшего персонала мелькали, как всполохи света, в полумраке.

Палата 311 оказалась почти в самом начале коридора. Пенелопа толкнула дверь, и ее взору открылась унылая, но до боли знакомая картина. Небольшая палата на четыре кровати, большое окно с давно не мытыми стеклами, сквозь которые лился тусклый, рассеянный осенний свет, и светло-зеленые стены цвета выцветшего салата, давно потерявшие всякую жизнерадостность. Две кровати стояли пустые, застеленные идеально гладко. Третья, хотя и была без обитателя, казалась обжитой: на прикроватной тумбочке красовалась одинокая кружка, а простыня лежала скомканной, будто кто-то только что поднялся.

Но в дальнем конце палаты, у самого окна, где стояла четвертая кровать, царил совершенно иной мир. Здесь был островок неожиданного тепла и странного, почти домашнего уюта. Агата, видимо, не успела и, вероятно, не планировала как-то обживать это казенное пространство, но сам ее вид, сама ее поза излучали такое спокойствие, что казалось, будто она согревает все помещение. Она полусидела, обложившись несколькими больничными подушками. На ее макушке, словно два круглых блюдца, покоились очки для дали. В них отражался тусклый свет из окна, отчего стекла казались двумя крошечными неяркими солнышками, пойманными в ловушку. На самом кончике носа балансировали строгие прямоугольные очки для чтения.

На Агате был стандартный больничный халат из грубой ткани, однако длинный пояс, предназначенный для завязывания сзади, она повязала на манер изящного банта на боку. Ее темные волосы были собраны в небрежный, но поразительно элегантный пучок, из которого живописно выбивались несколько прядей. Она удивительным образом выглядела стильно, даже лишенная своего фирменного цветастого гардероба. В руках она держала потрепанный томик в мягкой обложке – один из тех бестселлеров, что кочевали по больничной библиотеке. Это был роман Агаты Кристи «Убийство в “Восточном экспрессе”» – ирония этого выбора в текущих обстоятельствах не ускользнула от Пенелопы.

На прикроватной тумбочке, рядом с кружкой, громоздилась настоящая башня из книг. Их было полтора десятка, не меньше. Корешки пестрели разными цветами и названиями, создавая хаотичный, но притягательный коллаж. Создавалось впечатление, что Агата за ночь методично и целенаправленно разорила всю скромную больничную библиотеку, подчистую вынеся оттуда все, что показалось ей хоть сколько-нибудь стоящим. Стопка угрожающе кренилась, и, казалось, одно неловкое движение – и бумажная башенка обрушится на кафельный пол.

– Агата! – воскликнула Пенелопа, не скрывая облегчения при виде того, что та не только в сознании, но и явно в здравом уме сидит, устроившись с книгой.

– Мисс Дэй! – Агата подняла взгляд над прямоугольными стеклами очков, и в ее глазах мелькнула знакомая искорка живого интереса. – Как кстати. Я как раз остановилась в Белграде, и у господина Пуаро, признаться, пока нет ни единой стоящей теории. Надеюсь, у нас с вами ситуация обстоит куда более перспективно?

Пенелопа ощутила странный, почти неуловимый укол где-то в районе сердца. Агата, назвав ее формально, по фамилии, мгновенно создала дистанцию и тут же направила разговор в строгое русло их совместного расследования. Впрочем, это мимолетное чувство – была ли это обида или просто досада – растаяло так же быстро, как и появилось. Пенелопа улыбнулась, принимая предложенные правила. Возможно, именно такая, четкая и лишенная сантиментов, позиция и была им сейчас нужна.

– Сложно сказать. Поэтому я здесь, – ответила она, и ее голос прозвучал мягче, чем она ожидала. – Без вас мне трудно обрисовать всю картину. У меня есть кусочки пазла, но они никак не хотят складываться.

