Кровать Пенелопы на втором этаже ее дома-магазина стояла у самого окна, и перед сном или едва проснувшись она могла наблюдать за невысокими кронами кленов, за суетой воробьев на ветках и за медленным движением облаков по небу. Сейчас ее небольшую комнату наполнял мягкий утренний свет. Октябрь славился своими туманами, и сегодняшнее утро не было исключением – свет, лившийся сквозь незашторенные окна, был рассеянным и бархатистым, словно проходил сквозь гигантскую шифоновую занавеску.

Открыв глаза, Пенелопа несколько минут просто лежала, наслаждаясь уютной тяжестью пухового одеяла, накрывавшего ее с ног до самого подбородка. Однако стоило ей пошевелиться, как к этой приятной тяжести прибавился вес Сэра Персиваля. Кот запрыгнул на кровать с очередным своим мягким, музыкальным звуком, который напоминал звук тонкой гитарной струны, смешанный с журчанием ручья. Этот звук традиционно означал требование завтрака, но не немедленного, а того, что подадут после недолгих утренних ласк.

Пенелопа улыбнулась своему утреннему визави, почесала кота за ухом, потянулась, чувствуя, как приятно ноют мышцы, и наконец опустила босые ноги на прохладный гладкий паркет. Кот молча спрыгнул вслед за ней, мягко приземлился у ее ног и тут же принялся виться вокруг ее лодыжек, мурлыча, как маленький моторчик. Она окинула взглядом свою комнату. Интерьер был выдержан в уютных, спокойных тонах: стены цвета топленого молока, плед на кресле песочного оттенка, а на подоконниках и этажерках зеленели горшочные цветы – неприхотливые хлорофитумы, фиалки с бархатистыми листьями и плющ, свешивающий свои плети вниз. Дверь в ванную была выкрашена в нежный голубой цвет, а та, что вела на лестницу, – в белую матовую краску.

Пенелопа всегда горячо любила свою светлую, воздушную спальню, но в это утро с удивлением ощутила в себе непривычную тоску по чему-то иному. Ей вдруг вспомнилась комната Агаты: строгие линии, темное дерево полок, хаотичное, но такое осмысленное нагромождение книг. Ее собственная комната, такая милая и безопасная, сейчас казалась ей слишком невинной, несоответствующей ее внутреннему взволнованному и пытливому состоянию.

Пенни двинулась к ванной, по пути выполняя с Персиком незапланированные акробатические этюды, так как кот продолжал виться у ее ног. Приняв освежающий, бодрящий душ, Пенелопа почувствовала, как остатки сна и странной тоски смываются вместе с водой. К ее удивлению, она не чувствовала усталости, несмотря на вчерашнюю долгую ночь в библиотеке. Тело ощущалось каким-то ватным, но ум был ясным и острым.

Она натянула легкое льняное платье с длинным рукавом и, предвкушая новый день, спустилась по скрипучей деревянной лестнице на первый этаж, в свой магазин. Ее ждало знакомое любимое пространство, все еще хранившее следы вчерашней суеты. Широкий подоконник у входа был заставлен горшками с душистой лавандой и геранью, а на самом краю, словно забытый в спешке, лежал секатор с деревянной ручкой. Воздух был насыщен ароматом роз и лилий, который смешивался с горьковатым дыханием хризантем. Повсюду стояли ящики с рассадой, луковицами для зимних и новых тепличных посадок. Некоторые были аккуратно подписаны ее собственным почерком, другие лишь наскоро помечены карандашом, но каждый представлял собой крошечный зародыш красоты, ожидающий своего часа.

На прилавке, рядом с парой ваз, помыть которые вчера так и не дошли руки, лежали луковицы тюльпанов, похожие на аккуратные, обтянутые коричневой кожицей яйца, и крошечные ростки будущих петуний. Пенелопа насыпала в кошачью миску горсть хрустящего корма. Персиваль, до этого момента грациозно развалившийся на стуле, мгновенно преобразился. Он энергично, почти не жуя, проглотил предложенное угощение в мгновение ока, а затем, тщательно вылизав мордочку, уселся в свою любимую позу наблюдателя – обвив хвостом лапы и устремив на хозяйку неподвижный янтарный взгляд. Видимо, ежеутренний ритуал приготовления чая был зрелищем, которое никогда ему не надоедало.

