Когда через несколько мгновений в палату зашел лечащий врач, лицо Гарри мгновенно вновь приняло холодное, отстраненное выражение. Все следы эмоционального напряжения и суеты будто смыло невидимой губкой.

– Мистер Томпсон, пора на процедуры, – строго сказал врач, заглянув в карту. – И время посещений, между прочим, уже окончено, – продолжил он, бросая неодобрительный взгляд на двух женщин у койки.

– Разумеется, доктор. Мы уже уходим, – вежливо ответила Агата, и они с Пенелопой поднялись со стульев.

– Я еду с вами, мисс Дэй. Мне нужна всего минута, чтобы собраться, – сказала Агата в коридоре, решительно направляясь в сторону своей палаты 311. Однако она не успела пройти и десяти шагов, как ее нагнал и перехватил другой врач. Это была суетливая сухопарая женщина с чрезвычайно строгим взглядом за очками в тонкой металлической оправе. Она буквально преградила Агате путь и, несмотря на свою внешнюю хрупкость, посреди оживленного коридора выглядела весьма внушительно, как генерал на поле боя.

– Мисс Уиллер! – произнесла она четко, без тени приветствия. – Согласно графику, вы уже пять минут как должны быть в процедурном кабинете номер три. Немедленно, пожалуйста. Все обсудим потом.

Агате ничего не оставалось, кроме как покориться. Она бросила взгляд на Пенни.

– Вы знаете, что делать, мисс Дэй, – тихо шепнула она ей на ухо. – Жду вас с первыми новостями.

Пенелопа коротко кивнула. Она уже давно превысила все допустимые нормы посещения пациентов и, мало того, умудрилась провести почти что допрос. Чувствуя на себе колючий взгляд худощавого врача, она развернулась и быстрым шагом покинула отделение, оставив за спиной гулкий госпитальный мир с его запахами, звуками и внезапно обрывающимися разговорами.

Сверившись с круглыми часами в холле больницы на первом этаже, Пенелопа не без удивления отметила, что ей нужно поспешить, дабы успеть на последний автобус из Сент-Мэри-Кроу в Розмари-Хилл. Оказавшись на улице, она полной грудью вдохнула прогретый октябрьский воздух с примесью дорожной пыли и направилась к остановке. Ожидание было недолгим. Старенький дребезжащий автобус сине-кремового цвета прикатил в течение двадцати минут.

По дороге, глядя в окно на мелькающие в сумерках поля и перелески, Пенелопа испытывала странное, даже лихорадочное предвкушение и острое желание восстановить справедливость. Слова Гарри вертелись в голове, складываясь в обвинительную речь. Она была готова буквально ворваться в магазинчик Элдриджа и выложить ему все, что услышала, потребовать объяснений. Однако, по мере того как автобус, подпрыгивая на колдобинах, приближался к знакомым перекресткам Розмари-Хилл, ее решимость таяла, уступая место растущему страху и сомнениям. Что, если она ошибается? Что, если ее обуревают лишь подозрения, а реальные улики по-прежнему туманны? Мысли о блестящем предмете в кармане джинсов и ампуле от кота теперь казались шаткими, почти наивными.

Выйдя на нужной остановке, Пенелопа собрала в кулак оставшуюся волю и твердым шагом направилась к чайной Элвуда Элдриджа. С каждым шагом она все меньше отдавала себе отчет в том, что именно собирается ему сказать, и все больше сокрушалась по поводу того, что Агата осталась в больнице. Ее расчетливый, невозмутимый ум и способность задавать точные вопросы пришлись бы сейчас как нельзя кстати. Без нее Пенелопа чувствовала себя кораблем, потерявшим штурвал в тумане. Но отступать было поздно – тусклый свет уже виднелся в окнах «Чайного домика», а ее собственные шаги, отстукивающие по булыжной мостовой, вели ее только вперед.

Приблизившись к входной двери, Пенелопа несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула, пытаясь унять дрожь в кончиках пальцев. Когда сердцебиение чуть-чуть успокоилось, она уверенно постучала в дверь. Ответа не последовало. Пенелопа нахмурилась и вновь постучала, на этот раз сильнее и настойчивее. Внутри царила тишина. Она прильнула к стеклу, пытаясь разглядеть что-нибудь в окне, за которым горел мягкий свет, хотя сумерки еще не сгустились окончательно. Однако световой день заканчивался, и тратить его на бессмысленный стук в пустоту показалось неразумным. Пенни решила обойти «Чайный домик» вокруг.

Она медленно прошла вдоль фасада, внимательно оглядывая ухоженные клумбы с подстриженным самшитом, аккуратно сложенные у стены поленья для камина и запертую на щеколду дверь в подсобку. Ничего необычного – лишь следы тихого, размеренного быта. Обойдя угол, она оказалась у задней части дома, где располагался небольшой, идеально ухоженный сад с аптекарскими грядками и теплицей для трав. Все было на своих местах: лейка у бочки с водой, садовые инструменты, висящие на крючках под навесом, ряды горшков с мятой и чабрецом. Ни намека на суету, беспорядок или что-либо, что могло бы вызвать подозрения.

Тогда, ведомая каким-то внутренним чутьем, Пенелопа решила вернуться на место пожарища. Там-то она и обнаружила своего нового знакомого. Он стоял, сгорбившись, среди почерневших балок и обугленных останков вчерашней катастрофы. В его руках в тонких рабочих перчатках Пенелопа увидела тот самый предмет, который заметила в кармане его джинс, когда они сидели на лужайке после тушения. Это было не лезвие и не пробирка, а изящный инструмент с заостренным концом и каким-то миниатюрным механизмом у рукояти. Элдридж аккуратно, как хирург, погружал его в почву на границе обгоревшего участка, слегка проворачивал и извлекал, рассматривая налипший грунт. Затем он стряхивал образец в небольшую стеклянную пробирку, уже наполовину заполненную другими пробами.

Его движения были методичны и лишены всякой суеты. Он перешел на другое место, к самому, судя по всему, очагу, где почва была выжжена дотла, и повторил процедуру. Иногда он подносил пробирку к последним лучам света, внимательно изучая содержимое.

– Мистер Элдридж, – произнесла Пенелопа.

Химик, погруженный в свои манипуляции, не отреагировал. Его внимание целиком принадлежало пробирке и слоям почвы.

– Мистер Элдридж! – повторила Пенелопа громче, сделав шаг вперед.

Элдридж повернул голову, на секунду застыв, словно его мысленный поток был резко прерван. Его глаза были слегка расфокусированы, он был явно глубоко увлечен процессом и не сразу сообразил, что произошло. Затем взгляд прояснился, и на его лице расплылась широкая, неподдельно радостная улыбка.

– Мисс Дэй! – воскликнул он, быстро направляясь к ней, на ходу убирая свой прибор во внутренний карман куртки и закручивая крышку на пробирке. – Какая неожиданность! Как Агата? Вы ее видели?

– Она в порядке, – сдержанно ответила Пенелопа, не спуская глаз с его кармана. – А что вы делаете?

Элдридж сделал последний шаг и остановился перед ней.

– Собираю пробы почвы и пепла, – прямо ответил он, слегка подняв пробирку, чтобы она увидела темный зернистый образец. – Хочу попытаться выяснить, с чего именно начался пожар и что его подпитывало. Но уже темнеет, – он кивнул в сторону почти скрывшегося за холмом солнца, – и пора заканчивать. Работать в темноте – значит рисковать испортить образцы. – В его голосе прозвучала легкая, почти тоскливая нота сожаления. Он оглядел обугленные остатки теплицы, словно прощаясь с ними до завтра. – Пойдемте ко мне. Хотите поесть? Я как раз собирался ужинать.

– Да! – Согласие вырвалось из уст Пенелопы резко и против ее воли. Она вдруг осознала, что со вчерашнего вечера ничего не ела. С утра, даже не выпив чаю, помчалась в больницу, а вернувшись, тут же отправилась сюда. Желудок предательски сжался от голода. Элдридж улыбнулся, и тень сожаления мгновенно исчезла с его лица, сменившись искренним радушием. Они молча повернулись и направились обратно к «Чайному домику».

Внутри кафе-магазина все было так же, как и вчера: уютно, тепло и светло. Электрическое освещение от старинных ламп под абажурами из желтого стекла делало заведение даже еще более гостеприимным, окутывая каждую вещь мягким золотистым сиянием. Пенелопа села за столик поближе к барной стойке, откуда был виден проход на крохотную кухню, в которой скрылся Элдридж.

