Похороны Джона Франклина прошли быстро и неожиданно скорбно для человека, чье высокомерие снискало ему мало искренних друзей. На погосте у церкви собралась почти вся деревня. Словно сама нелепая и жестокая природа его смерти заставила забыть старые обиды. Многие жители, впрочем, восприняли печальное событие как повод показать свои лучшие, хоть и темные, наряды, и тихий шепот сплетен все же витал в воздухе, смешиваясь с молитвами.

Лица иных выражали искреннюю, неподдельную тоску – в основном это были те, кто помнил Джона-мальчишку, а не заносчивого победителя. Родственники молодого Франклина стояли поодаль от всех, образуя отдельную замкнутую группу. Его отец, высокий и крупный мужчина с лицом, будто высеченным из гранита, стоял недвижимо. Его тяжелый взгляд медленно скользил по собравшимся, словно безмолвно отмечал в своем внутреннем гроссбухе, кто действительно скорбит по его сыну, а кто пришел из праздного любопытства или, того хуже, скрытого злорадства.

Семья Франклинов была одной из самых обеспеченных в Розмари-Хилл. Старый Франклин владел самым крупным в округе строительным бизнесом, и их просторный дом на окраине деревни явно говорил о достатке. Чуть позади хозяев, почтительно склонив головы, стояли Саманта и Гарри. Они были братом и сестрой и уже много лет подрабатывали у Франклинов: она – по хозяйству в доме, он – в саду и на подворье. Франклины были одной из немногих семей в деревушке, кто мог позволить себе прислугу, и эта социальная пропасть ощущалась даже здесь, у открытой могилы, разделяя скорбящих на «них» и «всех остальных».

Пенелопа держалась в стороне, и ее медовые глаза медленно скользили по собравшимся, подмечая детали: заученные жесты, притворные вздохи, искренние слезы. Так же, как и взгляд Джона Франклина-старшего, ее взгляд анализировал, хотя и по другим причинам. Впрочем, она думала не о завистниках, а просто о соседях, которые, как и все люди, могли позволить себе некоторую степень малодушия и лицемерия. Да и она сама понимала: эта внезапная смерть всколыхнула тихую, размеренную жизнь Розмари-Хилл, как камень, брошенный в стоячую воду.

Пенелопа не без удивления отметила, что Уильяма Корнуэлла среди скорбящих нет. Впрочем, это и не удивительно: его там быть не должно. Он не то что не был знаком с Джоном, но даже не жил в деревушке постоянно. Однако, судя по тому, как другие тоже украдкой оглядывались, будто кого-то ища, не она одна замечала это отсутствие.

Несмотря на то что Пенелопа стояла в сторонке и не имела возможности подслушать тихие разговоры, голос Джона Франклина-старшего, низкий и нарочито громкий, внезапно разнесся над притихшей толпой, обращаясь к соседу:

– Все пришли… Уважение вижу. А вот тех, кто за спиной дела строит, пока честные люди горе терпят, что-то не разгляжу. – Он с презрением окинул взглядом толпу. – Их теплицы там, в Сент-Мэри, дымом кормят, а сюда, видать, и нос показать боятся. Чужая земля не греет, а своя… своя у других на глазах.

Его грубые и неясные слова на мгновение повисли в воздухе, а затем растворились в ровном, умиротворяющем голосе священника.

Прощание завершилось, когда ночь уже вступила в свои законные права, окутав деревушку прохладным звездным покрывалом. Люди молчаливо разбредались с погоста, но по большей части шли не по домам. Или, во всяком случае, далеко не каждый направлялся к своему порогу. В воздухе витало невысказанное понимание: этим вечером свет в окнах Розмари-Хилл погаснет куда позднее обычного. Его заменят тусклые огни пабов и гостиных, где за бокалами сидра и чашками крепкого чая будут шепотом перебирать слухи, строить догадки и пытаться осмыслить случившееся.

Пенни медленно брела по освещенным редкими фонарями улочкам. Их тусклый свет скользил по сухой утоптанной земле, выхватывая из темноты знакомые фасады. Из-за закрытых ставней то тут, то там доносился приглушенный гул встревоженных голосов. Деревня, обычно засыпавшая с закатом, сегодня бодрствовала.