Пенелопа подошла к кровати и попыталась пристроить бумажный пакет с фруктами на уже перегруженную прикроватную тумбочку. Однако задача оказалась невыполнимой – каждое движение грозило обрушить хлипкую башенку из книг. Агата отложила «Убийство в “Восточном экспрессе”», обеими руками аккуратно обхватила шаткое сооружение и, как опытный архивариус, бережно переложила его на пол у кровати, точно воспроизводя хаотичный порядок из своей библиотечной кельи. На освободившееся пространство Пенелопа водрузила пакет, из которого тут же повеяло сладковатым ароматом спелых фруктов, странно контрастирующим с больничными запахами. Осторожно присев на краешек кровати, она приготовилась слушать.

– Ну-с, – заговорила Агата, спуская круглые очки с макушки на переносицу и водружая на освободившееся место строгие прямоугольники. Ее взгляд стал острым и сосредоточенным.

– Сначала вы, – мягко, но настойчиво парировала Пенни, не теряя улыбки. Она чувствовала, что история из первых уст важнее. – Расскажите, что вы делали там, внутри, с мистером Элдриджем.

– Благодарю за новый мозаичный фрагмент, мисс Дэй. Теперь я знаю фамилию моего временного коллеги, – сказала Агата, и в ее голосе послышалась легкая улыбка.

– Элвуд, – подсказала Пенелопа.

– Теперь и имя, – кивнула Агата и, сняв очки, потерла переносицу. Стеклянные линзы на мгновение задержались в ее пальцах, отражая тусклый свет. – Что ж. Ситуацию можно было описать как классический конфликт между водой и огнем, где последний явно имел фору. Мистер Элдридж, однако, оказался человеком, знакомым с третьим, менее очевидным вариантом.

Она поправила очки.

– Сначала я, как и полагается профану в подобных вопросах, предположила, что в обеих его емкостях, тех, с которыми он выбежал из своей подсобки, находится вода. Ошиблась. В одной действительно была вода – для элементарного охлаждения и смачивания ткани. Во второй же содержался белый, похожий на муку порошок. Его действия были методичны и лишены паники, – продолжила Агата, ее пальцы слегка постукивали по одеялу, будто перечисляя пункты. – Во-первых, он быстро смочил куски плотной ткани из своих карманов и велел мне защитить дыхательные пути, прежде чем мы сделали хотя бы шаг в сторону дыма. Разумная превентивная мера, которую я, увы, не предусмотрела бы.Во-вторых, он вел разведку. Не бросился слепо в эпицентр, а двигался вдоль стены, оценивая структуру пламени и ища его источник.В-третьих, лишь убедившись, что пожар локализован в одной части теплицы и имеет характер тления, он применил свой порошок, создав химический барьер и лишив огонь доступа к кислороду на молекулярном уровне, если говорить его же языком. И только в-четвертых, когда непосредственная угроза распространения была нейтрализована, мы начали поиски пострадавших, двигаясь от периферии к центру, туда, где дым был гуще. Именно там мы и нашли мистера Франклина.

Пенелопа слушала, не перебивая.

– Франклин лежал без сознания, лицом вниз, – продолжила Агата, и ее взгляд стал отстраненным, будто она снова видела ту сцену. – Я пока не знаю, важная ли это деталь или просто случайность падения. Сначала мы вместе протащили его ближе к выходу, в зону, где воздух был чище. Затем Элдридж закутал ему лицо смоченной тряпицей, чтобы хоть как-то защитить дыхательные пути от дыма. Молодого Томпсона нигде видно не было. И мне очень жаль, – ее голос на мгновение дрогнул, стал тише, – что нам не хватило внимательности, времени или просто удачного угла обзора, чтобы заметить его сразу. Мы были сосредоточены на том, что было прямо перед нами – на пламени и на первом пострадавшем.

Агата смолкла. Она явно испытывала чувство вины, и ее подавленная поза и опущенный взгляд вдруг живо напомнили Пенелопе Элдриджа, который так же сокрушался о Гарри, сидя у дымящихся развалин. Параллель возникла сама собой, но реакция у Пенни на нее была разной. Агате она доверяла безоглядно, инстинктивно, хотя и не могла бы толком объяснить почему. А вот похожая эмоция со стороны Элдриджа вызвала прилив глухого подозрения.