Оттуда доносились звуки, складывающиеся в успокаивающую симфонию домашнего вечера: ровное потрескивающее шипение чего-то на сковороде, легкий стук ножа о разделочную доску, мерное бульканье чайника, только что поставленного на плиту. В воздухе витал согревающий душу аромат – густой, насыщенный запах курицы, запекающейся в духовке с травами, смешанный с пряным дыханием лука и моркови, которые Элдридж в этот момент как раз пассеровал. Он двигался по своему маленькому царству с привычной, экономной точностью: одним движением снял крышку с кастрюли, проверил крупу, помешал содержимое сковороды, ни на секунду не теряя ритма. Эта деловая, но совершенно лишенная нервозности деятельность была такой… нормальной. Такой безопасной. Она располагала к тому, чтобы расслабиться, отогнать навязчивые подозрения и просто прислушаться к урчанию в собственном животе.

Вскоре Элдридж показался из кухни, неся в руках широкий деревянный поднос, который он ловко удерживал на ладони. Поднос был тяжело нагружен. В центре красовалась сочная золотисто-коричневая куриная тушка, запеченная до хрустящей корочки, с которой стекал прозрачный ароматный сок. Вокруг нее были разложены яркие овощи – морковь, блестевшая медом, пастернак, подрумянившийся по краям, и пучок темной запеченной зелени. По бокам стояли две простые белые тарелки и два аккуратных набора приборов, свернутых в салфетки.

Пенелопа поблагодарила его и, позабыв про всякую неловкость, почти набросилась на еду. Курица была великолепна: кожица отдавала хрустом под ножом, а под ней скрывалось невероятно нежное, буквально тающее во рту мясо, пропитанное соком лимона и какими-то травами – розмарином, тимьяном и чем-то еще неуловимым.

Ели молча, но это молчание не было неловким. Еда наполняла желудок, а спокойная атмосфера, царившая вокруг, по капле наполняла сознание, вытесняя хаос прошедшего дня. Закончив, Пенелопа откинулась на спинку стула и вздохнула с облегчением.

– Позвольте мне помочь с уборкой, – предложила она, уже протягивая руку к пустой тарелке.

Элдридж мягко, но твердо удержал поднос, улыбаясь.

– Абсолютно исключено, мисс Дэй. Вы – гость, который пережил весьма тяжелые сутки. Мое гостеприимство этим не ограничивается. Уборка – дело пяти минут для того, кто знает, где что лежит. Прошу вас, отдохните.

С этими словами он снова скрылся на кухне, откуда вскоре донеслись звуки льющейся воды и легкого звона посуды. Через несколько минут он вернулся с маленьким подносом, на котором стоял фарфоровый чайник с цветочным узором и такие же чашки. Пахло ромашкой и мятой.

– Я подумал, что-то успокаивающее будет как нельзя кстати, – сказал он, расставляя чашки. – После адреналина всегда нужна небольшая передышка. Так как чувствует себя мисс Уиллер? – спросил Элвуд, аккуратно разливая по чашкам янтарную жидкость, от которой тянуло теплым паром и запахом сушеных трав.

– Неплохо, но не так хорошо, как хотелось бы, – ответила Пенелопа, уже расслабленная и благодушная после ужина. – Она ведет себя так, будто в полном порядке, но врач сегодня ее не пустил вернуться в Розмари. Настаивает на еще одном дне наблюдения.

– Она прямо сегодня хотела выписаться? – Элдридж улыбнулся, и в его глазах мелькнуло что-то вроде тихого восхищения этой решимостью.

– Да, мы собирались… – Пенелопа запнулась, впервые с момента входа в чайную вспомнив истинную цель своего визита. Под уютным покровом сытости и покоя подспудная тревога снова дала о себе знать. – Мы, в общем… – она неловко поправила салфетку.

Элдридж не подгонял ее, не перебивал. Он просто сидел, держа свою чашку, и выжидательно молчал, давая ей собраться с мыслями.

– В больнице мы поговорили с Гарри, – произнесла, наконец, Пенелопа, глядя строго в свою чашку, как будто ответ на все вопросы был скрыт среди чаинок на дне.

– Как он? – спросил Элдридж участливо, без тени напряжения. – Оправился от дыма?

– Хорошо, вроде, – машинально ответила Пенелопа, продолжая сверлить глазами свой чай. Ей вдруг стало стыдно за свои подозрения, сидя в этом тепле и уюте, но остановиться она уже не могла. – Он рассказал нам довольно… неожиданную историю. Касающуюся удобрений. И пожара.

И Пенелопа подробно пересказала ему показания Гарри, слово в слово, но скрыв при этом собственные наблюдения за его поведением. Она умолчала о том, как холоден и отстранен он был в начале разговора, и о той внезапной взволнованности, что охватила его, стоило заговорить об Элдридже.

– Вы правда работали у Корнуэллов? – спросила Пенелопа, закончив свой рассказ.

Элдридж слегка сдвинул свои седоватые густые брови, но почти мгновенно расслабил их. Взгляд его ясных и открытых синих глаз не скрывал ни раздражения, ни страха.

– Да, работал, – подтвердил он спокойно. – В их центральной лаборатории, в Сент-Мэри-Кроу. Я ушел оттуда… ну, скажем так, по причине разногласий в профессиональной этике. – Он помедлил, выбирая слова. – Видите ли, «Серебряная Роса» – это образцовое, на первый взгляд, предприятие. Но за блестящими витринами и чистыми теплицами часто скрывается совсем иная работа. Меня не устраивало, что некоторые их «секретные разработки» и «ускоренные методики выращивания» по сути своей были… грязной игрой.

Он отхлебнул чаю, глядя куда-то в сторону, словно вновь видя лабораторные столы и запыленные реторты.

– К примеру, они массово использовали определенные регуляторы роста, которые давали моментальный, поразительный внешний эффект – огромные бутоны, невероятная окраска. Но эти соединения истощали растение до такой степени, что оно погибало вскоре после продажи. Это был не живой цветок, а одноразовый фейерверк, красивый труп. Клиент, конечно, винил себя в неумении ухаживать. А еще были эксперименты с химикатами, которые делали растения невосприимчивыми к болезням конкурентов… попросту говоря, отравляли почву вокруг. Это была не селекция, мисс Дэй, а своеобразная химическая война на маленьком пасторальном фронте. Мне это претило. Я считаю, что химия должна помогать жизни, а не создавать ее дешевые недолговечные подобия или вредить окружающему миру. Когда я понял, что мои принципы для них – пустой звук, я забрал свои книги и ушел. Открыл эту лавочку, где все просто, честно и можно дышать полной грудью. – Он развел руками, указывая на уютное пространство вокруг. – Без всяких «секретных составов».

– А что вы делали сегодня на пожарище? Что это за штука такая у вас была в руках?

Элдридж кивнул, как будто только и ждал этого вопроса.

– Это пробник для измерения кислотности почвы, – охотно пояснил он. – Профессиональный инструмент. Видите ли, когда я говорю, что хочу установить причину пожара, я имею в виду именно это – не гадать на кофейной гуще, а найти научное объяснение. Почва и пепел – как страницы сгоревшей книги, если знать язык, на котором они написаны. Следы определенных химических веществ могут подсказать, было ли это случайное возгорание от неисправной печи или же кто-то использовал ускоритель вроде бензина или керосина. Как химик, я могу это определить. И это будет факт, а не домысел.

– А мы можем прямо сейчас это проверить? – заговорила Пенелопа с неожиданно живым интересом. Ужин уже улегся в желудке, придав ей сил, а спокойная уверенность Элдриджа заражала.

– Конечно! – его лицо буквально загорелось энтузиазмом. – Нет ничего проще. Вот, смотрите.

Он достал из внутреннего кармана куртки блестящий прибор – тонкий металлический стержень с наконечником и миниатюрным циферблатом у рукояти.

– Это электрод. В идеале нужны еще калибровочные растворы и образец для сравнения – чистая почва из-под тех же грядок, но не тронутая пожаром. У меня как раз сохранились образцы, которые я брал у мистера Франклина для консультации по его розам несколько месяцев назад. Пять минут, и мы получим первые данные.