Перед мысленным взором Пенелопы снова и снова возникал тот эпизод из далекого прошлого: их первое настоящее столкновение с Джоном Франклином, когда он, опасаясь гнева своего строгого отца, пошел на отчаянный шаг и украл классный журнал. Тогда, в школе, она видела в нем лишь заносчивого хулигана. Но сегодня, глядя на произошедшее из другой временной и возрастной точки, увидев вблизи его отца, Пенни могла его если не оправдать, то хотя бы понять. Она осознавала, что во многом его поведение было защитной реакцией, броней, скрывавшей неуверенность и страх. И, возможно, при другом стечении обстоятельств их отношения сложились бы совсем иначе.

Она вспоминала, как тогда, в классе, внимательно водила взглядом по одноклассникам, пока миссис Эджкомб умоляла вернуть журнал, и как ее внимание привлек Джон – его нарочито небрежное, почти наглое выражение лица, которое теперь напоминало ей скорее маску напускного равнодушия. Сегодня на прощании она невольно делала то же самое: сканировала лица, искала в них подсказки. Однако в этот раз не было ни украденной вещи, ни очевидного состава преступления.

В тот далекий школьный день, возвращаясь домой, она впервые в жизни задумалась о «мотиве». Само это слово было ей тогда незнакомо, но суть явления она интуитивно уловила. Сейчас же это слово вертелось у нее на языке, но она отдавала себе отчет, насколько оно неуместно и даже возможно кощунственно звучало в контексте этой трагедии.

Тем не менее, внутри трепыхалось то же странное шестое чувство, что и тогда. Оно настойчиво твердило, что в этой истории далеко не все чисто, что за видимой логикой скрывается какая-то иная правда. Разум, конечно, предлагал вполне логичные объяснения. Безусловно, Джон мог занять второе место – в конкурентной борьбе всякое случается, даже у самых талантливых бывают неудачи. И победа Корнуэлла, нового, но амбициозного садовода, не была чем-то из ряда вон выходящим. Его отсутствие на прощании и поспешное исчезновение сразу после трагедии также можно было легко объяснить: они с Джоном не были толком знакомы и жили в разных местах.

Но навязчивое ощущение неправильности не отпускало. Оно было похоже на едва уловимый запах гари, который чувствуешь первым, еще до того, как увидишь дым. Что-то в этой мозаике не сходилось. Какая-то деталь, незначительная на первый взгляд, упрямо выпадала из общей картины, не желая вставать на свое место.

Что-то внутри упрямо твердило, что ключ ко всему лежит, по всей видимости, во враждебных отношениях двух семей. И ей было жизненно необходимо понять, что именно связывает Франклинов и Корнуэллов.

Пенелопа сама не заметила, как ее ноги, повинуясь неосознанному импульсу, принесли ее на улицу Лорел-Роуд. Она замерла напротив здания старой библиотеки и лишь тогда поняла, что ее магазинчик с уютной квартиркой наверху остался совсем в другой стороне деревушки. Весь этот путь она проделала на автопилоте, уйдя в себя и свои мысли.

Ее взгляд упал на библиотеку. Это было небольшое двухэтажное здание из темно-коричневого кирпича, похожее на аккуратно сложенный пряничный домик. Его фасад украшала искусная деревянная резьба – виноградные лозы и дубовые листья, увивавшие оконные наличники. В свете одинокого уличного фонаря тени от резных узоров ложились на стены причудливым кружевом. Библиотека в этот поздний час, казалось, погрузилась в полную, почти осязаемую дрему. И все же одно крохотное окошко в дальнем углу первого этаже нарушало это безмолвие. За ним теплился мягкий, медовый свет. Он был уютным и чертовски призывным.

Этот свет мгновенно вызвал в памяти Пенни образ нового библиотекаря, Агаты. Ее не было на похоронах. Она не побоялась пойти против негласной традиции Розмари-Хилл, позволив себе не присутствовать на прощании с незнакомым человеком. И теперь этот огонек в окне, этот тихий вызов всеобщему трауру свидетельствовал не о равнодушии, а о чем-то ином. Об интересе, который показался Пенни удивительно похожим на ее собственный. Казалось, что это была не жажда сплетен, а спокойное, аналитическое внимание.