Пенелопа задумчиво посмотрела на банку с кофейными зернами, стоявшую на полочке с незапамятных времен. «Может быть, кофе позволит мне взбодриться?» – подумалось ей. Но мысль эта надолго не задержалась. Кофе Пенелопа не слишком любила, предпочитая ему более изысканные чаи.

Из одной из холодильных витрин, забитых срезанными цветами, она извлекла почти опустевший целлофановый пакет с замороженной облепихой. Ярко-оранжевые ягоды, покрытые инеем, зашуршали, высыпаясь в пузатый стеклянный чайник. Пенелопа добавила туда же тонкий ломтик апельсина и, дождавшись, когда металлический чайник на плите распоется бодрым свистом, залила все это обжигающим кипятком. На мгновение кухня наполнилась терпким цитрусово-ягодным ароматом, обещающим заряд бодрости.

Аккуратно водрузив чайник на поднос рядом с пустой фарфоровой чашкой, она отправилась на задний двор. Утро было прохладным, и пар, поднимавшийся из носика, стелился над подносом призрачным шлейфом.

Поставив поднос на импровизированный столик из деревянных ящиков, Пенелопа устроилась в плетеном кресле-качалке. Рядом вился кот, вокруг пели птицы, а солнечные лучи пробивались сквозь осеннюю листву. Однако, как только Пенелопа сделала первый глоток облепихового чая, в ее голове будто зажглась лампочка. Терпкий вкус прочистил сознание, и она начала снова перебирать и пытаться упорядочить в голове всю информацию, которую им с Агатой удалось вчера раскопать.

Она вдруг ощутила острое желание вернуться в библиотеку и просмотреть все архивы заново, с новыми силами и на свежую голову. Возможно, вчера, уставшие и замотанные, они упустили какую-то важную деталь, крошечную заметку, которая не казалась значимой в полумгле ночи, но при дневном свете могла бы стать ключом ко всему.

– Как насчет устроить сегодня выходной, Персиваль? – спросила она, обращаясь к коту, который, наглядевшись на ее нединамичное чаепитие, теперь внимательно разглядывал воробьев в кустарнике.

Персик обернулся на звук ее голоса и свое имя, его левое ухо слегка дрогнуло, и Пенелопа с улыбкой приняла этот жест за знак согласия. Решение было принято. Сегодня она не будет переворачивать табличку на двери на надпись «Открыто». А вместо этого направится прямиком к Агате.

Вернув поднос с почти полным чайничком на кухню, Пенелопа накинула легкое пальто, заперла дверь на задний двор и вышла из магазина через главный вход. Табличка с надписью «Закрыто», оставленная на двери, принялась мерно и ритмично покачиваться от ее движения, словно маятник, отсчитывающий начало необычного дня.

Погода все еще стояла удивительно теплая, даже для Розмари-Хилл. По-настоящему суровых зим здесь не бывало, и осень всегда отличалась мягким климатом, но этот октябрь был и впрямь нетипичным. Воздух был свеж, но без привычной колючей сырости, а сухая утоптанная земля золотилась под уже достаточно высоко стоящим солнцем, отбрасывая длинные прозрачные тени.

Пенелопа быстрым энергичным шагом двигалась в сторону библиотеки. Она шла вдоль привычных улочек, мимо маленьких, будто игрушечных домиков, похожих на пряничные, и более солидных двухэтажных особняков, которые, впрочем, тоже сохраняли тот же уютный, «съедобный» вид благодаря резным ставням и пастельным фасадам. Стены одних были выкрашены в цвет сливочного крема, других – в нежный абрикосовый или мятный, а на подоконниках даже сейчас, в середине осени, алела последняя герань и пестрые астры. Деревня, озаренная утренним солнцем, казалась мирной и безмятежной, но Пенелопа, погруженная в свои мысли, почти не замечала ее привычной красоты. Ее ум был занят газетными вырезками, деловыми сводками и загадочной связью между двумя семьями.