Они опустошили свои чашки, и Элдридж первым встал из-за стола. Пенелопа последовала его примеру. Он провел ее за стойку через узкую, завешанную ситцевой занавеской дверь, и они оказались в подсобке.

Помещение было небольшим, но удивительно упорядоченным. Слева от двери тянулись стеллажи с банками, склянками и мешочками, аккуратно подписанными ровным почерком: «Цейлонский черный», «Мята перечная», «Лепестки шиповника». Прямо перед ними стоял массивный дубовый стол, служивший одновременно и верстаком, и лабораторным столом. Он был застелен старым, потертым, но чистым клеенчатым полотном. Над ним висела лампа под зеленым стеклянным абажуром, отбрасывающая яркий круг света на столешницу. Воздух здесь был другим, со сложным букетом ароматов: не чая и еды, а сладковатой пыльцы сушеных трав, острым запахом металла, едва уловимым химическим оттенком, похожим на запах чистого спирта и старой бумаги.

Элдридж сразу же приступил к делу. Он достал с полки небольшую стеклянную банку с темной землей, на этикетке которой было выведено: «Розарий Франклина. 06.1968». Затем вынул из ящика стола набор склянок с прозрачными жидкостями и чистые пипетки. Он насыпал немного земли из банки в неглубокую фарфоровую чашку, смочил дистиллированной водой, помешал стеклянной палочкой до образования густой кашицы. Потом взял свой прибор, аккуратно протер электрод специальной салфеткой, погрузил его в кашицу и замер, наблюдая за стрелкой на миниатюрном циферблате. Свет лампы выхватывал из полумрака его сосредоточенное лицо и блестящую сталь прибора.

Пенелопа видела, как под его пальцами скучная земля превращается в объект исследования, слышала тихое жужжание, которое издавал прибор, и легкий скрип стекла о стекло. Она чувствовала этот странный лабораторный запах и видела, как в круге света под абажуром танцуют миллионы пылинок, поднятых его работой.

– Итак, смотрите, – голос Элдриджа звучал спокойно и мерно, как у лектора. – Образец нетронутой почвы из этого же розария, который я брал летом, показывает нейтральную кислотность. Стандартные условия. А теперь – проба с края очага.

Он достал другую чашку, с черным, зернистым пеплом, и повторил процедуру. Стрелка на приборе дрогнула и уверенно отклонилась, остановившись на другом значении. Элдридж молча показал циферблат Пенелопе.

– Видите разницу? Это сдвиг в щелочную сторону. При обычном горении дерева, полиэтилена или растительных остатков такого не происходит. Этот показатель… – он постучал пальцем по стеклу циферблата, – характерен для горения с участием определенных веществ. Например, некоторых органических растворителей или… жидких углеводородов. В просторечии – бензина, керосина, чего-то в этом роде. Наука – вещь упрямая, мисс Дэй. Она говорит мне, что пожар начался не просто так. Кто-то помог ему разгореться. Это был намеренный поджог с применением ускорителя.

Пенелопа внимательно разглядывала пробирки, а затем сказала:

– Гарри рассказал, что недавно вы продали ему диаммонийфосфат. И что в этот раз вы особенно настаивали, чтобы он хранил его подальше от влаги. И когда он вскрыл новый мешок, появилась вспышка или искра, и все загорелось.

Элдридж усмехнулся. Он удалился к стеллажу, вернулся с небольшим бумажным пакетиком и прозрачной стеклянной мензуркой.

– Смотрите, мисс Дэй, – сказал он, насыпая в мензурку немного белого порошка из пакетика. – Чистый диаммонийфосфат. Удобрение. – Он взял спичку, чиркнул ее и поднес пламя к краю мензурки. Пламя лишь слегка опалило бумажный пакетик, но порошок не вспыхнул, не задымил, не издал ни звука. – Видите? Диаммонийфосфат не горит, вы наблюдали, как с его помощью мы с Агатой локализовали пожар вчера вечером. Он может тлеть при очень высокой температуре, но для этого нужна не искра, а постоянный сильный жар. Но обратите внимание на цвет дыма от тления и на золу, – сказал Элдридж, помешивая тлеющие угольки. – Чистый диаммонийфосфат дает белый дым и серую золу. А если бы там был, скажем, органический сольват магния, который часто используют как катализатор в некоторых промышленных процессах, то дым был бы с желтоватым оттенком, а зола была бы черной. Вспышка от вскрытия пакета – это физически невозможно, если только… – он задумчиво потряс мензуркой, – если только в порошок не подмешали что-то еще. Нечто, что легко воспламеняется от трения или контакта с воздухом.

– Выходит, Гарри врет? – спросила Пенни.

– Я этого не утверждаю. Он мог искренне верить в то, что видел. Но если вспышка действительно была, то причина – не в моем удобрении. А вот в чем она тогда? – Он обвел рукой пространство лаборатории. – Допустим, кто-то подмешал в этот мешок, уже после того, как он покинул мою лавку, что-то реактивное. Или… заменил его содержимое целиком на что-то похожее внешне. Кто мог это сделать? Кто имеет доступ к химикатам, которые могут дать такой эффект?

Он сделал паузу, а затем продолжил, размышляя вслух.

– Гарри покупал у меня удобрения для теплиц Франклина. Питомник «Серебряная Роса»… вроде и не конкурент Франклинов в цветоводческом бизнесе. У Франклинов всего-то несколько теплиц…

– Джон Франклин-старший построил их для сына, я думаю, – сказала Пенелопа. – Он увлекался цветами.

Элвуд задумчиво потер щетинистый подбородок.

– Корнуэллы имеют доступ ко всем необходимым веществам. И, как я вам рассказывал, – его лицо стало суровым, – определенные этические принципы им не всегда указ. Но мотив для такой сложной операции мне не совсем ясен. Что им с того?

– Первое место в этом году на «Фестивале последней розы» занял именно Корнуэлл. Уильям Корнуэлл.

– Не уверен, что победа в местном конкурсе – достаточный мотив для поджога и подмены химикатов, – скептически покачал головой Элдридж.

– Есть еще кое-что! – вдруг вспомнила Пенелопа в тот момент, когда цепочка ее мыслей привела к Джону Франклину-младшему. И она рассказала ему о перчатке, которую нашел Персиваль, а затем и о пробирке.

Элдридж нахмурился, его брови сдвинулись.

– Эти вещи у вас дома?

– Да.

– Я так сходу не смогу их проанализировать, – сказал он, – но если вы принесете это все завтра, думаю, мы сможем на них взглянуть. Уже при дневном свете и с более подходящим оборудованием. Стеклянная ампула и ткань… это куда более красноречивые улики, чем слухи о вспышках.

Они с Элдриджем вернулись в помещение кофейни, сели за тот же столик и допили свой уже почти остывший чай. Пенелопа вдруг почувствовала, как следом за приятным чувством насыщения и недавним приливом энергии накатила настоящая, глубокая усталость, тяжестью опустившаяся на плечи.

– Я пойду домой, – сказала она, отодвигая пустую чашку. – А завтра, думаю, принесу вам перчатку и пробирку.

– Хотите, я провожу вас? – тут же предложил Элвуд. – Стемнело.

– Нет-нет, ни в коем случае, – отказалась Пенелопа, уже вставая. Ей действительно нужно было время, чтобы собраться с мыслями в одиночестве, и путь домой, даже погруженный в осеннюю ночь, представлялся ей достаточно безопасным и привычным. – Еще раз спасибо вам, мистер Элдридж. За ужин и… за науку.

– Не за что, мисс Дэй. Рад быть полезным, – он слегка наклонил голову. – Я прошу вас, как только вы увидите Агату, передайте ей от меня наилучшие пожелания и привет.

– Непременно. До завтра.

Пенелопа вернулась домой достаточно быстро. Стук ее собственных шагов по тротуару был единственным звуком, нарушавшим тишину спящей деревни. Она переваривала все события последних двух дней, которые слились в один долгий, беспокойный поток. За столь короткий промежуток в ее жизни произошло необычайно много всего, и ее представление об участниках этой истории менялось со стремительной, головокружительной скоростью.