– Блины у него были вкусные, – вдруг сказала Агата несвойственным ей мягким тоном. Лицо ее приняло довольное, отстраненное выражение, и во второй раз за короткий промежуток времени она показалась Пенелопе похожей на Элдриджа – на этот раз странной внутренней сосредоточенностью на чем-то простом и хорошем.

– Была еще пробирка, – произнесла Пенелопа, с легкой горечью вырывая Агату из приятных мыслей.

– Какая пробирка? – Агата мгновенно вернулась в привычное русло, и ее взгляд снова стал острым.

Пенелопа рассказала ей о находке Персиваля.

– Причем совершенно непонятно, откуда он ее приволок. Если с перчаткой все было более-менее ясно – кот находился в районе холма, где был конкурс и награждение, и принес оттуда обычную рабочую садовую перчатку. Но в этом случае я в растерянности. Мой дом далеко от пожарища, от чайной мистера Элдриджа, от медпункта миссис Хорнсберри. Но… мисс Уиллер… – Пенни в отчаянии посмотрела на Агату в поисках понимания.

– Вам кажется странным, что в день нашего такого… насыщенного знакомства с химиком Сэр Персиваль приносит к вашему порогу предмет, похожий на собственность ученого, – произнесла Агата, формулируя мысль за нее.

Пенелопа кивнула. Внутри все сжалось. Некоторое время обе молчали. Агата теребила свой импровизированный бант на больничном халате. Пенелопа следила за полоской света на противоположной от кровати стене, которая медленно, как ртутный столбик, ползла вверх. Когда она только приехала в больницу, погода была пасмурна. Теперь же, когда время близилось к полудню, октябрьское солнце вырвалось из-за туч, и его косой золотистый луч, пробиваясь сквозь высокое пыльное окно, щекотал стену напротив.

Дверь палаты внезапно распахнулась, впустив вместе с порывом прохладного воздуха из коридора полную женщину в ярко-розовых домашних брюках, цветастом джемпере и пушистых тапочках, похожих на головы двух рыжих лисиц.

– Агата, дорогая! – воскликнула она звучным, грудным голосом. – Как твое самочувствие? Все еще кашляешь?

– Отлично, Джинна, спасибо, – ответила Агата, и ее тон мгновенно стал ровным, светским. – Это Джинна, моя соседка по палате, – сказала она, обращаясь к Пенелопе, а затем кивнула в ее сторону. – А это мисс Дэй.

Пенни вновь ощутила короткий укол какого-то странного, холодного чувства.

– Здравствуй, милая, – проворковала Джинна, оценивающе оглядев Пенелопу. – Агата, напоминаю на всякий случай, что скоро на процедуры.

– Конечно, дорогая, я не забыла. Пойдемте, мисс Дэй, я вас провожу до выхода.

Агата медленно, с явным усилием приподнялась с кровати и издала при этом сдавленный, слегка кряхтящий звук, который она тут же попыталась скрыть легким откашливанием. Пенелопа поняла, что как бы мисс Уиллер ни бравировала своей собранностью и не держала осанку, тушение пожара и дым дались ей не просто. Она попросту пересиливала боль и усталость. Холод внутри Пенелопы растаял, уступив место внезапному теплу и сочувствию.

Пенелопа встала с края кровати и направилась к двери. Агата неловко влезла в больничные матерчатые тапки и вышла следом. На пороге она обернулась, кивнула Джинне и тихо затворила дверь палаты, отделяя их от уютного беспорядка с книгами и фруктами.