Собравшись с духом, Пенни набрала в грудь побольше изрядно похолодевшего октябрьского воздуха. Она подошла к зданию, поднялась по трем скрипучим деревянным ступеням крыльца и тихонько постучала костяшками пальцев в хлипкую, но украшенную той же изящной резьбой дверь. На секунду ей показалось, что сквозь толщу дерева доносится приглушенная приятная инструментальная музыка – что-то томное, с саксофоном. Она постучала еще раз, на этот раз чуть громче и настойчивее. И тут уже музыка стихла. Последовала пауза, а затем – неторопливые, мягкие шаги. Щелкнул замок, и дверь отворилась, впустив в ночь теплый запах старой бумаги, кожаных переплетов и чего-то неуловимо сладкого, вроде имбирного печенья.

На пороге стояла Агата, и ее образ был столь же эклектичным и притягательным, как и тот свет, что позвал Пенни с улицы. На ней был объемный халат из стеганой ткани, расшитый причудливыми узорами, напоминавшими то ли космические туманности, то ли крылья тропических бабочек. Несмотря на свой домашний вид, он сидел на ней с такой небрежной элегантностью, что казался осознанным стилистическим выбором, а не просто одеждой для уюта. Ее темные волосы были собраны в небрежный пучок, из которого живописно выбивались пряди, обрамлявшие лицо с тонкими, умными чертами. На самом носу, на его переносице, покоились строгие прямоугольные очки в тонкой металлической оправе. А вот на голове, словно забытый, но не потерявший актуальности аксессуар, угнездились вторые очки – круглые, в темной пластмассовой оправе, придававшие ее облику легкое профессорское безумие. Создавалось впечатление, что она постоянно находится в состоянии исследования, и мир для нее делится на зоны, требующие разной оптической коррекции.

– Здравствуйте, – выпалила Пенелопа, все еще слегка запыхавшаяся от быстрой ходьбы и ночного холода.

– Здравствуйте, мисс Дэй, – улыбнулась Агата, и ее улыбка была теплой и чуть таинственной, будто она только что отложила в сторону самую интересную книгу. – Пожалуйста, проходите. Чаю? – спросила она, жестом приглашая Пенни вглубь библиотеки, и та почувствовала, как ее рука, сама того не сознавая, легла на протянутую руку библиотекаря.

В этом здании Пенелопа последний раз была, когда училась в старшей школе, и с тех пор оно, казалось, не подчинялось течению времени. Тот же уют, рожденный сочетанием коричневых тонов дерева и кожи, тот же густой, сладковатый запах старых книг, в котором угадывались нотки воска и пыли. Высокие деревянные стеллажи, похожие на спящих великанов, массивные столы для чтения с зелеными лампами – все оставалось на своих местах. Свет был потушен везде, кроме той самой комнаты в дальнем конце, куда они направлялись, и ее отблески лениво золотили корешки книг, выхватывая из тьмы то одно название, то другое.

Агата уверенно повела Пенелопу вглубь, и та испытала неожиданный трепет, смешанный с детским волнением. Всю свою жизнь, заходя в эту библиотеку, она останавливалась ровно в самом начале, у стойки выдачи, в зоне, отведенной для обычных посетителей. А сейчас Агата словно открывала перед ней потаенную волшебную дверцу. Они лавировали между книжными шкафами, и путь этот показался Пенни несоразмерно долгим, не соответствующим скромным размерам здания, каким оно выглядело снаружи. Словно библиотека внутри была больше, чем следовало из ее внешних обмеров. В конце этого лабиринта их ждала маленькая комнатка, залитая мягким золотистым светом настольной лампы.

Комната Агаты встретила Пенни густым, многослойным воздухом. Здесь витал сладковатый аромат пожелтевшей бумаги с выцветшими чернилами. Этот запах переплетался с дымной горчинкой тлеющей на серебряном подносе полыни, с едва уловимым теплым дыханием спящих углей. Под всем этим чувствовался легкий, прохладный поток ночного воздуха, вливавшийся в щель под окном, и едва слышный, но упрямый скрип старых половиц, будто здание тихонько вздыхало во сне.