Уходила она от Элдриджа совсем в другом настроении и состоянии, отличном от того, в котором явилась к его двери. Тогда ее вела подозрительность, подогреваемая словами Гарри. Теперь же в душе оставался сложный клубок: легкое чувство вины за необоснованные подозрения и растущее доверие к его методу. Его эксперименты выглядели максимально убедительно. Невозможно было спорить с наукой и собственными глазами. Она действительно видела, как диаммонийфосфат не загорался от спички. И более того, она же сама видела его в действии во время тушения пожара, слышала объяснения от Агаты. А когда это название произнес Гарри, он говорил так уверенно, с такой искренней, испуганной интонацией, что она позабыла обо всем остальном. Тем не менее, Элдридж был прав, и у Гарри, казалось, не было причин ей врать. Чтобы разрешить это противоречие, ей нужно было обязательно повидаться с Корнуэллами. Питомник «Серебряная Роса» находился в том же городе, что и больница Агаты, – в Сент-Мэри-Кроу. Поэтому завтра Пенелопа снова планировала навестить соседний городок, совместив два визита.

Придя домой, она первым делом порадовалась мелодичным руладам Персиваля. Он ждал ее у порога и, не то к счастью, не то к легкому разочарованию, на этот раз не принес к ее дому ничего нового. Он просто вежливо петлял вокруг ее ног, тыкаясь головой в ее голень и требуя внимания. Пенелопа насыпала ему корм, к которому он демонстративно не притронулся, продолжая смотреть на нее выразительными зелеными глазами. Его интересовала не еда, а она сама. И как только она, наконец, умылась и залезла в постель, Персиваль последовал ее примеру. Он был сытым, но соскучившимся по своей хозяйке. Устроившись тяжелым теплым комом у нее в ногах и запустив свой мощный, утробно мурчащий мотор, он создал вокруг нее невидимый кокон покоя. Под его убаюкивающей тяжестью Пенелопа почти мгновенно провалилась в глубокий, спокойный сон без сновидений.

На следующее утро она снова оставила коту двойную порцию еды и воды, предчувствуя, что вернется поздно. Она ощутила легкий укол вины, когда Персиваль настойчиво терся о ее ноги, мягко, но упорно преграждая путь к входной двери.

– Персик, пожалуйста. Умоляю, не сейчас, – сказала Пенелопа, опустилась на корточки и потрепала кота по шелковистой холке.

Вдруг в поле ее зрения мелькнул какой-то блестящий предмет в темном углу между тумбой и стеной. Она встала на колени и, потянувшись в темный уголок, вынула оттуда небольшой осколок стекла. Она вспомнила: Саманта, измученная горем после смерти Франклина-младшего, в день похорон забежала в ее магазин, купила недорогой траурный букет и, уходя, задела и опрокинула вазу. Прозрачные осколки и лужа воды – все было быстро убрано, но один кусочек, видимо, закатился сюда и пролежал до сих пор.

Пенелопа выбросила осколок в урну, и цепочка мыслей каким-то странным образом привела ее к еще одной нити, связывающей всю эту историю с химией. Маслянистый след на стебле лилии. Тех самых лилий, которые она заказывала в питомнике «Серебряная Роса» для свадебной композиции – как раз перед фестивалем. Лилии, которые завяли неестественно быстро.

«Надо будет обязательно поговорить об этом с Элдриджем», – подумала она и почувствовала острое сожаление от того, что ни увядший цветок, ни вода из-под него у нее не сохранились. Затем Пенелопа достала из комода запаянную стеклянную трубочку с едва заметным следом сургуча на кончике. Из сарая она бережно извлекла перчатку, на внутренней стороне которой темнела засохшая капля. Аккуратно упаковав улики в плотную бумагу, она сняла с крючка пальто и большую сумку через плечо, положила сверток на дно и поспешила в ратушу. Ей нужно было выписать точный адрес и контакты питомника «Серебряная Роса».

Здание ратуши, выстроенное из светлого песчаника, с остроконечной черепичной крышей и высокими узкими окнами, основательно возвышалось на главной площади. Проходя мимо, Пенелопа живо вспомнила «Фестиваль последней розы». Сейчас с подмостков перед входом давно уже исчезли все следы праздника – ни лепестков, ни ленточек, ни трепещущих на ветру гирлянд. Обычно их убирали гораздо позднее, позволяя праздничному флеру выветриться постепенно. Но в этом году фестиваль оказался омрачен смертью, и власти поспешили стереть все напоминания о нем, словно пытаясь отмыть площадь от тени случившегося. Это мрачное событие, как шептались в деревне, могло поставить под вопрос проведение фестивалей в дальнейшем.

Пенелопа зашла в здание ратуши. Внутри царила прохладная, полусонная атмосфера старой администрации: запах воска для паркета, пыли и старых бумаг, приглушенный гул голосов из-за тяжелых дубовых дверей. День был будним, и служащие уже занимали свои места. Пенелопа подошла к стойке справочного бюро, за которой, как ей было известно, обычно дежурила миссис Поттер, одна из трех неразлучных сплетниц.

– Здравствуй, Пенни, – проворковала миссис Поттер, с интересом подняв на нее глаза из-под пенсне. – Как твои дела? Ты плохо выглядишь, дорогая, очень бледная. Не заболела ли?

– Все в порядке, миссис Поттер, – ответила Пенелопа, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Просто много хлопот. Я хотела бы узнать адрес и контакты питомника «Серебряная Роса» в Сент-Мэри-Кроу.

– Сейчас посмотрим, дорогуша, – ответила миссис Поттер, с явным любопытством в голосе, и зарылась в стопку справочников и папок на столе. – «Серебряная Роса»… Тебя интересуют Корнуэллы? – спросила она, поднимая взгляд и прищуриваясь с хитрой, понимающей улыбкой.

– Нет, – ответила Пенелопа коротко, нервно и, как ей тут же показалось, слишком быстро. – Я часто заказываю в этой теплице цветы для своих композиций. И недавно обнаружила, что потеряла их контакты.

– Что-то магазинчик твой давно закрыт, – не отставала миссис Поттер, водя пальцем по страницам.

– Я решила взять себе небольшой отпуск, – отрезала Пенелопа, чувствуя, как под воротником блузки становится жарко.

– Правильно, дорогая, правильно. Отдыхать полезно, особенно после таких… событий, – многозначительно вздохнула старушка и наконец раскрыла толстый потрепанный справочник на нужной странице. – Вот, нашла. – Она ткнула узловатым пальцем в строчку с названием.

Пенелопа достала из кармана плаща небольшой блокнот и ручку. Под пристальным, неотрывным взглядом миссис Поттер она кропотливо, стараясь, чтобы рука не дрожала, переписала адрес, телефон и имя управляющего.

– Спасибо большое, миссис Поттер, – сказала она, закрывая блокнот и торопливо пряча его обратно в карман.

– Всего тебе хорошего, Пенни. Береги себя, – донеслось ей вслед, и Пенелопа почувствовала, что этот визит уже стал темой для будущей беседы за чаем у миссис Поттер с ее подругами.

Перед тем как отправиться на остановку, Пенелопа свернула с главной улицы к «Чайному домику». Она быстро постучала в дверь, и почти сразу ее открыл Элвуд Элдридж. Он, казалось, как раз что-то взвешивал на маленьких весах, и на руках у него были белые хлопковые перчатки.

– Мисс Дэй! Рад!

– Я ненадолго, мистер Элдридж, – быстро сказала Пенелопа, доставая из сумки большой коричневый бумажный конверт, бережно свернутый и завязанный бечевкой. – Перчатка и пробирка, как мы и договаривались. Я на пути в Сент-Мэри-Кроу, но не могла не передать вам это.

Элдридж снял перчатку, бережно принял конверт и прижал его к груди.

– Идеально. Спасибо. Я начну работу, как только закончу с этими смесями. Жду ваших новостей.

Кивнув на прощание, Пенелопа поспешила дальше. Она переживала, что может не успеть на автобус. Однако удача на этот раз явно была на ее стороне – на остановку она пришла как раз вовремя и оказалась там совершенно одна. Автобус подъехал практически пустым. Пенелопа устроилась на сиденье возле окна, приложила голову к прохладному стеклу и, к собственному удивлению, почти мгновенно провалилась в тяжелый, глухой сон. Видимо, накопленный стресс последних дней и короткий, тревожный ночной отдых давали о себе знать.

– Сент-Мэри-Кроу, больница! – Громкий, привычный уже голос водителя вырвал ее из дремы точно так же, как и вчера.

