– Знаете, мы его вообще не заметили, – задумчиво, все еще переводя дух, проговорил владелец чайной. Его слова повисли в прохладном вечернем воздухе, теряясь где-то между почерневшими балками теплицы и первыми вечерними звездами.

Они с Пенелопой оставались сидеть на выжженной траве – два островка спокойствия посреди хаоса. Остов теплицы чернел против багровеющего неба, словно гигантский скелет, и от него теперь тянуло не едким дымом, а тяжелым влажным запахом мокрого пепла и гари, смешанным с острым химическим послевкусием. Воздух был густым, неподвижным, будто и сам застыл в оцепенении после недавнего буйства стихии.

Агату, Гарри и того бесчувственного мужчину, чью жизнь Пенелопа буквально вытянула из небытия своими руками, уже увезли в больницу. В Розмари-Хилл больницы, разумеется, не было, как и полноценной пожарной команды. Имелся лишь медпункт – небольшая комната в здании ратуши, заставленная скромными деревянными шкафчиками с бинтами, йодом, зеленкой и аспирином. Там царствовала старая миссис Хорнсберри, которая отлично справлялась с занозами, солнечными ударами дачников и сезонными простудами. Но такие серьезные повреждения, как отравление дымом и термические ожоги дыхательных путей, требовали куда более квалифицированной помощи, чем могла предоставить деревня.

Машины скорой помощи уже скрылись за темнеющими холмами, и их сирены затихли в отдалении, оставив после себя звенящую, неестественную тишину. По словам фельдшеров, жизни троих пострадавших ничего не угрожало, однако им требовалось стационарное наблюдение. Пенелопа мысленно уже строила планы: отправиться навестить Агату в Сент-Мэри-Кроу завтра же первым делом. Она дышала ровно, но сердце все еще бешено стучало, гоняя по венам остатки адреналина, заставляя мелко дрожать пальцы. Бармен рядом с ней выглядел потрепанным и закопченным, его некогда светлая рубашка была в пятнах и дырах, но в целом он держался куда бодрее, чем Агата перед тем, как ее увезли.

– Ваша подруга… она прекрасно справилась там, внутри, – проговорил бармен, и Пенелопе показалось, что его щеки под слоем сажи слегка порозовели. Хотя, скорее всего, это был просто результат недавнего напряжения, бега и жары от огня.

– Агата. Мисс Агата Уиллер, – поправила Пенелопа, с трудом выдавливая из себя слова. – А я Пенелопа Дэй. – Она протянула руку, чувствуя, как мышцы ноют от усталости. Бармен мягко, но крепко пожал ее ладонь, и она почувствовала шершавость его кожи, покрытой тонким слоем пепла и пота.

– Элвуд Элдридж, – произнес он, и в его низком голосе проскальзывала знакомая хрипотца, теперь усиленная дымом и напряжением.

– Это ваша чайная? – спросила Пенелопа и внутренне усмехнулась абсурдности этой светской беседы, которую они затеяли прямо на пожарище, среди обугленных останков теплицы.

– Да, моя, – кивнул мистер Элдридж, и его взгляд на мгновение отвлекся на темнеющий горизонт. – Я переехал в Розмари-Хилл несколько месяцев назад из Грейс-Сити.

– Захотелось сельского покоя? – предположила Пенелопа, с любопытством разглядывая этого странного человека.

Мистер Элдридж хмыкнул, и в уголках его глаз собрались лучики морщинок, прорезавшие слой сажи.

– Вы чертовски проницательны, мисс Дэй.

Создавалось полное впечатление, будто два старых друга выбрались на октябрьский пикник и нашли для этого весьма странное место – выжженный пятачок земли с почерневшим остовом теплицы на заднем плане. Пенелопа, продолжая сидеть на уже остывающей земле, вытянула ноги и сладко потянулась, чувствуя, как затекают мышцы. Она медленно прокатила голову от одного плеча к другому, и суставы издали тихое похрустывание, а мышцы с благодарностью отозвались на легкую разминку.