Само помещение было крошечным, похожим на келью ученого-отшельника. В углу стояла маленькая плита, тут же – узкая кровать, застеленная стеганым покрывалом густого зеленого цвета, напоминавшего замшелый лесной камень. У единственного окна, затянутого ночной тьмой, был придвинут простой деревянный стул, а широкий подоконник служил импровизированным письменным столом, заваленным бумагами.

Но главными в комнатке явно были книги. Они буквально заполняли пространство: стояли ровными стопками на полу, образуя хрупкие башни, теснились вперемешку с рукописями и газетными подшивками на грубых деревянных полках, лежали раскрытыми на табурете и даже на полу у кровати. Казалось, их здесь было даже больше, чем в самой библиотеке, – что, конечно, невозможно, но ощущение создавалось именно такое.

Агата поставила на огонь старомодный закопченный чайник, уселась на край кровати и жестом пригласила Пенни на стул у окна.

– Чем обязана? – спросила она просто. Ее голос был ровным и спокойным.

– Да я просто… – Пенелопа растерянно замолкла. Она и правда не знала, с чего начать. Не знала, зачем пришла, и даже толком не понимала, как ноги сами принесли ее сюда. Агата, однако, не спешила помочь ей разрядить напряжение пустыми фразами. Она внимательно смотрела на Пенни, подняв взгляд над прямоугольными стеклами очков. Затем, не меняя выражения лица, проделала небольшой ритуал: сняла эти очки, предназначавшиеся, судя по всему, для чтения, опустила на переносицу круглые очки, что до этого покоились на ее макушке, а прямоугольные аккуратно водрузила на освободившееся место. Девушка буквально «сменила оптику», подготовившись к беседе не с маленькими буквами на бумаге, а с живым человеком.

В этот момент чайник на плите пронзительно и неожиданно засвистел, заставив Пенни вздрогнуть. Агата спокойно поднялась, погасила огонь, и шипение пламени сменилось тихим бульканьем воды в чайнике. В наступившей тишине, нарушаемой лишь потрескиванием остывающей плиты, она разлила чай по двум большим керамическим кружкам. Одну кружку она поставила на подоконник перед Пенни, вторую с видом опытного эквилибриста опасно установила на плоское деревянное изголовье своей кровати. Она по-прежнему молчала, но ее взгляд был терпеливым и доброжелательным.

Пенелопа подула на чашку, и густой, ароматный пар полетел по комнате. Он пах осенним дымком, сушеными ягодами боярышника и чем-то еще, неуловимо пряным – может, щепоткой гвоздики или душистого перца. Она сделала крохотный глоток. На вкус чай оказался крепким, смолистым, с глубокой горьковатой основой, в которой угадывались сладковатые нотки темного меда и лесных трав. Этот вкус будто прояснил мысли, и Пенни наконец решилась быть честной.

– Я просто шла с похорон Джона Франклина, – тихо сказала она, глядя на темную поверхность чая, – и ноги сами принесли меня к вам.

– Вы хорошо его знали? – с искренней участливостью поинтересовалась Агата.

Пенелопа с удивлением поймала себя на мысли, как неожиданно приятно оказаться в компании человека, чье восприятие не замутнено плотным клубком местных сплетен.

– Да, мы учились вместе в школе, а потом и в колледже, – сказала Пенелопа. Она уже инстинктивно внутренне сжалась, готовясь отбиваться от стандартных соболезнований в духе «какая ужасная потеря для всех нас», но Агата ничего подобного не произнесла. Ее молчание было так же красноречиво, как и ее вопрос. Пенелопа продолжила, чувствуя, как с нее спадает невидимое напряжение:

– Мы никогда не дружили, и даже… враждовали, если честно. Но знаете… – она сглотнула комок в горле, – все-таки он совсем молодой, мой ровесник почти. И тут такое…

– Да, мне сердечный приступ тоже не показался убедительной версией, – вдруг, совершенно спокойно произнесла Агата.

И Пенелопа почувствовала, будто нашла родственную душу. Они говорили на одном языке – языке сомнений и неудобных вопросов.

– Вы давно в Розмари-Хилл, миссис…?

– Мисс Уиллер, – мягко поправила Агата. – Недавно. Не успела еще проникнуться всеми традициями и нравами этого местечка. Библиотека досталась мне практически случайно. Старая миссис Причард ушла на покой, и меня направили сюда из городской центральной библиотеки в Грейс-Сити.