Она вздрогнула, с трудом сообразив, где находится, и, борясь с остатками сонного оцепенения, выскочила из автобуса, бросив на ходу смущенное «спасибо» в сторону кабины. Очутившись на знакомом тротуаре, она встряхнула головой, стараясь прогнать туман, и уверенным шагом направилась к госпиталю.

За стойкой администрации сидела та же самая строгая женщина, что и вчера. Пенелопа, собравшись с духом, вежливо и максимально обезоруживающе ей улыбнулась.

– К сестре? – устало спросила сотрудница, даже не поднимая взгляда от бумаг.

– К сестре, – подтвердила Пенелопа.

– Часы посещений еще не начались, – произнесла она ту же заученную фраза, что и вчера. Голос звучал безразлично.

– Пожалуйста, – тихо, но настойчиво попросила Пенелопа. – Мой автобус просто приходит в это время. И мне негде ждать в городе, я из Розмари-Хилл.

Сотрудница тяжело вздохнула, наконец подняла на нее взгляд, оценивающе посмотрела и махнула рукой.

– Идите. Но тихо.

Пенелопа, сдержанно поблагодарив, поспешила вверх по знакомой лестнице. На этот раз дверь палаты 311 была плотно закрыта. Сначала Пенелопа слегка постучала, но не услышала в ответ ни звука. Затем, после паузы, аккуратно приоткрыла дверь.

Сегодня все койки в палате были заняты. Очевидно, за прошедший вечер поступило еще несколько больных.

Пенелопа почувствовала острую неловкость. Может быть, она и правда пришла слишком рано, а может, Агате стало хуже, и ее сон – свидетельство усталости. Она не знала, что делать: разбудить ее или уйти? Замерла в нерешительности на пороге, чувствуя себя незваным, неуместным гостем, нарушающим тихий больничный покой.

Поколебавшись несколько мгновений, она все-таки зашла и тихонько проследовала к дальнему концу палаты. Агата лежала, отвернувшись лицом к стене. Пенелопа аккуратно потрепала ее по плечу.

Агата зашевелилась и медленно открыла глаза. Ее лицо без очков Пенелопа даже сначала не узнала. Всегда на ней были либо прямоугольные очки для чтения, либо большие круглые очки для дали. Однако сейчас оба набора оптики лежали на прикроватной тумбочке среди книг. Агата слепо пощурилась, ее взгляд был непривычно размытым и беззащитным.

– Мисс Дэй, – сказала она, и в ее глуховатом от сна голосе послышалась неподдельная теплота и радость. Пенелопа с облегчением выдохнула.

– Простите, пожалуйста, мисс Уиллер, что я вас разбудила. Я пришла слишком рано.

– Ничего, ничего, – сказала Агата, с легким стоном потягиваясь и присаживаясь на кровати. – Посиди тут, пожалуйста, дорогая, я быстренько умоюсь, почищу зубы.

Она откинула одеяло, и Пенелопа увидела на ней простую больничную ночную рубашку из грубоватой ткани.

– Боже, мне, наверное, стоило привезти ваши вещи. Мне так жаль, второй раз приезжаю с пустыми руками…

– Прекрати, не переживай ни минуты, дорогая, – рассудительно перебила ее Агата, спуская ноги с кровати. – Во-первых, у тебя нет ключей от моей каморки. А во-вторых, я по-прежнему не планирую здесь задерживаться. Более того, – она понизила голос до конспиративного шепота, – я имею некое суеверное ощущение, что если я начну здесь обживаться, то мое пребывание автоматически продлится.

Пенелопа улыбнулась, и камень с души окончательно упал. Агата была в полном порядке – как умом, так и духом. Та встала, влезла в больничные матерчатые тапочки и, слегка шаркая, деловито вышла из палаты в сторону туалетной комнаты.

Пенелопа тем временем принялась разглядывать книжные сооружения на тумбочке. «Убийство в “Восточном экспрессе”», за чтением которого она застала Агату вчера, лежало теперь почти в самом основании одной из башен. Пенелопа предположила, что за прошедшие сутки Агата успела «проглотить» все остальные книжные кирпичики, хотя вчера, когда они увиделись, она была почти в самом начале произведения. Пенелопа в очередной раз внутренне удивилась и восхитилась Агатой.

Дверь палаты распахнулась, и посвежевшая, умытая Агата зашла, уже щурясь за круглыми очками для дали, которые водрузила на нос.

– Что у вас за новости, мисс Дэй? – сказала она, всаживаясь на краешек собственной кровати, но держа спину прямо.

– Может, хотите лечь? – спросила Пенни участливо, заметив, как та осторожно устроилась.

– Снова суеверные мысли, моя дорогая. Не хочу залеживаться, как говорила моя бабушка. Движение – это жизнь, особенно в таком заведении. Говорите, я вся во внимании.

– Новости… интересные. Я поговорила с мистером Элдриджем. И даже поучаствовала в некоторых химических опытах.

Пенелопа подробно пересказала ей все аспекты вчерашней встречи: как увидела его на пепелище, собирающего образцы почвы, как он угостил ее располагающим ужином, как показал разницу в химическом составе почвы и продемонстрировал, что диаммонийфосфат не горит. Рассказала и про то, что, впрочем, сама могла бы об этом догадаться, вспомнив его действия при тушении. Упомянула даже про искренний интерес Элдриджа к здоровью Агаты.

Мисс Уиллер слушала очень внимательно, не перебивая. Ни один мускул не дрогнул на ее лице, застывшем в выражении сосредоточенного анализа.

– Любопытно, – заключила она, дослушав рассказ до конца. Потом ее взгляд стал отстраненным, будто она что-то взвешивала. – У нас тут тоже есть новости. Ночью скончался сосед по палате мистера Томпсона. Гарри поднял тревогу, но оказалось поздно. А еще Джона Франклина перевели в наше отделение. Ему явно становится лучше.

– Жаль того мужчину, но по поводу мистера Франклина я очень рада.

– Определенно. – Агата перевела взгляд на окно, где октябрьское солнце уже грело стекло. – Знаете, свежий воздух сейчас был бы очень кстати. Прогулка мне явно не повредит, – произнесла она нараспев, словно пробуя эту мысль на вкус.

– Хотите сбежать из больницы? – сказала Пенелопа, улыбаясь, и в ее глазах заплясали бунтарские искорки.

– Хочу! – не изменив выражения лица, четко произнесла Агата. – Подождите меня, пожалуйста, снаружи, мисс Дэй. Мне нужно кое-что надеть.

– А что скажут врачи?

– Ну, я же здесь не в плену, – парировала Агата, уже вставая и направляясь к шкафчику. – И, наверное, я пока не готова уходить полностью. Но прогулка на свежем воздухе в хорошей компании – это не побег, а часть терапии, на мой взгляд.

Пенелопа вышла из больницы, радуясь тому, что на этот раз Агата составит ей компанию. Беседа с мистером Элдриджем, хоть и была достаточно простой, все же далась ей нелегко. Она была уверена, что визит в теплицы Корнуэллов будет еще сложнее, и одной ей выяснить все нужные детали было бы достаточно трудно. В присутствии Агаты и ее проницательного ума она чувствовала себя увереннее.

Агата появилась буквально через несколько минут. На ней был тот же цветастый наряд, что и в день тушения пожара. Он явно был немного помят и, вероятно, все еще хранил въедливый запах дыма. Агата нервно поправляла складки, словно пытаясь стряхнуть с одежды и с себя остатки вчерашних событий.

– Боже мой, у меня, наверное, совсем непрезентабельный вид, – сказала она, поправляя на голове прямоугольные очки. – В больнице не до глажки.

– Вы прекрасно выглядите, мисс Уиллер, – произнесла Пенелопа, и ее голос был полон искренней теплоты, восхищения и благодарности. – Совершенно.

Теплицы «Серебряной росы» находились достаточно далеко от больницы, на самой окраине города, поэтому им пришлось воспользоваться автобусом. Пенелопа отметила про себя, что по Сент-Мэри-Кроу курсировали куда более новые и ухоженные автобусы, нежели тот потрепанный экземпляр, что ходил по маршруту из Розмари-Хилл.

Корнуэллы, по всем их рассуждениям, становились главными подозреваемыми. Когда автобус достиг конечной остановки на окраине, они вышли. До питомника пришлось пройти еще несколько сотен метров по прямой, пыльной дороге, но погода – прохладная, солнечная и безветренная – была идеальной для такой прогулки.