Мистер Элдридж в это время устремил какой-то опустошенный и даже мечтательный взгляд вдаль, на холмы, окрашенные последними лучами заката. Он сидел ссутулившись, сложив ноги по-турецки, и казался совершенно отрешенным от окружающей действительности, погруженным в свои мысли.

– Что это за белый порошок? – неожиданно спросила Пенелопа, нарушая звенящую тишину, которая становилась все громче по мере того как вечерело.

– А? – Элвуда ее слова вырвали из далеких грез. Он моргнул, возвращаясь в настоящее, и его взгляд за секунду стал осмысленным. – Порошок?

– Да. Что он делает, откуда взялся? – настаивала Пенелопа, указывая подбородком на белесые разводы, все еще видневшиеся среди пепла.

– Ах, это, мисс Дэй… – Он провел рукой по лицу, оставляя новые размазанные следы, и вздохнул, собираясь с мыслями. – Это, можно сказать, хлеб для растений. Достижение агрохимии. Вещество называется диаммонийфосфат.

Он помолчал, глядя на остатки белой пыли на своих сапогах, подбирая слова попроще.

– Понимаете, почва со временем истощается. Растения выносят из нее фосфор и азот – самые главные элементы для жизни. Без них – ни роста, ни цветения, одни чахлые побеги. Так вот, этот порошок – как концентрированная еда. Он дает и то, и другое сразу. Фосфор – для корней и энергии, азот – для зеленой массы.

Элдридж на мгновение замолчал, прокашлялся, а затем продолжил, его голос приобрел лекционные, почти педантичные нотки.

– Самое изящное в нем – его стабильность. Не гигроскопичен, как некоторые другие соли… – Он поймал себя на том, что снова уходит в дебри, и сделал усилие, чтобы вернуться к более простым объяснениям. – В общем, не слеживается и хорошо хранится. А получили его, по сути, соединив фосфорную кислоту с аммиаком. Процесс в промышленных масштабах, конечно, отлажен уже давно… Сначала был аммофос, смесь, а потом научились выделять именно диаммонийфосфат в чистом виде. Очень эффективная штука.

Элвуд Элдридж сыпал терминами, которые были для Пенелопы чистой магией, но в его устах они звучали как нечто само собой разумеющееся, как стихи, заученные наизусть. А Пенелопа слушала его как завороженная, глядя на этого закопченного человека, который среди хаоса и разрушения мог с таким знанием и почти с нежностью говорить о составе удобрений.

– А причем тут пожар? – спросила Пенелопа, смотря на белесые разводы среди пепла и чувствуя, как в голове у нее все перепутывается.

Вопрос, казалось, обрадовал Элдриджа, вернув его в привычную стихию. Он выпрямился, и в его глазах вспыхнул знакомый лекционный энтузиазм.

– Отличный вопрос, мисс Дэй. Это как раз прекрасно демонстрирует принцип «противоположности сходятся» в химии. Видите ли, горение – это, по сути, быстрая цепная реакция окисления. Чтобы ее остановить, нужно разорвать цепь. Воду мы используем для охлаждения, чтобы температура упала ниже точки воспламенения. Но есть и другой путь – химическое ингибирование.

Он сделал паузу, собирая мысли, его пальцы непроизвольно чертили что-то невидимое на колене.

– Диаммонийфосфат при нагревании выше семидесяти градусов Цельсия начинает разлагаться. И в этом процессе выделяется аммиак и метафосфорная кислота. Аммиак – это негорючий газ, он вытесняет кислород из зоны горения, попросту душит огонь. Но что еще важнее – образующиеся активные радикалы фосфорной кислоты вступают в реакцию с высокоэнергетическими радикалами гидроксила в пламени. По сути, они «обрывают» эти самые цепные реакции, лишая огонь его движущей силы. Это не просто тушение, это дезактивация самого механизма горения на молекулярном уровне.

Элдридж провел рукой по лицу, оставляя новое сажевое пятно, и вздохнул, внезапно уставший.

– В сухом виде он особенно хорош для тлеющих материалов – дерева, бумаги, растительных остатков. Порошок не только тушит видимое пламя, но и проникает вглубь, предотвращая повторное возгорание. Создает на поверхности своеобразную инертную корку. Удобно, эффективно и, в отличие от воды, не проводит электрический ток. Универсальный солдат, как видите.