– О, я помню миссис Причард! – оживилась Пенни. – Она работала тут с того момента, как я в школу начала ходить.

Перед ее мысленным взором тут же возник образ прежней библиотекаря – невысокой сухонькой женщины в неизменном клетчатом пальто и с седыми волосами, убранными в тугой пучок, похожий на ракушку. Миссис Причард всегда пахла мятными леденцами, редко улыбалась и всегда безошибочно находила на полках именно ту книгу, которую ты искал, даже если сам толком не мог ее описать.

– Вы были на «Фестивале последней розы»? – спросила Пенелопа, делая глоток чая, который наконец достиг идеальной температуры.

– Была, – просто ответила Агата. Она сняла очки и принялась протирать линзы мягкой тканью подола своего халата, и в этот момент Пенелопа заметила тонкую сетку морщин у внешних уголков ее глаз – она вдруг поняла, что Агата значительно старше, чем ей показалось при первой встрече.

– Корнуэлл вел себя, мне показалось, необычно. Возможно, как человек, уже знающий результат, – продолжила Агата, возвращая очки на переносицу. – Осанка, жесты, громкий смех – все было слишком демонстративно. Перед началом церемонии я наблюдала, как он и Франклин столкнулись у палатки с лимонадом. Дистанция не позволила разобрать слова, но язык тела был красноречив: Франклин стоял скованно, плечи напряжены, а Корнуэлл говорил, слегка наклонившись вперед, с улыбкой, не доходившей до глаз.

Она сделала паузу, чтобы отпить чаю.

– Что касается роз… они были великолепны. Я, конечно, не эксперт, но это было очень красиво. Каждый лепесток на месте, идеальная симметрия, безукоризненные линии. Жюри совещались почти час, мне говорили, что это необычно долго для вашего фестиваля.

Пенелопа смотрела на Агату очень внимательно, ловя каждое слово. Та продолжала с той же методичностью:

– Когда председатель жюри, Финн, кажется…

– Финч, – поправила Пенелопа, – Арчибальд Финч.

– Да, Финч. Когда мистер Финч произнес имя победителя, мне показалось, что ни один мускул не дрогнул на лице молодого Франклина. Реакция – нулевая.

Пенелопа нахмурилась. Картина, сложенная из сегодняшних сплетен, выглядела иначе: все говорили, что Джон исказился в лице, занервничал, схватился за сердце и упал в тот момент, когда узнал, что проиграл. Агата же, словно считывая ее мысли, продолжала:

– А вот Корнуэлл торжествовал и как будто даже не сильно удивился. Затем мистер Финч вручил сначала второй приз – кованую серебряную розу, детализированную, с шипами. Джон взял ее как-то… неестественно крепко. Я подумала, что, наверное, больно держать такой приз. Во всех смыслах.

Пенелопа кивнула. Она знала, как выглядел приз. Кубок за первое место тоже представлял собой кованую розу, только золотую. Таких в ее комнате было несколько – наследие отца.

– А затем… – Агата сделала большой глоток из кружки, держа ее обеими руками, словно ища в ней опору, – Финч похлопал Джона по спине и направился к Корнуэллу. И в этот момент все и произошло. Джон упал. Прямо на розы, которые принесли ему второе место.

Агата вернула чашку на ее неустойчивое место и прикрыла глаза, будто пытаясь стереть запечатлевшуюся картинку. Пенелопа почувствовала во рту горький привкус – не от чая, а от осознания, что версия, которую она услышала, куда страшнее и загадочнее сплетен.

Некоторое время обе женщины молчали, и лишь тиканье часов на полке отмеряло секунды, наполненные невысказанными мыслями. Затем Пенелопа первая нарушила тишину, ее голос прозвучал чуть громче, чем нужно в этом царстве книг.

– И что вы думаете по этому поводу?

– А вы? – склонила голову набок Агата, и в уголках ее губ заплясала загадочная, почти вызывающая улыбка.