Теплицы «Серебряной росы» предстали перед ними как целый промышленный комплекс. Это была огромная территория, огороженная невысоким забором из сетки-рабицы. За ним уходили вдаль ряды остекленных павильонов, сверкавших на солнце, будто гигантские хрустальные гробы для невиданных растений. Между ними виднелись корпуса подсобных помещений и складов, выстроенные из серого шлакоблока. В воздухе даже на таком расстоянии чувствовался густой, влажный запах земли и торфа.

Легенду, с которой они будут искать встречи с Уильямом Корнуэллом, Агата и Пенелопа продумали еще в автобусе. Следуя указателям «офис» и «приемная», они нашли главное административное здание – одноэтажную, но длинную постройку из стекла и бетона.

Зайдя внутрь, первым делом они обратили внимание на стойку администратора из светлого пластика. За ней тянулся длинный коридор с множеством одинаковых белых дверей, на которых висели таблички с номерами и невнятными названиями отделов: «Логистика», «Агрономия», «Сбыт».

Агата резко изменилась. Она распустила свои каштановые, но уже тронутые сединой кудрявые пряди, придав им вид легкой растрепанности. Прямоугольные очки на голове она слегка сдвинула под углом, а круглые очки для дали на кончике носа направила под противоположным. Ее обычно собранное выражение лица сменилось на взволнованное, чуть растерянное и беспокойное.

Она практически бегом дошла до стойки, а Пенелопа суетливо засеменила следом, изображая смущенную, но заботливую спутницу.

– Здравствуйте, здравствуйте, девушка! – затараторила Агата высоким, нервным голосом, хватая край стойки. – Нам немедленно, срочно нужно видеть мистера Уильяма Корнуэлла! Немедленно!

Администратор, молодая девушка в строгой блузке, от неожиданности откинулась в кресле и растерялась.

– Мистер Корнуэлл очень занят. Какова цель вашего визита? Вам нужна предварительная запись…

– Цель? Цель! – Агата закатила глаза, будто вопрос был верхом глупости. – У меня удобрения! Цветы! Лилии! Проблемы, юная леди, большие проблемы! – Она начала рыться в своей огромной сумке, вываливая на стойку носовой платок, несколько мятых бумажек и карандаш. – Я заказывала у вас партию лилий. Белых, как снег! А они… они… – ее голос дрогнул, – они все погибли! Я поливала их святой водой из нашего колодца! Что вы с ними сделали?

– Мисс, пожалуйста, успокойтесь, – пыталась вставить слово администратор, бросая беспомощный взгляд на Пенелопу.

– Я прошу вас, – тихо, но настойчиво вмешалась Пенелопа, изображая спокойную, пытающуюся все уладить родственницу. Она положила руку на плечо Агате. – Тетушка очень расстроена. Она готовила эти цветы для юбилея нашего пастора. Это был особенный заказ. Нам бы просто хотелось услышать объяснение от того, кто отвечает за качество. Пять минут. Мы обещаем не отнимать много времени у мистера Корнуэлла.

Администратор вздохнула. Она сделала несколько коротких звонков по внутренней линии, затем взглянула на Пенелопу и, медленно, успокаивающим тоном, обращаясь уже к Агате, сказала, раздельно выговаривая каждое слово, словно общаясь с ребенком или глухонемой:

– Мистер Уильям Корнуэлл будет ждать вас в конференц-зале. Через десять минут. Вы можете подождать вот на тех диванчиках.

Агата всплеснула руками и забормотала что-то невнятное и благодарное, продолжая изображать взвинченную старушку. Пенелопа обняла ее за трясущиеся плечи.

– Все хорошо, все хорошо. Нас примут, мы все решим. И лилии будут в полном порядке, – успокаивающе проговорила она и, кивнув в знак благодарности администратору, повела «трясущуюся» Агату к указанным кожаным диванчикам в углу холла.

Как только они уселись, подальше от любопытных глаз, женщины переглянулись. На их лицах промелькнули зеркальные, едва сдерживаемые улыбки – смесь триумфа, нервного возбуждения и облегчения от того, что первый этап прошел успешно. Они молча просидели отведенные десять минут, наблюдая за суетой сотрудников.

Ровно через указанное время та же администратор проводила их по длинному коридору и распахнула дверь в большой, просторный, пронизанный солнцем кабинет. Там за широким дубовым столом уже поджидал их молодой Уильям Корнуэлл.

Он был немногим старше покойного Джона Франклина-младшего, и Пенелопа внутренне удивилась, что он уже если и не занимал высшую должность, то, по крайней мере, обладал влиянием и собственным кабинетом в фирме, которую, очевидно, построил не сам – не успел бы в силу возраста. Это был типичный семейный бизнес, передаваемый по наследству, как и дело Франклинов.

Как только Агата переступила порог, ее выражение лица тут же изменилось. Даже очки на голове и на носу будто автоматически приняли правильное, деловое положение. Вся маска взволнованной старушки растворилась без следа.

– Здравствуйте, мистер Корнуэлл. Меня зовут Агата Уиллер. Это моя коллега, Пенелопа Дэй. Мы просим прощения за необычный визит, но разрешите нам задать вам несколько вопросов, – ее голос звучал ровно, вежливо, но не оставлял места для возражений.

– Можно узнать основание для этого… допроса? – насторожился Корнуэлл, откидываясь в кресле. У него были светлые, аккуратно зачесанные волосы и темно-карие внимательные глаза. Нос с легкой горбинкой и, возможно, слишком мягкий подбородок придавали его лицу нерешительное выражение, которое он сейчас пытался скрыть строгостью.

– Признаться, официального основания у нас нет, – честно сказала Пенелопа, решив, что откровенность сыграет им на руку. – Мы приехали из Розмари-Хилл и очень хотим узнать кое-что о Джоне Франклине-младшем.

В этот момент лицо Уильяма Корнуэлла слегка изменилось.

– Вы хотите обвинить меня? – сказал он, и его голос прозвучал резко. Он принял оборонительную позу, упершись локтями в стол.

– Ни в коем случае, – спокойно парировала Агата. – Как уже сказала моя коллега, мы просто хотим задать несколько вопросов. Мы пытаемся понять, что произошло.

Кабинет погрузился в тягучую, настороженную тишину. Агата, выдержав паузу, заговорила снова. Ее голос звучал ровно, но в нем появились стальные нотки.

– Мистер Корнуэлл, недавний пожар в теплицах Франклина, вы знаете о нем, был весьма специфическим. Кто-то использовал ускоритель. Специализированный химикат. Нечто, что не купишь в садовом центре.

Уильям резко поднял на нее взгляд. Его пальцы непроизвольно сжали край стола.

– Я не понимаю, к чему вы…

– Мы поговорили с экспертом, – мягко, но настойчиво перебила его Пенелопа. – Он подтвердил, что для подобного эффекта нужен доступ к довольно узкому кругу веществ. И что интересно… – она сделала крошечную паузу, – такая же химия могла быть использована для порчи растений. Например, лилий. Или роз.

Лицо Уильяма побелело. Он заерзал в кресле.

– Это… это чудовищное обвинение! Вы намекаете, что я… что мы…

– Мы ни на что не намекаем, – парировала Агата, – мы констатируем факты. Существует химическое вещество. Оно попало не в те руки. Оно было использовано для поджога и, возможно, для порчи имущества. У вас, как у владельца крупнейшего питомника в округе, есть к таким веществам полный доступ. Более того, – она слегка наклонилась вперед, – у вас есть мотив конкуренции с Франклином младшим. И у вас была возможность… незаметно подменить, скажем, партию удобрений, купленных у третьего лица, на нечто более «эффективное».

– Нет! – вырвалось у Уильяма, и он вскочил с места. Он начал бесцельно ходить по кабинету, теребя прядь волос. – Вы все неправильно поняли! Да, доступ есть! Да, вещества есть! Но я не… мы не… – Корнуэлл оборвал себя, тяжело дыша, и обернулся к женщинам с выражением мучительной внутренней борьбы на лице. – Боже. Хорошо. Ладно.

Он опустился в кресло, будто силы покинули его.

– Кража. Была кража. В прошлом месяце. С центрального склада пропали несколько флаконов. Очень мощный стимулятор. Экспериментальный. – Уильям говорил быстро, сдавленно, не глядя на них.