Очертания деревни были до боли родными и привычными, каждый изгиб тропинки, каждый старый клен отпечатались в памяти. Однако впервые за достаточно продолжительное время Пенелопа с ясностью осознала, насколько сильно разрослась Розмари-Хилл за годы ее взросления и особенно за время отсутствия.

С тех пор как она вернулась из большого города, чтобы ухаживать за больным отцом, а затем осталась, чтобы продолжить его дело, жизнь ее потекла по узкому руслу: дом – магазин – сад. Она практически нигде не бывала и не гуляла просто так, без цели. И следила, пожалуй, только за «Фестивалем последней розы». И то не столько из живого интереса, сколько по привычке, из чувства долга и из-за светлой памяти об отце, для которого этот праздник был смыслом жизни.

И вот сегодня, двигаясь не слишком быстрым, но и не прогулочным шагом по родным улицам, она с неожиданным интересом отмечала перемены. Там, где раньше был пустырь, теперь стоял аккуратный коттедж с зеленой крышей. На месте старого сарая вырос ряд уютных таунхаусов с палисадниками. В витрине булочной, которую она помнила с детства, теперь красовалась обновленная вывеска, а у почты были припаркованы незнакомые автомобили. Очевидно, Агата была не единственной приезжей за последнее время. Деревня тихо, без лишнего шума, развивалась и увеличивалась, расползаясь новыми домами и обрастая новыми историями, и Пенелопа с легким удивлением понимала, что за стенами своего цветочного мирка она этого почти не заметила.

Она уже достигла своей старой школы, которая, как и многие здания в Розмари-Хилл, начинала претерпевать изменения и разрастаться. Пенелопа задумалась над тем, что наверняка расширением школы занимается компания Джона Франклина-старшего.

И будто в подтверждение ее догадки, она увидела, как из-за строительных лесов, окружавших здание с восточной стороны, выбредает знакомый юноша. Это был Гарри, родной брат Саманты, которая вчера последней купила прощальный букет у Пенелопы. Брат и сестра были очень молоды и, пожалуй, всю свою юность провели при Франклинах. Они выполняли самые разные задачи: от черновой работы на стройке до помощи в уходе за розами покойного Джона-младшего, чье увлечение требовало множества рук.

Гарри и Саманта давно осиротели, и Франклины приютили их, дав кров и работу. Изначально все в деревне сочли этот поступок актом благотворительности и глубокого благородства. Однако с годами, пока бизнес Франклинов рос, а их влияние крепло, общее расположение к ним стало остывать. Их все чаще считали просто зажиточными, вкладывая в это слово неприятный, высокомерный оттенок.

Впрочем, возможно, причина была не только в зависти. Даже если не брать в расчет отвратительный характер Джона-младшего, о котором наслышана была вся округа, со временем стало заметно, что Саманта и Гарри выглядели уже не как пригретые сироты, а как самая настоящая, почти крепостная прислуга: вечно занятые, немного запуганные и не смеющие лишнего слова сказать.

Брат и сестра Томпсоны были чуть моложе Пенелопы – всего на четыре-пять лет, но в школьные годы эта разница становилась настоящей пропастью, делая их невидимками для ее круга. А сейчас, глядя на то, как Гарри, сгорбившись, таскает тяжелые мешки со строительным мусором и ловко взбирается по шатким лесам, Пенелопа с грустью подумала, как сильно состарила его служба у Франклинов.

Его лицо, несмотря на молодость, было изборождено преждевременными морщинами у рта и на лбу. Маленькие, близко посаженные глаза смотрели угрюмо и устало из-под густых насупленных бровей. Волосы, густые и непослушные, он коротко стриг, словно стараясь избавиться от лишних хлопот. Нос – длинный и правильной формы – мог бы придать лицу аристократизм, но тяжелое, почти каменное выражение, которое, казалось, навсегда поселилось в его чертах, полностью лишало его какой бы то ни было привлекательности. Он был замкнут, мало разговаривал и никогда не здоровался, если их взгляды случайно пересекались на улице.