Больничный коридор был наполнен резким светом, который лился из высоких окон, выстроившихся по левой стене. Пробивавшийся сквозь не слишком чистые стекла, он ложился на линолеум яркими пыльными прямоугольниками, в которых медленно кружились миллионы микроскопических пылинок. По правой стене тянулись потертые до сероватого оттенка двери палат, на каждой – табличка с номерами и фамилиями пациентов. Между ними возвышались громоздкие тележки с пустыми подносами, каталки, на одной из которых, свернувшись калачиком, дремала сиделка в белом халате, и металлические стойки для капельниц, похожие на безжизненных тонких роботов.

Примерно в середине коридора, возле стойки постовой медсестры, кипела жизнь. Медсестры в белых халатах сновали туда-сюда, звеня стеклянными шприцами на металлических подносах. У стойки, опираясь на палочку, стоял старик в полосатой пижаме и что-то с жаром доказывал уставшей сестре с арифмометром. Две санитарки, громко обсуждая последние сплетни, катили пустую каталку, ее колеса отстукивали по стыкам линолеума четкий, механический ритм.

Напротив палат, по левой стороне, были процедурные кабинеты. Из одного вышел бледный мужчина, прижимающий к локтю ватку, и, пошатываясь, побрел к своей палате. Из другого доносился прерывистый глухой кашель и спокойный голос врача. Пенелопа открыла было рот, чтобы попрощаться с Агатой у выхода, однако та смотрела куда-то поверх ее плеча, сосредоточенно вглядываясь в длину коридора.

– Пойдемте-ка поищем палату мистера Томпсона, – тихо, но твердо произнесла Агата, щурясь теперь в дальний конец, где солнечный свет уже начинал таять в сумеречной тени лестничного пролета. Пенни внутренне удивилась и ощутила легкий укор собственной невнимательности. Как она сама не додумалась? Гарри, конечно же, тоже здесь. Его можно было расспросить о пожаре, если он, разумеется, будет в состоянии говорить.

– А что насчет мистера Франклина-старшего? – спросила Пенелопа, понизив голос. – Он ведь тоже здесь?

Лицо Агаты приняло озабоченное выражение.

– Он в другом отделении. Пока рано что-то заявлять, но, вроде, все неплохо. Сейчас главное – поговорить с тем, кто был внутри и может рассказать, что там произошло. Пока детали свежи. И я бы хотела извиниться перед ним лично, – продолжила Агата, – может даже… задать пару вопросов. – Ее глаза блеснули за блюдцами очков.

Не дожидаясь возражений, Агата развернулась и пошла направо по коридору, прочь от выхода. Пенелопе ничего не оставалось, как последовать за ней. Они шли мимо хлопающих дверей процедурных, мимо проносящихся с подносами санитарок, мимо притихших у окон пациентов в халатах, внимательно рассматривая таблички на дверях. Вскоре им попалась дверь, на бледно-зеленой табличке которой под цифрой «325» были выведены три фамилии: Кроу, Карвер и Томпсон.

– Вот и наш Гарри, – шепнула Агата больше себе, чем Пенелопе, и без лишних церемоний слегка приоткрыла дверь в мужскую палату.

Она ничем существенно не отличалась от женской и тоже была заселена лишь наполовину. Одна из четырех коек была застелена свежим, жестко отглаженным постельным бельем, образующимбезжизненные прямоугольные бугры. На трех других лежали пациенты.

В левом дальнем углу, у окна, громко и свистяще храпел тучный мужчина, полностью укрытый зеленым байковым одеялом и похожий на некий дремлющий оплывший холм. На кровати ближе к двери, отвернувшись к стене, тихонько посапывал худенький старичок. В правом же углу, у противоположной стены, опираясь на гору подушек, сидел, уставясь на тучного соседа, Гарри Томпсон. Он выглядел куда лучше, чем можно было ожидать после вчерашнего: ни особой бледности, ни изможденности, лишь обычная для него ссутуленная поза и привычное настороженное выражение лица.

– Мистер Томпсон, можно к вам на минутку? – произнесла Агата, переступая порог палаты. Мужчина под одеялом громко всхрапнул. Старик не отреагировал.

Гарри резко повернул голову. Его взгляд, блуждавший по осенним кронам за стеклом, стал острым и сосредоточенным.