– Вы не сообщили в полицию? – тихо спросила Пенелопа.

Горькая, кривая усмешка исказила его лицо.

– Сообщить? Чтобы поднять шум? «Ведущий питомник не может обеспечить безопасность своих химикатов»? Нет. Мы провели внутреннюю проверку. Ничего не нашли. Решили списать на ошибку в учете. – Он снова провел рукой по лицу. – Глупо. Теперь я понимаю, насколько это было глупо.

– А круг лиц с доступом? – вернула разговор в практическое русло Агата.

– Ключи были у старшего кладовщика и у меня, – отчеканил Уильям. – Но склад – не банковское хранилище. Там бывают водители, грузчики… да кто угодно. – Он сделал паузу, его взгляд стал расфокусированным. – Было одно наблюдение. Незадолго до пропажи. Сторож видел, как мужчина крутился у заднего входа. Не местный. Из ваших краев, судя по описанию.

– Его опознали?

– Не я, – покачал головой Уильям. – Сторож сказал, что тот парень… был похож на… на брата Сама… – при произнесении этого имени на его скулах выступила легкая краска, – брата мисс Томпсон, я хотел сказать.

– На брата Саманты? – мягко уточнила Пенелопа, вспоминая сплетни миссис Джефферсон об их разговорах и намеки миссис Гловер.

Простое произнесение имени подействовало на Уильяма, как щелчок. Сначала он просто покраснел еще сильнее, смущенный тем, что узнали об этой короткой интимной детали. Но затем, вместо того чтобы замкнуться, он исказился от внезапной, кипящей злобы, которую больше не мог сдерживать.

– Да, на брата Саманты! – выпалил он, и его голос дрогнул от гнева. – На этого Гарри! И если он что-то украл, то сделал это не ради ваших дурацких цветочных конкурсов! Может, он просто хотел наконец что-то сделать для нее! Потому что в том доме ее никто никогда не ценил! Ее считали служанкой, тенью, а она… – он сжал кулаки, и его глаза сверкнули влажным блеском, – она самая добрая и светлая душа, которую я когда-либо встречал! А они, эти чванливые Франклины, топтали ее, как сорную траву!

Он отвел взгляд, и Пенелопа заметила, как его глаза на мгновение метнулись к серебряной рамке на столе, в которой была акварельный набросок – не роза из питомника, а простой полевой цветок. Рисунок был подписан небрежными, знакомыми Пенелопе буквами: «С.Т.». Она уже видела эту подпись раньше, видела подобную изящную акварель. В лавке миссис Гловер.

Корнуэлл сглотнул, и когда заговорил снова, в его голосе зазвучала усталая горечь.

– Вы пришли сюда, думая, что я конкурент, который пошел на убийство из-за какого-то фестиваля? – Он горько усмехнулся. – Моя «конкуренция» с Франклинами закончилась в ту секунду, когда я понял, что их сын сделал с Самантой. Теперь этот сын мертв, а она… – Он не договорил, сжав губы.

После паузы, уже тише, сдавленно, он добавил, словно оправдываясь:

– Он… Гарри… действительно бывал здесь. Интересовался новинками. Выглядел, как увлеченный садовод. Задавал умные вопросы.

Снова в кабинете повисло тяжелое молчание. Уильям, все еще пунцовый, не поднимал глаз, уставившись в полированную поверхность стола, словно пытался найти в деревянных прожилках ответ. Затем он медленно поднял голову. Его глаза были влажными, но в них горел странный огонь – смесь горя, ярости и отчаянной решимости.

– Я не убивал Джона, если вы на это намекаете, – произнес он хрипло, но четко. – Медики сказали – сердечный приступ. И я… – его голос дрогнул, но тут же окреп, стал твердым и почти злым, – я, черт возьми, рад, что он сдох! Он был ее недостоин! Она дурочка, конечно, ослепла… но он был недостоин даже ее мизинца!

Он резко встал, отодвинув кресло так, что оно с грохотом ударилось о стену. Его грудь тяжело вздымалась.

– Пожалуйста, уходите. Сейчас же. Если хотите предъявить мне какие-то обвинения – будьте добры, приходите с полицией. Со всеми формальностями. А сейчас… я прошу вас оставить меня.

– Еще один вопрос, прошу вас, – взволнованно и с неожиданным сочувствием сказала Агата. Она сделала паузу, чтобы ее тон не звучал как допрос, а как просьба о помощи. – Вы можете сказать, что именно пропало? Название вещества.

Уильям замер на месте, уже повернувшись к окну. Его плечи напряглись, но он не обернулся, глядя вдаль на свои теплицы.

– Сольват магния. Органический, – прозвучал его глухой, отрывистый ответ. – Катализатор. Используется в сложных реакциях синтеза некоторых регуляторов роста. В сухом виде при определенных условиях… – Он оборвал себя, резко махнув рукой, словно отгоняя и технические подробности, и их самих. – Это порошок. Белый, легкий. Его легко спутать с обычной химией или даже строительной пылью. А теперь – до свидания.

Он прямо и уверенно посмотрел на женщин. В его позе, в напряженной линии плеч не было страха разоблаченного преступника. Была непереносимая боль, гнев и потребность остаться наедине с этой внезапно прорвавшейся бурей чувств.

Выйдя на улицу, Пенелопа и Агата направились к автобусной остановке. Там они сели в ближайший автобус, однако не поехали до больницы, а вышли одной станцией раньше, чтобы немного пройтись пешком. Вести разговор в переполненном салоне не хотелось, но, впрочем, оказавшись на тротуаре, они молчание не прервали. Шли в тишине вдоль дороги по осеннему Сент-Мэри-Кроу. Ветер поднимал листья, и в проулках они закручивались в рыжие вихри. Движение автомобилей по дороге было оживленным, гораздо более сильным, чем в тихом Розмари-Хилл. Люди спешили по тротуарам, и горожане отличались от деревенских жителей более строгой одеждой и деловым лоском. И в этой какофонии звуков и образов обе женщины были погружены в тревожные мысли.

– Я верю ему, – первой нарушила молчание Пенелопа.

– Я тоже, – тут же сказала Агата, не уточняя, о ком речь. Контекст был ясен обеим.

– Вам говорит о чем-нибудь это название? То, что пропало? – спросила Пенелопа.

– Нет. Но красноречивое описание указывает на… В чем дело, Пенелопа? – Агата бросила на спутницу тревожный взгляд. Пенелопа замедлила шаг.

– Все нормально. Просто я вроде где-то слышала это название, – тихо говорила Пенелопа, и ее голос стал очень тихим, будто она боялась спугнуть хрупкую мысль. – По-моему это… это…

– Саманта? – вдруг прервала ее Агата.

Агата смотрела прямо перед собой. От общего людского потока отделилась фигура. Это была молодая женщина в простом сером платье, ссутулившаяся, и что-то в ее облике сперва просто привлекло внимание Агаты, а затем показалось знакомым. Женщина быстро двигалась по тому же тротуару, но на несколько шагов впереди. Агата подхватила Пенелопу под локоть и прибавила темп. Она неотрывно смотрела на спину впереди идущей.

– По-моему, да, это она, – тихо сказала Пенелопа. Агата сосредоточенно кивнула, и женщины, не сговариваясь, продолжили преследование, соблюдая дистанцию. Саманта наверняка шла навестить Гарри в больнице. И сегодня, после разговора с Корнуэллом, она из просто несчастной служанки превратилась в новую, крайне важную фигуру в их расследовании. В облике Саманты читалась странная смесь нервной тревоги, подергивающей ее плечи, и какой-то слепой решимости, заставлявшей ее шагать очень быстро. При этом создавалось полное ощущение, что на ее плечах лежит невидимый тяжелый груз. Когда все три жительницы Розмари-Хилл оказались у внушительного здания главного госпиталя Сент-Мэри-Кроу, Саманта не свернула к парадному входу. Она, не замедляя шага, прошла мимо него, обогнула угол кирпичного корпуса и скрылась в узком проходе, ведущем, судя по всему, в служебный задний двор. Пенелопа и Агата переглянулись и одновременно кивнули друг другу. Агата направилась к главному входу больницы, а Пенелопа свернула в проход, где скрылась Саманта.