Саманта была общительнее, но ненамного. И, что удивительно, хотя они были близнецами, девушка совсем не походила на брата. В чертах не было угрюмой резкости, но и красавицей ее назвать было нельзя. Обычное, ничем не примечательное лицо, которое легко терялось в толпе. Однако вчера, печально зайдя в магазин за траурным букетом, она выглядела еще хуже – осунувшаяся, с сероватой кожей и глазами, в которых читалась не просто скорбь, а какая-то обреченность, словно она хоронила не только молодого хозяина, но и какую-то последнюю надежду.

Не успела Пенелопа как следует осмыслить воспоминания о вчерашнем визите Саманты, как та сама буквально материализовалась перед ее взором, вынырнув из-за угла расширяющегося школьного здания. Девушка явно спешила к Гарри, и в ее походке была какая-то дерганная, птичья тревожность, совсем не похожая на вчерашнюю сокрушительную скорбь. Казалось, ею двигала странная, лихорадочная решимость.

Пенелопа находилась от них достаточно далеко, и неожиданно для самой себя она инстинктивно отодвинулась вглубь, скрывшись в прохладной тени большого старого дуба. Шероховатая кора впивалась в ладони, когда она прижималась к стволу, пытаясь стать невидимой. Внутри нее боролись два чувства. Одно, воспитанное отцом, настаивало на тактичности и уважении к чужому горю, напоминая, что подглядывание недостойно. Другое, острое и пытливое, требовало остаться, видя в этой сцене не просто частную драму, а возможную ниточку к разгадке смерти Джона Франклина.

Ее руки машинально потянулись к карманам платья, но наткнулись лишь на мягкую ткань. Передник с его удобными карманами, где с позавчерашнего дня лежала подзорная труба, остался дома – она надевала его, только когда собиралась работать. Легкое разочарование сменилось горячей и неприятной волной стыда. Мысль о том, чтобы подглядывать за людьми в такой момент, показалась ей отвратительной, и она смутилась своего секундного сходства со старой миссис Хиггинс, чьи жадные глаза всегда искали чужие секреты.

И все же ноги отказались слушаться, будто вросли в землю. Что-то упрямое и настойчивое, оказавшееся сильнее стыда и приличий, приковало ее к месту. Это было не праздное любопытство, а жгучая необходимость понять, что заставляло Саманту, еще вчера безутешную, сегодня метаться в такой странной, истеричной тревоге. Вчерашняя скорбь казалась подлинной, а сегодняшняя нервозность выглядела инородной, словно ее вызвало какое-то новое, внезапное знание.

Саманта, подбежав к брату, схватила его за плечи и отчаянно встряхнула. Ее голос сорвался на визг и пронесся сквозь утренний воздух, заставляя Пенелопу невольно замереть.

– Ты не понимаешь! – воскликнула она, и в ее словах звенела настоящая паника. – Он знал! Отец мертв… он должен был… – Но тут Гарри грубо стряхнул ее тонкие пальцы со своей рабочей куртки, смахнув ее руки, будто назойливых насекомых.

Он отшатнулся, затем вроде бы окинул сестру с ног до головы странным, оценивающим взглядом. Затем, не говоря ни слова, Гарри грубо сгреб ее в охапку и почти силой увлек за собой в одну из темных, неосвещенных дверей новой пристройки, поглотившей их обоих, как пасть.

Когда они исчезли, Пенелопа выдохнула, лишь сейчас осознав, что задерживала дыхание. Стыд и азарт сплелись в ней в тугой болезненный узел.