– Так это удобрение или штука для защиты от огня? – не унималась Пенелопа, чувствуя, как в голове у нее все перепутывается.

– И то, и другое, – улыбнулся Элдридж, и в его глазах плеснулась веселая искорка, странно контрастирующая с окружающим запустением. – Универсальные вещи – редкость, и тем они ценнее. Одно и то же вещество может быть и пищей, и лекарством, в зависимости от дозы и обстоятельств. В малых, регулярных дозах – это здоровый рост и цветение. В огромной, экстренной порции – средство против хаоса и разрушения.

– Я просто не пойму, – с искренним недоумением покачала головой Пенелопа, – вы химик или садовник?

– Я хозяин чайной, мисс Дэй, – ответил он, и в его голосе снова послышалась та самая легкая, бархатная хрипотца. – Но в прошлой жизни, да, я был химиком. Приехал в Розмари с целым арсеналом знаний и… с кучей «инструментов», так сказать. На заднем дворе чайной разбил небольшой садик с ромашкой, лавандой и мятой для своих купажей. И вот сегодня в экстренном порядке был вынужден лишить их плановой подкормки в пользу более насущных дел.

– Ого! – воскликнула Пенелопа, и ее голос прозвучал неожиданно громко в наступающей тишине. – У нас в Розмари вы, наверное, единственный с таким… продвинутым удобрением.

– Прямо скажем, не единственный, – отмахнулся мистер Элдридж, и его взгляд на секунду стал отсутствующим, уставшим. – Гарри, работник Франклинов, постоянно брал у меня диаммонийфосфат мешками для их сада и теплиц. Говорил, что у старика Франклина на удобрениях экономит, а молодому Джону хочется, чтобы розы цвели лучше всех. Так что мой склад пустел с завидной регулярностью.

Мистер Элдридж смолк и нахмурился, его взгляд утонул где-то в почерневших, искореженных балках теплицы, вырисовывавшихся теперь угрожающими силуэтами на фоне быстро темнеющего неба.

– Мы его вообще не заметили, – снова произнес он, и в его голосе послышалась тяжелая, неподдельная горечь, в которой смешались усталость и чувство вины. Пенелопа чуть коснулась его плеча, пытаясь утешить, почувствовав под пальцами жесткую ткань его куртки.

– Так бывает, вы ни в чем не виноваты. Гарри жив, вы же сами слышали медиков, его жизни ничего не угрожает.

– Все равно, мисс Дэй, – продолжил Элвуд, не отрывая взгляда от пепелища, которое теперь тонуло в сумерках. – Я прошел мимо. Мы с Агатой… мы были так сосредоточены на огне, на том, чтобы не дать ему перекинуться дальше. А он, вероятно, лежал там, в дыму, совсем рядом…

– Вы спасли человека, мистер Элдридж. А Гарри спасли пожарные. Если бы не вы, тот мужчина бы умер. Пожарных тоже вы вызвали, так что спасенная жизнь Гарри – ваша заслуга в том числе, – настаивала Пенелопа, чувствуя, как холодок октябрьского вечера начинает пробираться под одежду.

– Это вы спасли человека, мисс Дэй, – смягчился Элвуд, и в его взгляде, обращенном к Пенелопе, промелькнуло что-то теплое, почти отеческое, странно контрастирующее с его закопченным лицом. – Вы, кстати, узнали спасенного?

– Нет, – смутилась Пенни, чувствуя, как кровь приливает к щекам. В суматохе она и правда не разглядела лица, все ее внимание было сосредоточено на работе рук и счете.

– Джон Франклин-старший. Не удивительно, что Гарри тоже там был, он же работает в теплицах Франклинов. Это их теплицы, – Элвуд окинул рукой все пепелище, и его лицо снова омрачилось глубокой скорбью. Он сжал пальцы, и костяшки побелели даже в сгущающихся сумерках. – Черт. Я должен был догадаться, что там есть кто-то еще! Мы видели, что теплица Франклинов…

– Да хватит уже самоистязанием заниматься! – с неожиданной жесткостью сказала Пенелопа. Услышав фамилию «Франклин», ее ум мгновенно переключился, отбросив усталость. Мысленно она уже вернулась в библиотеку к стопкам газет и с нетерпением ждала завтрашней встречи с Агатой, чтобы обсудить эту новую, огненную главу в деле.

