Огонь жадно пожирал старые деревянные рамы и промасленную бумагу, которой вместо стекла были затянуты некоторые участки теплицы. Пламя лизало почерневшие доски, с треском пожирая сухую древесину и заставляя лопаться стекла в тех местах, где они все же сохранились. В небо поднимались густые, едкие клубы дыма, пахнувшие гарью и паленой органикой. Подгоняемые ветром языки пламени уже перекидывались на соседнюю постройку, угрожающе освещая ее стены алым заревом.

Не обменявшись ни словом, ни взглядом, Пенелопа и Агата разом вскочили и выбежали на улицу. Мгновение спустя к ним присоединился хозяин чайной, его лицо было искажено тревогой.

– Я позвонил в пожарную бригаду! – взволнованно произнес он, вытирая ладони о фартук.

– В Розмари-Хилл нет своей пожарной машины, – с отчаянием в голосе сказала Пенелопа. В ее светло-карих глазах отражалось набирающее силу рыжее марево. – Они будут ехать из города…

– У вас есть вода? – четко спросила Агата, обращаясь к мужчине. Казалось, только она одна сохраняла полное самообладание.

Тот кивнул и скрылся в недрах помещения, чтобы почти сразу вернуться с двумя большими, явно тяжелыми оцинкованными ведрами, наполненными до краев. Из его карманов торчали несколько свернутых рулонов хлопчатобумажной ткани. Пенелопа растерянно смотрела на этот импровизированный пожарный инвентарь, но Агата, понимающе кивнув, уже брала одно ведро.

– Пожар нам не потушить, – сказала она, глядя на Пенелопу, – но мы обязаны проверить, нет ли там людей, и постараться не дать огню расползтись дальше.

Втроем они двинулись в сторону горящей теплицы. Несмотря на то, что пожар пока бушевал лишь в одной постройке, Пенелопа уже издалека ощутила неестественный удушливый жар, бьющий в лицо. Вокруг не было видно ни души – новый район, судя по всему, стоял еще незаселенным. Тем не менее, Агата, окинув взглядом бегущую рядом Пенелопу и безмолвные домики, на ходу выкрикнула:

– Стучи в каждую дверь, мисс Дэй! Нам нужна любая помощь и вся вода, которую найдут!

– Но я… – начала было возражать Пенелопа, чувствуя, как ее бросает в дрожь.

В этот момент хозяин чайной решительно подтолкнул ее в сторону ближайшего переулка:

– Пожалуйста! Мы тут справимся, давай! – крикнул он, его голос прозвучал почти командой.

Пенелопа, на секунду замешкавшись, отделилась от группы и ринулась в начало новенькой улочки, которую видела сегодня впервые. Одноэтажные домики, выстроенные в аккуратный ряд, хранили полное молчание, их идеальные фасады выглядели нетронутыми и безжизненными. Жар здесь ощущался уже не так сильно, и Пенелопа с облегчением осознала, что непосредственной опасности для этих строений пока нет – ветер дул в другую сторону, угрожая в первую очередь диким розариям на склоне холма и соседним, еще не тронутым огнем теплицам.

Приблизившись к первому домику на новой улице, Пенелопа с размаху ударила ладонью по деревянной поверхности. Глухой стук отозвался эхом в пустоте за дверью. Она прильнула ухом к прохладному дереву, пытаясь уловить хоть какой-то звук, но слышала лишь бешеный стук собственного сердца. Ей чудилось, что сквозь этот шум в висках она различает треск пожираемого огнем дерева – там, за поворотом, где остались Агата и хозяин чайной.

Второй дом встретил ее такой же немой стеной. Удар по двери прозвучал уже отчаяннее, в нем слышалась нарастающая истерика. «Хотя бы кто-то…» – прошептала она, впиваясь взглядом в замочную скважину. Тишина.

К третьей двери она приближалась уже бегом. Удары кулаком по дереву стали чаще, сильнее, превратились в сплошной барабанный бой. Казалось, еще немного – и костяшки пальцев сотрутся в кровь. Но внутри царила мертвая тишина, будто все эти аккуратные домики были не жильем, а бутафорией.

Паника подступала к горлу кислым комом. Она оглянулась на черный дым, ползущий по небу, и почувствовала, как ее охватывает леденящий ужас. Что, если Агата там одна? Что, если огонь уже перекинулся?

Сжав зубы, она заставила себя двигаться дальше. Четвертая, пятая, шестая двери… С каждым новым крыльцом ее стук становился все автоматичнее, а надежда – все призрачнее. Она уже не кричала «Откройте!», а просто била по дереву, словно заводная кукла, потерявшая смысл своих действий.