– Я думаю, что это был не сердечный приступ, – выпалила Пенелопа на одном дыхании, словно сбрасывая с себя тяжелый груз. И она рассказала Агате о перчатке с темной каплей крови, найденной у Персиваля, и о ядовитых, полных старой ненависти высказываниях Джона Франклина-старшего в адрес семьи Корнуэллов.

Вдруг Агата резко поднялась с кровати, и ее движение было таким порывистым, что керамическая чашка опасно задрожала на изголовье, покачиваясь на краю, но чудом удержалась на месте.

– Пойдемте за мной, – скомандовала она коротко, и ее голос приобрел новые, стальные нотки.

Они вышли из уютной комнаты в основной зал библиотеки, погруженный во мрак. Агата уверенно прошла несколько шагов в темноте, нащупала на стене фарфоровый выключатель и повернула его. Несколько старых лампочек под высоким потолком с сухим треском засветились, отбрасывая на полки дрожащие ореолы света и глубокие пляшущие тени. Агата засеменила вперед, лавируя между книжными коридорами с такой проворностью и точностью, словно работала здесь не несколько месяцев, а несколько десятилетий. «Наверное, все библиотеки устроены примерно одинаково», – мелькнула у Пенни мысль, пока она старалась не отставать. Или, может быть, у всех библиотекарей с рождения есть какой-то особый, встроенный навигатор, позволяющий им безошибочно находить путь в любом лабиринте знаний.

Агата привела Пенелопу в дальний угол библиотеки. Она остановилась перед шкафом с массивными папками, на корешках которых были вытеснены даты.

– Газетный архив, – коротко пояснила Агата, проводя пальцем по корешкам, оставляя на пыли четкую бороздку. – Местная хроника за последние тридцать лет. Франклины и Корнуэллы…

Она повернулась к Пенелопе, и ее взгляд за стеклами очков стал острым, цепким.

– Насколько я успела понять за время, проведенное в Розмари-Хилл, Франклины владеют крупнейшим в округе строительным бизнесом?

Пенелопа кивнула, чувствуя, как в памяти всплывает образ могущественного Джона Франклина-старшего.

– Отец Джона построил половину нашего графства, – тихо подтвердила она.

– И тогда вопрос, – Агата скрестила руки на груди. – Почему юный Франклин, наследник империи, увлекался именно цветами? Строительство – это власть, масштаб. А розы… это нечто иное.

– Не знаю, – Пенелопа пожала плечами, чувствуя легкое смущение. – У нас здесь все в той или иной степени увлекаются цветами. Это как воздух, которым мы дышим. Хобби, страсть, семейная традиция… Такой вопрос как-то и не возникает.

– То есть он не собирался наследовать бизнес отца? – настойчиво спросила Агата, и ее очки блеснули в тусклом свете ламп, словно два увеличительных стекла, направленных на истину.

– Не знаю, – искренне призналась Пенелопа. – Мы… не были настолько близки, чтобы обсуждать такие вещи.

– А Корнуэллы? – Агата не отпускала ее взглядом, и Пенелопе вдруг показалось, что она пришла на самый важный в жизни экзамен пугающе неподготовленной. – Они ведь не местные? Откуда они? Чем занимаются, кроме цветов?

– Они… они занимаются цветами! – воскликнула Пенни, с облегчением вспомнив сегодняшний подписанный ею бланк заказа на лилии. – У них большие теплицы в Сент-Мэри-Кроу, они поставляют цветы по всему региону, – Пенелопа хмурилась, силясь вспомнить детали, – «Серебряная роса»! – воскликнула она.

– Тсс, – прошипела Агата, ведомая, вероятно, скорее привычками и негласными правилами, диктуемыми библиотекой, нежели страхом, что кто-нибудь может услышать их в этом пустом помещении в столь поздний час. Пенелопа невольно покраснела.

– Цветами… – протянула Агата, и в этом слове прозвучала целая гамма недосказанности. – Интересное совпадение. Строительная империя и цветочная ферма.

Она принялась внимательно изучать корешки газетных подшивок, пальцы скользили по датам с быстротой опытного архивариуса. Наконец она вытащила папку за прошлый год и принялась листать пожелтевшие страницы, которые шелестели, как осенняя листва.

– Вот, – Агата ткнула пальцем в небольшую заметку в разделе экономики. – Франклины выиграли тендер на строительство логистического центра в промзоне Сент-Мэри-Кроу. Проект стоимостью два миллиона. Очень солидно.