Пенелопа еще несколько мгновений постояла в тени дерева, завороженная исчезновением брата и сестры, но внезапно ощутила холод. Там, где светило октябрьское солнце, было неестественно тепло, но в тени воздух был неумолим и резок, безжалостно напоминая о приближающейся зиме. Дрожь пробежала по ее спине – от холода ли или от осознания, что она лезет не в свое дело. Мысль эта вызвала легкий стыдливый румянец на щеках.

Пенни бросила последний взгляд на молчаливую и пустынную в этот воскресный день школу и твердо продолжила свой путь в сторону библиотеки. Она справедливо рассудила, что лучшим лекарством от смутного желания собирать сплетни и подглядывать будет встреча с ясным, рациональным умом Агаты. Там, среди книг и фактов, ее собственное смятение должно было рассеяться, уступив место логике и порядку.

Пенелопа шла, как ей казалось, уже около получаса, разглядывая новые домики и непривычные вывески магазинов. Она вновь удивилась неумолимому быстрому росту Розмари-Хилл за последние годы и тому, как мало она в ней бывала. Ее собственный мирок за последнее время сузился до магазина, заднего двора и видов из окон.

Вдруг впереди, на пока еще пустынной улочке, она увидела знакомую фигуру. Та двигалась уверенно и ровно, и ее силуэт вызывал странную ассоциацию с раскрытой книгой – что-то мудрое и основательное. Это была Агата, укутанная в новую шаль темных землистых оттенков, в которых угадывались охра, умбра и теплый коричневый. На солнце весело поблескивали прямоугольные очки для чтения, водруженные ей на макушку. А на носу серебрились большие круглые очки в тонкой оправе, которые наверняка позволили ей разглядеть Пенелопу заранее. Поэтому сейчас она двигалась целенаправленно к ней.

– Здравствуйте, – сказали они одновременно, и Агата улыбнулась, отчего лучики морщинок у ее глаз стали заметнее.

– Рада вас видеть, мисс Уиллер, – сказала Пенелопа.

– Взаимно, мисс Дэй, – ответила Агата. – Я правильно понимаю, что вы шли ко мне?

– Совершенно правильно, – подтвердила Пенелопа, по-прежнему улыбаясь.

– Надо думать, наша вчерашняя вылазка в архивы не в полной мере вас удовлетворила.

– Вы снова правы, – сказала Пенелопа.

– Меня, впрочем, тоже. Когда вы ушли, я еще немного поразмышляла, а затем пришла к выводу, что, возможно, мы ищем немножечко не там. Или не так. В любом случае, я тоже думала, что пересмотреть все это заново, на свежую голову, не повредит. Как насчет выпить немного чаю и обсудить дальнейший план?

– С удовольствием! – воскликнула Пенелопа. – Правда, я мало что знаю в этих новых местах.

– Я думала, вы местная, – слегка нахмурилась Агата.

– Я-то местная, – произнесла Пенелопа, с легкой горечью в голосе. – Но так получилось, что в последнее время моя «местность» стала очень ограничена. Дом, магазин… вы понимаете.

– Понимаю, – сказала Агата и деликатно не стала вдаваться в подробности. – Что ж, тем интереснее будет для вас открыть что-то новое. Есть тут одна чайная. Я еще не знакома с ее хозяином, зато успела по достоинству оценить его навыки приготовления бодрящего напитка. Пойдемте?

И Пенелопа вместе с Агатой двинулись вверх по тропинке на параллельную улицу. Они шли в молчании, однако оно не было неловким и совершенно не отягощало Пенелопу. Напротив, в этой тишине ей было комфортно. Она снова подумала о том, что, возможно, обретает в лице Агаты не просто союзника по расследованию, а настоящего друга. А ведь если вдуматься, друзей – ни близких, ни даже простых приятелей – в Розмари-Хилл у нее не было с момента возвращения из большого города.

Их подгоняли периодические порывы прохладного ветерка, который приходился очень кстати, ведь дорога шла вверх по холму, и от быстрого шага им скоро стало жарко.

– Ух ты, – воскликнула Пенелопа, останавливаясь на полпути и окидывая взглядом открывшуюся панораму, – целый новый район! – удивилась она.