Подойдя к очередному крыльцу и занеся сжатый кулак, Пенелопа на мгновение замерла. Мозг, затуманенный паникой, с опозданием регистрировал мелкие детали, складывающиеся в смутную, тревожную картину.

Здесь, в отличие от предыдущих домов, на досках крыльца не лежал ровный слой строительной пыли. Было заметно, что по ним ходили – нечасто, но регулярно. Или это ей только показалось? Взгляд скользнул вниз: петли на двери, хоть и новые, вроде бы имели легкие следы использования, похожие на едва заметные потертости от движения. Или это просто игра света?

На подоконнике лежал рассыпанный белый порошок, который легко можно было принять за обычную строительную штукатурку. Но почему он был только здесь, а не на других домах? Может, его кто-то рассыпал, проходя мимо? И самое главное: дверь не была заперта наглухо, как все остальные; она просто была закрыта, как в любом жилом доме. Но Пенелопа уже не доверяла собственному восприятию.

Ее взгляд упал на аккуратный, но слегка заросший газон. Среди увядающей осенней травы проступали смутные тропинки. Были ли это следы рабочих, ее собственные, или все-таки следы постоянного обитателя? Сквозь запах гари, что витал в воздухе, ей почудился едва уловимый, теплый аромат жареного лука. Но форточка была плотно закрыта. Все обойденные ею дома были однотипны, пусты и не обжиты. Но здесь… здесь, вроде бы… возможно… кто-то был. Или ей это так отчаянно хотелось верить?

Собрав последние силы, она постучала, сначала сдержанно, потом настойчивее. «Откройте, пожалуйста! Пожар!» – ее голос прозвучал хрипло и неестественно. В ответ – лишь гнетущая тишина, еще более зловещая после всех обманчивых признаков жизни. Тогда она начала колотить в дверь изо всех сил, присоединив к кулакам беспомощные пинки своей изящной туфли. «Откройте! Я знаю, вы там!» – кричала она, уже не веря в это сама. Дерево молча поглощало ее отчаянные удары.

Сдавленный стон, полный бессилия и разочарования, вырвался из ее груди. Пенелопа развернулась и бросилась бежать прочь от этого безмолвного, обманчивого ряда новостроек обратно к багровому зареву.

Она бежала вдоль безразличных домишек, чувствуя, как страх с новой силой холодной волной окатывает ее с головы до пят. Пылающая теплица уже показалась вдали, и Пенелопе почудилось, что огня стало чуть меньше. Где-то в стороне послышался нарастающий вой сирен. Пожарные машины! Пенелопа приободрилась.

Она уже почти добежала до места, начав ощущать едкий сладковатый дым. Картина, открывшаяся ей, была уже не столь катастрофичной, как прежде. Пожар в теплице удалось локализовать: он бушевал теперь лишь в одном углу, где тлели остатки деревянных рам и растения. Основное пространство было залито водой и засыпано странным белым порошком, который лежал толстым слоем на почве и на полу, образуя причудливые узоры. Воздух пах гарью и чем-то едким, щелочным.

Агаты поблизости не было. Хозяина чайной тоже. Пенелопа в ужасе ринулась в сторону теплицы, как вдруг среди почерневших растений, кустарников и осколков показались три фигуры. Две из них – Агата и бармен – с трудом несли между собой третьего, безвольно повисшего на их плечах. Лица всех троих были обмотаны темной тканью. Той самой, поняла Пенелопа, что торчала из карманов бармена, когда он вернулся с ведрами. Они смочили ткань, обмотали ею носы и рты и оба зашли в пожар… Агата выглядела сильно потрепанной, шла сгорбившись не только от веса тела, но, казалось, от собственной усталости.

Пенелопа подбежала к ним, молча отодвинула Агату и заняла ее место. Вместе с барменом они потащили бесчувственного мужчину к газону, подальше от огня и дыма. Агата плелась за ними, одной рукой хватаясь за левый бок. Все четверо рухнули на землю; Агата сорвала с лица уже высохшую тряпицу и зашлась страшным, раздирающим кашлем. Бармен чувствовал себя явно лучше, он перевернул спасенного ими мужчину на спину и в растерянности замер, не зная, что делать дальше. Его глаза были полны тем же ужасом, что чувствовала Пенелопа несколько лет назад, в душной гостиной, когда тело ее отца внезапно стало безжизненным и тяжелым.

– Уйди, дай мне! – воскликнула она, отстраняя бармена. Она опустилась на колени рядом с мужчиной, и мир сузился до этого участка выжженной травы.