Задний двор больницы представлял собой унылый утилитарный пятачок, замыкавшийся кирпичной стеной соседнего корпуса. Пенелопа, осторожно выглянув из-за угла, сразу увидела Саманту. Та стояла посреди двора, запрокинув голову и глядя в окно, вероятно, какого-то служебного помещения или малоиспользуемого коридора, из которого на нее смотрел Гарри. Он облокотился на подоконник и выглядел ледяным и отстраненным, резко контрастируя с истеричной взволнованностью сестры.

Пенелопа прижалась спиной к шершавой кирпичной кладке, слившись с тенью, и затаила дыхание. Шум улицы сюда почти не долетал, и слова, произнесенные шепотом, но с невероятным напряжением, долетели до нее четко.

– Как ты мог… – донесся снизу сдавленный, но громкий шепот Саманты. В нем звучал не столько вопрос, сколько ужас и предательство.

– Так было нужно, – парировал сверху голос Гарри. Он не шептал, а скорее шипел, как змея, и этот звук был полон нетерпения и злобы.

– Это отец… – выдохнула Саманта, и в ее голосе послышались слезы.

– Замолчи! – его шипение стало резче, почти свистящим. Наступила короткая, тяжелая пауза. Затем голос Саманты прозвучал тише:

– Я потеряла ее…

В окне Гарри замер. Его надменное выражение на миг сменилось чем-то вроде растерянности, даже испуга. Он быстро оглянулся внутрь помещения, а затем, наклонившись ниже, произнес уже не шипя, а торопливо, будто бросая ей спасательный круг, который был хуже петли:

– У меня есть еще.

Глаза Саманты расширились. Ее рука, дрогнув, поднялась ко рту. Она отшатнулась от стены, будто от прикосновения к раскаленному железу, развернулась и устремилась к узкому проходу, ведущему обратно к улице. Пенелопа, действуя на чистом адреналине, рванула обратно по тому же проходу, надеясь, что ее не заметили в сумерках двора. Она выскочила на тротуар пулей, едва успев опередить Саманту. Сделав несколько шагов в потоке людей, она слилась с толпой, стараясь дышать ровно, пока ее сердце бешено колотилось. Второй раз за неделю она стала невольной свидетельницей разговора, который приоткрывал бездну.

Пенелопа ворвалась в госпиталь через главные двери и, не сбавляя шага, подбежала к стойке регистрации.

– Мне нужно срочно знать, как чувствует себя Джон Франклин-старший, – выпалила она, опираясь о стойку ладонями.

Медсестра нахмурилась, оторвавшись от бумаг.

– Его сегодня утром перевели в отделение токсикологии. Чувствует себя стабильно, идет на поправку.

В глазах Пенелопы мелькнула паника.

– Мне кажется, его нужно немедленно изолировать! – взволнованно проговорила она, понизив голос. – Его жизни что-то угрожает.

Медсестра нахмурилась еще сильнее, ее брови поползли вверх.

– Что? Это не вам решать, дорогая. Стойте, куда вы?!

Но Пенелопа уже не слушала и двинулась в сторону лестницы. В этот момент входные двери больницы с силой распахнулись, впустив в холл холодный воздух и шум улицы.

– Тут женщине плохо! Срочно, кто-нибудь! – закричал вставший в проходе мужчина.

Администратор у стойки на мгновение застыла, затем несколько раз резко нажала на настольный серебряный колокольчик. Его резкий, тревожный звон прорезал гул холла. Она сорвала с аппарата телефонную трубку и прокричала в нее:

– Срочно вниз, приемный покой! Травма, возможно отравление!

Еще двое мужчин, запыхавшиеся, заносили в больницу почти безвольное, корчащееся от боли тело. Из-за их спин мелькнул бледный лоб и прядь светло-русых волос. Это была Саманта.

Хаос на мгновение поглотил все. Мужчины бережно, но быстро уложили Саманту на зеленые носилки, которые подкатили санитары. Ее тело выгнулось в немой судороге, пальцы впились в край брезента. Из ее перекошенного губами рта вырвался стон, такой тихий на фоне общего шума, что его услышала только стоявшая в трех шагах Пенелопа:

– Мой ребенок…

Один из врачей, склонившись над ней, быстро нащупал пульс на запястье, бросил взгляд на ее бледное, покрытое испариной лицо и отчетливо бросил медсестрам:

– Угроза выкидыша. Срочно в операционную. Готовить палату интенсивной терапии.

Носилки резко рванули с места и покатили по длинному коридору, сопровождаемые грохотом колес и быстрыми шагами медиков. Пенелопа осталась стоять посреди опустевшего холла, будто ее тело корнями проросло в линолеум. Она смотрела в след удаляющейся кавалькаде, и в ушах у нее звенели обрывки фраз: «как ты мог», «это отец», «мой ребенок».

Пенелопа силой оторвала себя от пола, двинулась к лестнице и поднялась на третий этаж. Дверь палаты 311 распахнулась, и из нее навстречу ей вышла Агата, ее лицо было напряжено от беспокойства. Они столкнулись буквально на пороге.

– Я думаю, Джон Франклин в опасности, – сказали они хором, глядя друг на друга широко раскрытыми глазами.

Не теряя ни секунды, они бросились к посту дежурной медсестры. Та, выслушав их сбивчивые, перекрывающие друг друга предупреждения о возможном покушении, лишь раздраженно хмыкнула, не отрываясь от заполнения журнала.

– Мистер Франклин чувствует себя хорошо, он сейчас спит, и его состояние стабильно. У меня нет оснований его беспокоить по вашим… фантазиям.

Тогда Агата вдруг схватилась за грудь. Лицо исказила гримаса боли, она закашлялась, затряслась всем телом и, сдавленно вскрикнув, рухнула на пол, громко ударившись о линолеум.

– Мне нужен… аминофиллин! – выдохнула она, хватая ртом воздух. – Сердце… не могу дышать…

Медсестра застыла в шоке, роняя ручку. Пенелопа, заметив едва уловимое, стремительное подмигивание Агаты, мгновенно подхватила истерику.

– У нее астматический статус! – затараторила она, опускаясь на колени рядом с якобы корчащейся от удушья Агатой. – Срочно капельницу!

– Да что за день сегодня такой?! – выругалась медсестра, но ее профессиональные инстинкты уже пересилили скепсис. Она развернулась и бросилась в процедурный кабинет. Вокруг «пострадавшей» моментально столпились другие пациенты и санитары, подбежал дежурный врач.

Используя суматоху, Пенелопа рванула вглубь отделения, распахивая двери палат. В самой дальней, у окна, она нашла Джона Франклина-старшего. Он лежал на спине, но его сон не был спокойным. Лицо было сизым, из горла вырывались хриплые, прерывистые звуки, а пальцы судорожно цеплялись за одеяло.

– Сюда! Срочно! – закричала она, выбегая в коридор.

В этот момент «приступ» Агаты резко прекратился. Она села на пол, откашлялась, с достоинством отряхнула халат и, отстранив руки пытавшегося помочь врача, встала на ноги. Ее голос прозвучал четко и властно, как у полководца:

– А теперь все это, – она обвела рукой сбежавшийся медперсонал и катящуюся из процедурной капельницу, – немедленно в ту палату! И проверьте, чем дышит пациент!

Из шумного холла больницы Пенелопа позвонила в полицию и, стараясь говорить четко, изложила свои подозрения относительно Гарри Томпсона. Но когда полиция прибыла, его уже не было ни в палате, ни в здании.

Те драгоценные мгновения, которые они с Агатой выиграли, разыграв маленький спектакль, спасли Франклину жизнь. Ребенка Саманты тоже удалось сохранить. Теперь она лежала в отделении интенсивной терапии вместе с Джоном Франклином-старшим. Оба пациента были в стабильном, хотя и тяжелом состоянии. Дед и его будущий внук теперь находились близко, под одной крышей, хотя пока об этом не догадывался никто, кроме горстки людей.

Гарри удалось задержать уже в Розмари-Хилл. Он вернулся в тот самый новенький коттедж возле теплиц, который занял, вероятно, без ведома хозяина. Там полиция обнаружила импровизированную мини-лабораторию в подвале: колбы, горелки, склянки с реактивами. Среди химикатов опознали и те, что пропали со склада «Серебряной росы». А на полке в странном соседстве с ядами аккуратно стояли нераспечатанные пакеты с удобрением, купленным у Элдриджа, – невинное напоминание о том, с чего все началось и что должно было стать главной уликой против не того человека.