Этот холм она помнила прекрасно – ландшафт Розмари-Хилл, благо, не менялся веками. Раньше здесь, как и на всех окрестных холмах, склоны были покрыты дикими розариями, а вершины венчали рощицы стройных, вечно шепчущихся на ветру кипарисов. Чуть пониже густели заросли орешника и дубового подлеска, где-то в тени прятались папоротники и полевые цветы. А сейчас перед ней располагался целый квартал аккуратных одноэтажных домиков под черепичными крышами, а чуть поодаль, сверкая на солнце стеклянными плоскостями, высились ряды новых промышленных теплиц.

– Построенные Франклином, очевидно, – неожиданно произнесла Агата, как будто читая и продолжая мысли Пенелопы. Ее голос прозвучал сухо и констатирующе.

– Возможно, – осторожно произнесла Пенни, не желая делать поспешных выводов.

Они приблизились к маленькому, отдельно стоящему деревянному зданию, похожему на пряничный домик из сказки. «Чайный домик» был невысоким, бревенчатым, с резными ставнями небесно-голубого цвета и широкими окнами, в которых играли солнечные зайчики. Над входом висела деревянная вывеска в форме чайника, слегка покачиваемая ветром.

Агата толкнула массивную дверь из темного дуба, и Пенелопу чуть не сшиб с ног обрушившийся на нее волной теплый, невероятно густой и пряный воздух. Он был похож на сладковатое древесное объятие и был наполнен нотами сушеных цитрусов, корицы, имбиря и еще десятка неуловимых ароматов трав и цветов.

Внутри лавочка оказалась совсем крошечной, но ее пространство было организовано удивительно продуманно. Несколько круглых деревянных столиков из светлого ясеня окружали низкие, но уютные кресла-пуфы, затянутые тканями с восточными узорами. Стены от пола до потолка были сплошь заставлены полками, которые изгибались под тяжестью стеклянных банок всех возможных форм и размеров. В них, словно застывшие сокровища, пестрели всеми мыслимыми оттенками зеленого, коричневого, золотого и багряного сушеные чайные листья, хрупкие лепестки роз, кусочки сушеных фруктов, причудливые стручки ванили и звездочки бадьяна.

Пенелопа с удивлением окинула взглядом это буйство красок и ароматов. Здесь царил тот же самый принцип, что и в комнате Агаты. Там книги громоздились на полу, на подоконниках, на тумбочках, создавая видимость творческого беспорядка, но на деле подчиняясь своей особой логике. А тут ту же роль играли банки с чайными смесями. Они стояли не просто так: самые темные, выдержанные сорта теснились на нижних полках, словно тяжелые фолианты, а легкие цветочные композиции в прозрачных сосудах ловили свет наверху, подобно сборникам поэзии. И так же, как в библиотеке, за этим кажущимся хаосом угадывалось тщательно выверенное устройство.

Женщины выбрали небольшой столик в углу, у чуть приоткрытого окна, за которым уже вовсю играло осеннее солнце. Едва они уселись на мягкие пуфы, как к ним подошел мужчина, появившийся из-за дальней стойки. Ему было не больше сорока. Лицо освещали большие, необыкновенно яркие темно-синие глаза. Над ними густыми кустами росли широкие брови, которые уже щедро тронула седина. Однако ни в его аккуратной короткой бородке, ни в густых, смолисто-черных волосах, собранных в маленький хвостик, седых волос не было видно. Словно возрасту пока поддавались только эти две тучи над его глазами.

Он тепло улыбнулся, глядя на первых и пока единственных посетительниц, и спросил приятным, медовым, низким и чуть хрипловатым голосом:

– Здравствуйте, леди. Что я могу для вас сделать? Надеюсь, мой скромный ассортимент вас порадует.

– Смородиновый чай, – уверенно сказала Агата, даже не взглянув в меню, которого, впрочем, на столе и не было. Она повернулась к Пенелопе. – Вы же не против?

– Нет-нет, конечно, – поспешно ответила Пенелопа. – Я всецело доверяю вашему вкусу.