Мистер Элдридж взглянул на нее, и его напряженные плечи наконец немного опустились, сдаваясь под тяжестью ее слов и накопившейся усталости.

– Вы правы, – прохрипел он, сдаваясь. – Холодно уже. Пойдемте, выпьем чаю. Смородиновый приготовлю. Согреемся.

– Нет, спасибо, – сказала Пенелопа не без искреннего сожаления. Чай у Элдриджа и правда был прекрасен, но теперь все ее мысли занимал пожар. Пожар в теплице Джона Франклина-старшего – следующая жертва в цепочке странных событий. Сильнее всего ей хотелось помчаться в больницу к Агате прямо сейчас, выяснить все детали, но разум подсказывал, что в пока лучше направиться домой, в тишину и покой, покормить изголодавшегося Персика, смыть с себя въевшуюся в кожу копоть и остатки адреналина и наконец лечь спать, чтобы с новыми силами взяться за расследование утром. Кругом уже опускалась темнота, и безлюдные коттеджи, в которые она тщетно стучала, хранили гробовое молчание, словно вымершие.

Пенелопа медленно поднялась с травы, отряхнула ладони о платье и протянула руку мистеру Элдриджу. Его ноги, туго и причудливо скрещенные в позе по-турецки, очевидно, успели основательно затечь.

– Спасибо вам, мисс Дэй, – сказал мистер Элдридж, с видимым усилием разминая онемевшие конечности. Он слегка морщился при каждом движении, а Пенелопа сочувственно на него смотрела, сама прекрасно зная, как это неприятно – когда тысячи крошечных иголочек пронзают затекшие мышцы.

Вдруг взгляд Пенелопы упал на карман джинсов Элвуда. Пока он сидел, поджав ноги, она не замечала странного предмета, торчащего из узкого внутреннего кармана, того, что обычно вшит в большой передний. Что-то узкое и металлическое, слегка поблескивавшее в угасающем свете – не то лезвие, не то миниатюрная пробирка.

– Вам спасибо, мистер Элдридж, – ответила Пенелопа, насильно оторвав взгляд от джинсов и посмотрев собеседнику прямо в глаза, стараясь, чтобы ее голос звучал ровно.

– Передавайте, пожалуйста, мой привет мисс Уиллер, – сказал Элвуд, когда они уже направились в сторону его чайной, видневшейся в конце улицы темным силуэтом.

– Обязательно, – ответила Пенни.

И, дойдя почти до самого крыльца лавки своего нового знакомого, она свернула вниз по пустынной улице, в сторону одиноко стоящего домика с вывеской «Букет у холма». Сумерки уже почти полностью окутали Розмари-Хилл, натянув над деревушкой серо-лиловое покрывало. В окнах коттеджей загорался теплый, приветливый свет, но Пенелопа знала: сегодня ночь в Розмари будет такой же долгой и тревожной, как и тогда, когда погиб Джон Франклин-младший.

Они с Элвудом не видели ни души, пока сидели на обугленной земле, но было ясно, что ни клубы дыма, ни шум пожарных машин, ни зарево на склоне холма не могли ускользнуть от внимания местных жителей. Даже несмотря на то что новая стройка находилась в отдалении от старой части деревни. Уж миссис Хорнсберри в ратуше наверняка знала о звонке в больницу Сент-Мэри-Кроу – большинство важных разговоров проходило через коммутатор в ее ведении. И уж наверняка она, не теряя времени, позвонила туда и, пользуясь служебным положением, выведала все подробности произошедшего.