– Кто вы? – спросил он без тени вежливости. Говорил он довольно громко, вероятно, чтобы перекрыть размеренный храп соседа.

– Меня зовут Агата Уиллер, а это мисс Дэй. Мы приходили на помощь вчера в теплице.

– Здравствуйте, – тихо, почти шепотом добавила Пенелопа. Они с Гарри никогда лично не общались, хоть и жили в одной деревне не один год. Его молчание повисло в воздухе выжидающим комом.

Агата, очевидно, расценила его как приглашение. Не смущаясь, она проследовала вглубь палаты, взяла два стула с плетеными сиденьями, стоявших у пустой койки, и уверенно опустилась на один из них, поставив стул прямо напротив Гарри. Пенелопа последовала ее примеру, примостившись на краешке второго стула, стараясь не скрипеть ножками по полу.

– Прежде всего я хочу извиниться перед вами, – начала Агата, сложив руки на коленях. – Я очень сожалею, что мы не заметили вас в теплице сразу. И я искренне рада, что вы в порядке.

Ее голос звучал мягко и, как показалось Пенелопе, совершенно искренне. Однако выражение на лице Гарри Томпсона не изменилось. Его маленькие, близко посаженные глаза, устремленные на Агату, казались застекленевшими, лишенными всякого отклика на ее слова.

– Ничего, – отрывисто произнес он после короткой паузы. – Я в порядке.

– Мистер Элдридж также выражает свое искреннее раскаяние, – продолжила Агата, но в этот момент Гарри перебил ее. Что-то дрогнуло в его неподвижном лице, и взгляд внезапно ожил, стал острее.

– Элдридж? Владелец чайной? Он был с вами?

– Да, – подтвердила Агата. – Он помогал тушить пожар и вытаскивать мистера Франклина.

Гарри замолчал. Его пальцы левой руки, лежавшей поверх одеяла, слегка постукивали по хлопковой ткани, будто отбивая невидимый нервный ритм. Пенелопа, следуя внутреннему импульсу, перевела взгляд с его лица на угол палаты, где стояла кровать. Так же, как и Агата, как и все временные обитатели больницы, Гарри успел оставить в этом безликом пространстве свой отпечаток, несмотря на краткость пребывания. Но если след Агаты был хаотичным, теплым и интеллектуальным, отмеченным беспорядочными стопками книг, ароматом фруктов, то его говорил о холодной, почти воинственной упорядоченности.

Книг не было. Рядом с кроватью, на прикроватной тумбочке из светлого дерева, стоял только больничный графин с водой и единственный, абсолютно пустой стакан. Ни крошек, ни пятен. Рабочая роба, в которой его, вероятно, доставили, была не брошена на стул, а аккуратно сложена в почти правильный прямоугольник и лежала на сиденье. Рукава были подвернуты внутрь, а сама ткань, даже закопченная и пропахшая дымом, казалась нарочито выровненной по швам. Рядом с ней параллельно краю стула лежал кожаный ремень, свернутый в тугую ровную петлю пряжка к пряжке. Даже шнурки от его ботинок, стоявших под кроватью, были не просто развязаны, а свернуты вместе аккуратным узлом и положены внутрь, будто готовые к мгновенному использованию или инвентаризации. Ничего лишнего, ничего случайного. Каждая вещь занимала строго отведенное ей место, создавая ощущение не комфорта, а временного, но контролируемого лагеря.

– Я должен сказать вам кое-что, дамы, – Гарри внезапно понизил голос до напряженного шепота. Он слегка приподнялся на подушках и наклонился вперед, приближаясь к Агате и Пенелопе. Его взгляд нервно перебегал с одной женщины на другую. – Мне очень стыдно, и это ужасно, но… – Его голос дрогнул, нарочито смягчился, словно пытаясь наладить доверительный, задушевный контакт, что диссонировало со всей его прежней холодной сдержанностью. – Я думаю, это Элвуд подстроил.