– Отличный выбор, – одобрительно кивнул мужчина. – Он сегодня как раз особенно хорош. А с чем будете? Могу предложить свежие блинчики.

– Да, – неожиданно для себя выпалила Пенелопа, вдруг осознав, что она изрядно проголодалась за свою утреннюю прогулку.

– Тогда две порции, – заключила Агата. Мужчина кивнул и удалился так же бесшумно, как и появился.

– Я местную кухню еще не пробовала, – тихо призналась Агата, следя за ним взглядом. – Если честно, даже не знаю, есть ли здесь отдельный повар. А может быть, это и есть хозяин, и он один занимается здесь абсолютно всем.

– Пахнет тут вкусно, – беспечно заметила Пенелопа, вдыхая соблазнительные ароматы, доносившиеся из глубин помещения.

Агата согласно кивнула, а ее взгляд оставался внимательным и сосредоточенным. Пенелопа, собравшись с духом, решила наконец спросить то, что не давало ей покоя.

– Мисс Уиллер, могу я задать вам вопрос? – ее голос прозвучал серьезнее, чем планировалось.

– Разумеется, – Агата мягко улыбнулась, поощряя ее.

– С чего вы вообще взяли, что это был не сердечный приступ?

– А вы? – ответила Агата вопросом на вопрос, и Пенелопа уже не в первый раз подметила у нее эту привычку.

Но на сей раз Пенни не смутилась и не отступила.

– Я первая спросила, – мягко, но настойчиво парировала она. – Пожалуйста, ответьте.

Агата на секунду задумалась, ее пальцы принялись водить по узору на деревянной столешнице.

– Слишком… театрально, – наконец произнесла она, подбирая слова. – Все было идеально подстроено. Момент, поза, сам факт, что это случилось с проигравшим, который был главным кандидатом на победу, сразу после оглашения результатов. В природе, конечно, бывают совпадения, но эта смерть была уж слишком сценичной.

Она посмотрела прямо на Пенелопу, и ее взгляд стал острым.

– Плюс ваша перчатка, – закончила она, как будто ставя точку в своем умозаключении.

– Да, перчатка, – тихо, глядя куда-то в пустоту перед собой, повторила Пенелопа, снова чувствуя в кармане призрачный вес той самой окровавленной вещицы.

В этот момент официант, он же хозяин лавочки и, по всей видимости, повар, снова показался из-за стойки. Он двигался легко и плавно, держа перед собой двумя руками большой черный поднос, на котором весело подпрыгивал и дребезжал пузатый стеклянный чайник. Чайник был очень похож на тот, в котором Пенелопа по утрам заваривала себе облепиху. Рядом на подносе красовались две тарелки с идеально круглыми румяными блинами, от которых поднимался в воздух соблазнительный пар.

Мужчина бесшумно опустил поднос на стол перед гостьями и, не произнеся ни слова, так же молча удалился, оставив их наедине с этим пиршеством для глаз и обоняния.

Пенелопа сделала глубокий жадный вдох. Аромат свежеиспеченных блинов показался ей не просто домашним, а каким-то… каноническим. Хотя в ее семье блины никогда не были традицией, этот запах вызвал острое чувство ностальгии по какому-то теплому, беззаботному детству, которого у нее на самом деле никогда не было.

Ее взгляд прилип к тарелке. Блины лежали стопкой, один на другом, идеально ровные, как нарисованные. Их золотисто-коричневая поверхность, испещренная характерными темными точками, блестела от растопленного масла, нанесенного щедрой рукой. Каждый блин был пронизан множеством мелких, идеально круглых дырочек, создававших ажурный узор, – верный признак того, что тесто было замешено вручную и дышало правильным жаром. Они выглядели одновременно и воздушными, и упругими, обещая хрустящую корочку по краям и нежную, чуть влажную текстуру внутри.