Словно в подтверждение ее мыслей, Пенелопа вдруг увидела на другом конце дороги взволнованную, суетливую фигуру. Это была миссис Хэдфилд, жена местного мясника, женщина, чья страсть к сплетням была известна всем. Она бежала, странным образом сочетая суетливость с изяществом, одной рукой придерживая подол платья, а другой – изрядных размеров шляпку, с которой свисали какие-то ленты.

Ой-ой, мисс Дэй! Вы слышали, слышали?! – возбужденно заохала она, едва поравнявшись с Пенелопой. – Пожар! В теплице у Франклинов! Говорят, старика чуть не сожгли заживо!

– Не знаю, – безразлично, стараясь придать голосу усталую дремучесть, откликнулась Пенелопа и продолжила свой путь, на ходу пытаясь рукавом стереть сажу с лица. На ней ее было не так много, как на Агате и Элвуде, но все же лучше было перестраховаться, дабы избежать лишних расспросов.

Миссис Хэдфилд, в этот вечер добровольно взявшая на себя функции живого новостного бюро, проводила Пенелопу разочарованным и слегка обиженным взглядом, будто та намеренно лишила ее драгоценной детали для будущего рассказа. Затем она, фыркнув, решительно зашагала дальше, к следующим домам, где ее ждали куда более благодарные слушатели.

Когда Пенелопа наконец добралась до своего дома, ночь уже полностью опустилась на деревушку, превратив знакомые улочки в подобие театральных декораций, подсвеченных редкими фонарями. Она подошла к своей двери и с наслаждением вдохнула знакомый уютный аромат сада – смесь влажной земли, ночных фиалок и чего-то неуловимо родного.

Достав из кармана платья холодный ключ, она уже поднесла его к замочной скважине, как из густой темноты кустов справа донесся протяжный, совершенно не мелодичный звук. Это было не мяу, а нечто среднее между утробным ворчанием и укоризненным стоном.

Сэр Персиваль заждался. Сэр Персиваль был глубоко возмущен.

Требовательный басистый стон повторился ровно четыре раза, пока ключ с лязгом поворачивался в замке, а Пенелопа, толкая дверь плечом, рассыпалась в сбивчивых извинениях:

– Прости, прости, мой хороший, знаю, что опаздываю… Ужасный день… Сейчас же все будет, обещаю…

Дверь поддалась, и в проем метнулся темный силуэт, громко бурча и потираясь о ее щиколотки с такой силой, что Пенелопа едва удержалась на ногах.

В помещение он зашел первым, важно размахивая своим пушистым хвостом, похожим на пышный букет из рыжих георгин и бархатистых ноготков. Пенелопа, наконец переступив порог, с наслаждением вдохнула воздух дома – густой, теплый коктейль из ароматов воска для дерева, сушеной лаванды, влажной земли из горшков с рассадой и того неуловимого уюта, который накапливался годами в стенах этого старого дома.

Скинув туфли, она босыми ногами прошла по прохладному полу в сторону кухни, к шкафчику, где хранились банки с кошачьим кормом. Достала небольшую фарфоровую мисочку с синим ободком, насыпала в нее горку хрустящих золотистых гранул с запахом лосося и поставила на привычное место у стены.

– Персик, угощение! – позвала она, ожидая, что кот тут же материализуется из темноты и набросится на еду.

Но вокруг царила тишина. Мисочка стояла нетронутой.

– Персик! – громче крикнула Пенелопа в пустое помещение, и ее голос прозвучал странно солидно в тишине. – Куда ты делся? Ты что, обиделся? Вот же, еда!

Ответа не последовало. Легкая тревога защемила сердце Пенелопы. Она нахмурилась, подошла к тяжелой входной двери, ведущей прямо в помещение магазина, и распахнула ее.

Протяжный, но на этот раз не обиженный, а скорее гордый, исполненный любопытства и некоего торжества мяу прозвучал прямо у ее ног.

Сэр Персиваль сидел на крылечке, вытянувшись в важной позе, как лев на гербе. А перед его лапами, аккуратно положенный на каменную ступеньку, лежал предмет, от которого у Пенелопы перехватило дыхание.

Это была небольшая стеклянная ампула, наполовину заполненная белым порошком. Она была запаяна, но на одном конце виднелся крошечный след воска или сургуча.