Он выпалил это и уставился сначала на Агату, потом на Пенелопу, внимательно следя за их реакцией. Затем, будто спохватившись, замотал головой и начал суетиться, беспокойно теребя край одеяла.

– То есть, нет, ну… что я говорю… – Его глаза забегали. – Это я… Это я во всем виноват! – И с этим восклицанием он закрыл лицо своими большими грубыми рабочими руками.

– Что вы имеете в виду? – спросила Пенелопа, почувствовав, как у нее похолодели кончики пальцев.

– Я покупаю у него удобрения, – сказал Гарри, и на его лице промелькнуло что-то вроде растерянности, смешанной с неловкостью. – Он раньше работал химиком. На большом производстве, у Корнуэллов. Я не очень понимаю, что он там делал, но дело, видимо, важное. – Томпсон пожал плечами, как человек, не привыкший обсуждать чужие профессиональные детали. – А тут он переехал, открыл лавочку. Мы как-то разговорились. У меня с теплицей хлопот полно, а он в этих делах толк знает. Вот я и стал у него удобрения брать. Для мистера Франклина, для его орхидей. – Гарри на минутку замолчал, и его лицо помрачнело. – Бедный мистер Франклин. Сначала сын, теперь вот это… Господи.

– С мистером Франклином-старшим все будет хорошо, – спокойно заметила Агата.

– Да, слава Богу, – кивнул Гарри, но голос его звучал глухо, словно он думал о чем-то другом. Он снова сосредоточился на рассказе, подбирая слова с тщательностью, которая выдавала в нем скорее педантичного работника, чем искусного лжеца. – Так вот. В прошлую среду мистер Элдридж продал мне очередную партию. Обычный диаммонийфосфат. Но в этот раз он особенно настаивал, чтобы я хранил его правильно. В сухом месте, подальше от влаги, в оригинальной упаковке. Говорил, что в этой партии что-то с добавками, что она нежная, – продолжал Гарри, и его взгляд скользнул в сторону соседа, у которого храпы стали отчетливее. – Я все сделал как он сказал, я всегда все делаю как сказано. Вчера утром я приступил к подкормке. Вскрыл новый мешок, отсыпал мерной кружкой в ведро, как положено… И тут – будто искра. Или вспышка. От самого порошка. Или я даже не понял, откуда. Все произошло мгновенно.

Его историю прервал новый звук из-под зеленого одеяла – уже не храп, а короткий, влажный кашель, тут же подавленный. Пальцы Гарри замерли, перестали постукивать. Он замолчал, и в его глазах читался неподдельный, животный ужас от воспоминания. Пенелопа слушала, и внутри у нее все сжималось. Его рассказ был до мелочей правдоподобен. Он не обвинял Элдриджа напрямую, он лишь скрупулезно излагал факты: химик, особые указания, необъяснимая вспышка. Это была та самая цепочка, которая уже вертелась в ее голове с того момента, как она увидела блеск металла в его кармане. И теперь Гарри, сам того не желая, лишь выстраивал эти звенья в неопровержимый ряд. Химик. Секретный состав. Пожар. Все сходилось. Даже его педантичность, его стремление все сделать по правилам работало против Элдриджа – разве мог такой аккуратный человек ошибиться, если следовал указаниям в точности?

– Я не хочу никого обвинять, клянусь вам! – Гарри всплеснул руками. Он тяжело вздохнул, и его глаза в очередной раз метнулись к тому углу, где храп теперь сменился тихим прерывистым посвистыванием. – Просто… так совпало. Корнуэллы вечно с Франклинами на ножах были, это все знают, и эта история на «Фестивале последней розы» тогда… И тут вот это теперь… – Он умолк, растерянно сжав пальцы. – Я не хочу никого обвинять, честное слово! – повторил он, глядя на женщин умоляющим взглядом. – Но вот так все и было. Я просто рассказал, как было.

Он тяжело вздохнул, будто только что пробежал стометровку, и откинулся на подушки, всем видом показывая полное изнеможение – физическое и моральное.