– Сэр! Сэр, вы меня слышите? – ее голос прозвучал громко и неестественно ровно, пока она хлопала его по щеке. Ответа не было, лишь мертвенная податливость мышц, так знакомая и оттого еще более пугающая. Она резко запрокинула его голову, прильнула щекой к его рту, вся превратившись в слух. Ни звука, ни дыхания. Грудь не поднималась. Такая же тишина была тогда, и она не смогла ее победить.

Острый и парализующий ужас сковал ее на мгновение, но руки, помнившие больше, чем сознание, действовали сами. Они сцепились в замок, нашли точку посередине грудной клетки и начали с силой давить, ритмично, безжалостно, отсчитывая про себя. Раз-два-три… Глухой, влажный хруст под ее ладонями отозвался в ее собственных костях. Но она не останавливалась.

Сквозь сжатые зубы вырывались хриплые, отчаянные слова, шепот, больше похожий на заклинание. Она приказывала ему дышать, требовала, умоляла, вкладывая в каждый толчок всю ярость и вину, копившиеся годами. Она качала кровь по его телу, пытаясь оживить и его, и ту часть себя, что осталась в прошлом с человеком, которого не смогла спасти.

А звук сирен приближался, нарастая до оглушительного, обещающего спасение рева, которое, как она уже знала, иногда приходит слишком поздно.

Действия Пенелопы дали свой результат. Под ее ладонями, все еще лежащими на груди мужчины, послышался слабый хриплый вздох. Потом еще один. Его грудная клетка, до этого неподвижная, сама по себе затрепетала и начала едва заметно подниматься и опускаться. Пенелопа замерла, наблюдая за этим чудом, и только сейчас почувствовала, как дрожат ее собственные руки, как ноют мышцы плеч и спины. Она чуть отстранилась, позволяя ему дышать самостоятельно, и впервые внимательно разглядела его лицо.

Оно было покрыто слоем сажи и гари, сливавшимися в сплошную черноту на лбу, веках и щеках. Но нижняя часть, от носа и ниже, где прежде была защитная тряпичная повязка, оставалась относительно светлой, бледной. Этот контраст придавал его голове сюрреалистичный вид, будто это был сосуд, не до конца заполненный черными чернилами, и чернила эти застыли сверху, не дойдя до дна.

И в этом бледном, чистом подбородке, в овале лица что-то вдруг показалось Пенелопе до боли знакомым. Мужчина был крупный, тяжелый, и она мысленно с новой силой восхитилась тем, что Агата и хозяин чайной сумели вытащить его из огня. Ее взгляд скользнул к ним, и она увидела, что они уже сидели рядом на выжженной траве.

Бармен обнимал Агату за плечи, а она, сгорбленная, вся ушла в себя, продолжая сотрясаться от приступов глухого, надрывного кашля. Все четверо – они, Пенелопа и спасенный ею мужчина – сидели на земле, а за их спинами, в почерневшем каркасе теплицы, уже без прежней ярости, но упорно догорали последние очаги.

Из-за гребня холма медленно и веско выползли пожарные машины. Это были не современные агрегаты, а солидный грузный транспорт старой конструкции, с округлыми капотами и высокими колесами, окрашенный в ярко-красный цвет. Они подъехали не спеша и замерли, словно оценивая обстановку. Двери распахнулись, и из них, не суетясь, стали выходить люди в брезентовых костюмах и касках.

– Там кто-то еще есть? – прокричал один из пожарных, спрыгнув на землю и направляясь к группе.

– Не знаю, – чуть отдышавшись, ответил бармен. – Мы не видели, вроде нет. Но им срочно нужна помощь! – продолжил он, указывая на Агату и на мужчину, которого только что откачала Пенелопа.

Пожарный кивнул и, сделав знак напарникам, уверенной походкой двинулся в сторону теплицы. Процесс тушения был недолгим и методичным. Один из пожарных размотал рукав, и мощная, но не хаотичная струя воды ударила по тлеющим углям и почерневшим балкам. Вода шипела, превращаясь в густой пар, который смешивался с дымом. Двое других вошли внутрь, освещая путь мощными фонарями, выискивая скрытые очаги.

Через несколько минут из продымленного проема показались двое пожарных. Они поддерживали под руки еще одного человека. Он был на ногах, но сильно кашлял, его тело содрогалось от каждого спазма. Он оставался в сознании, но выглядел совершенно потерянным, беспомощно повинуясь направляющим движениям спасателей.

Пенелопа, все еще сидевшая на земле, ахнула, прикрыв рот ладонью. Несмотря на сажу и растерянность, она узнала его. Это был Гарри.