Пенелопа наклонилась ближе, стараясь разобрать мелкий шрифт, но в глазах у нее рябило от обилия цифр и официальных формулировок.

– Держи, – Агата протянула Пенелопе подшивку. – Отнеси вон за тот стол. – Она указала на один из небольших читательских столов. – Свет нам понадобится получше.

Пенелопа повиновалась. Она положила тяжелую папку на полированную столешницу и включила настольную лампу. Теплый луч света выхватил из полумрака кусок дерева и развернутые газеты. В этот момент на стол с глухим стуком опустилось еще несколько газетных стопок: Агата, словно одержимая, таскала и складывала все, что могло бы помочь пролить свет на эту историю.

Несколько часов они провели, склонившись над хрупкими страницами. Воздух вокруг них гудел от тишины, нарушаемой лишь шелестом переворачиваемой бумаги. Сначала они двигались медленно, неуверенно, но вскоре азарт охоты за истиной захватил их.

Питомник «Серебряная Роса» периодически попадался Пенелопе, пока она водила пальцем по колонкам сельскохозяйственных обзоров в «Сент-Мэри-Дэйли». Фамилия Корнуэллов мелькала то в заметках о благотворительных аукционах цветов, то в репортажах с цветочных выставок, где их розы неизменно брали призы.

Параллельно Агата, вооружившись лупой с длинной костяной ручкой, выуживала упоминания о «Франклин и Франклин». Империя старшего Франклина была куда менее поэтичной, но куда более весомой. Она обнаружила их название не только в «Вестнике Розмари-Хилл», но и в деловых колонках более крупных региональных газет. Тендеры на строительство муниципальных зданий, контракты на возведение логистических центров, даже упоминание о выигранном аукционе на реконструкцию исторической площади в соседнем графстве. Каждое такое упоминание было сухим, наполненным цифрами и юридическими формулировками, но за ним стояла реальная власть и деньги.

– Смотри, – Агата отодвинула от себя стопку газет и прищурилась, глядя на разложенные на столе статьи. – Одна семья создает красоту. Другая – возводит стены, которые эту красоту окружают. Интересная дихотомия, не находишь?

Пенелопа кивнула, проводя ладонью по уставшим глазам. За окном густая чернота ночи начала разбавляться первыми серо-сизыми тонами. Воздух в библиотеке, еще недавно насыщенный энергией поиска, теперь казался тяжелым.

– Дихотомия, возможно, – тихо ответила Пенелопа, сдерживая зевок. – Но прямой связи… кроме того общего муниципального контракта… мы так и не нашли. Две успешные семьи, работающие в одном регионе. Это скорее правило, чем исключение.

Агата, напротив, выглядела удивительно бодрой. Ее глаза за стеклами прямоугольных очков для чтения горели холодным, не знающим усталости огнем. Она аккуратно складывала газеты в стопки.

– Прямой связи нет, – согласилась она. – Но почва для нее есть. Деловые интересы, пересекающиеся территории, деньги… Это всегда благодатная почва для конфликта. Просто его семена пока скрыты от нас под слоем официальных отчетов и светской хроники.

Пенелопа поднялась с деревянного стула – ее спина заныла от долгого сидения. Ночь, проведенную в пыльных архивах, нельзя было назвать бесполезной. Они обозначили контуры игрового поля, но сами фигуры и правила по-прежнему оставались в тени.

– Мне пора, – сказала она, натягивая плащ. – Сегодня нужно открывать магазин.

Агата кивнула, проводя ее до двери.

– Мы еще вернемся к этому, мисс Дэй.

Выйдя на улицу, Пенелопа вдохнула свежий предрассветный воздух. Первые птицы начинали перекликаться в садах, а на востоке небо окрасилось в нежные тона. Она шла по пустынным улочкам, и, хотя загадка смерти Джона Франклина не стала к ней ближе, в груди у нее теплилось новое, незнакомое чувство. Она была не одна в своих сомнениях. В лице Агаты Уиллер она обрела не просто союзника, а родственный ум, столь же неудовлетворенный поверхностными объяснениями. И это, возможно, было важнее любой улики.