Чайник в середине подноса выглядел волшебно. Сквозь прозрачное стекло было видно, как на самом его дне, словно диковинная морская анемона, лежал крупный полураспустившийся цветок гибискуса, окруженный темно-синими ягодами бузины и смородины. Сам напиток имел глубокий бордово-синий оттенок, а из изящного носика вился легкий душистый дымок. Это была не просто заварка, а целая скульптурная композиция, живая и дышащая.

Пенелопа снова невольно вспомнила свой скромный облепиховый чайник. Она ведь тоже ценила эстетику, и внешний вид напитка для нее всегда играл не меньшую роль, чем его вкус. Но то, что подали им здесь, в этой лавке, находилось на ином уровне. Описать словами это отличие было невозможно – слишком утонченным и глубоким оно было. Его можно было только почувствовать.

«Наверное, то же самое чувствуют люди, сравнивая сады разных мастеров, – мелькнуло у нее в голове. – Все сделано правильно, все правила одинаково соблюдены, но в итоге… В итоге в настоящем произведении – будь то розарий, чайная композиция, картина или соната – всегда живет талант, вложенная душа и та самая любовь, которую нельзя подделать».

С наслаждением вдыхая аппетитные запахи, она не без труда заставила себя нарушить этот идеальный натюрморт и, взяв чайник за ручку, разлила теплую, ароматную жидкость по двум большим чашкам из темной шероховатой глины.

Некоторое время женщины просто наслаждались трапезой, погрузившись в уютную атмосферу чайной. Чай был терпкий, но без грубой кислотности, с яркой ягодной сладостью и тонким цветочным послевкусием, которое согревало изнутри. Блины буквально таяли во рту, их насыщенный сливочный вкус идеально сочетался с воздушной текстурой, а легкая хрустящая корочка по краям добавляла совершенства каждому кусочку.

Наконец, не без легкой печали от того, что трапеза подошла к концу, Пенелопа отпила последний глоток чая и поставила тяжелую глиняную чашку на стол.

– Мисс Уиллер, – начала она, глядя на дно пустой чашки, чтобы избежать прямого взгляда. – Пока я шла к вам сегодня… я стала свидетельницей одного разговора. Вернее, его небольшого фрагмента. – Она почувствовала, как по щекам разливается краска стыда. – Я… я подслушала.

Она коротко, сбивчиво, пересказала сцену, которая произошла между Самантой и Гарри, стараясь передать панику в голосе девушки и странную, почти пугающую реакцию ее брата.

Агата слушала внимательно, не перебивая. Когда Пенелопа замолчала, ожидая осуждения, библиотекарь лишь покачала головой, и в ее глазах не было и тени упрека.

– В данных обстоятельствах, мисс Дэй, даже подслушивание из лучших побуждений может считаться сбором улик, – заметила она спокойно. Затем Агата нахмурилась, ее взгляд стал отстраненным и аналитическим.

– «Он знал…» – повторила она за Самантой. – Интересно… что именно? Наверняка эти брат и сестра знают немало тайн о семье Франклинов и их взаимоотношениях с Корнуэллами. Они выросли в этом доме. Они – самые верные и в то же время, возможно, самые уязвимые слуги. Они видят и слышат все. И сейчас, после смерти Джона-младшего… они явно напуганы.

В это мгновение порыв внезапно налетевшего ветра с силой распахнул ставни у их столика, и в уютную, наполненную ароматами чая и выпечки атмосферу ворвался чужеродный, тревожный запах – едкий, химический дым с примесью гари от плавящегося пластика. Почти сразу же за этим донесся треск и отчаянный, звонкий грохот разбитого стекла, который пронзил уличную тишину, словно сигнал тревоги.

Женщины, не сговариваясь, разом поднялись с мягких пуфов и бросились к окну.

За стеклом открывался вид на аккуратный склон холма, где рядами стояли новенькие домики под аккуратной черепицей. Чуть поодаль высились современные теплицы – целое море стекла и алюминиевых конструкций, ставших символом процветания и новых веяний в Розмари-Хилл.

Но сейчас эту идиллическую картину разрывало яркое зарево. Одна из дальних теплиц была охвачена яростным пламенем.