На следующее утро Пенелопа сидела во дворе своего дома-магазина в старой отцовской качалке. Скрип дерева был ровным и успокаивающим, будто отбивал такт для ее мыслей. Воспоминания о вчерашнем дне уже не вызывали прежнего ужаса, но на смену ему приползла тень холодного, настойчивого подозрения.

До открытия магазина оставалось минут пятнадцать, и она знала – сегодня предстоит трудный день. Тем не менее, она не стала отказываться от своего утреннего ритуала: чашка облепихового чая с долькой апельсина и мерное покачивание.

«Скрип-скрип», – раскачивалось кресло, будто ведя с ней безмолвный диалог.

Вперед: сердечный приступ.

Назад: всего тридцать три года…

Вперед: второе место.

Назад: впервые за много лет.

Вперед: но ведь всего лишь второе!

Назад: но для него это – сокрушительный удар.

Вперед: неужели настолько сокрушительный, чтобы рухнуть замертво, едва взяв в руки серебряную розу – награду второго места?

Она сделала глоток терпкого чая, и взгляд ее упал на приоткрытую дверь в кладовку, где вчера она спрятала ту самую, найденную Персивалем перчатку.

Конечно, вчера, поднявшись на холм уже тогда, когда первая паника схлынула и осталась лишь гнетущая тишина, она сразу же обратилась к полиции и показала свою находку. Однако офицер, выслушавший ее, лишь устало вздохнул и сделал несколько небрежных пометок в блокноте. Джона Франклина, чье имя знал каждый в Розмари-Хилл, к тому моменту уже увезли. Врачи скорой помощи лишь разводили руками: да, случай печальный, но, увы, не уникальный. Сердечный приступ в таком возрасте – а предварительное заключение было именно таковым – не такая уж редкость, как может показаться на первый взгляд.

Когда Пенелопа подбирала с земли окровавленную перчатку, она еще не знала официальной версии о сердечном приступе. Лишь смутное предчувствие и капля крови заставили ее дотошно предъявить находку властям.

Пенелопу не стали откровенно высмеивать, однако ее слова явно не произвели того эффекта, на который она рассчитывала. Офицер, молодой и уставший, смотрел на перчатку без особого интереса.

– Видали мы такие, – произнес он, лениво вертя находку в руках. – Стандартная белая тканевая перчатка. У каждого второго жителя Розмари-Хилл такая найдется, особенно сейчас, во время фестиваля. Ее кто угодно мог обронить в этой неразберихе. Спасибо, конечно, за бдительность, мисс Дэй, но вряд ли это имеет какое-то отношение к случившемуся.

Его тон был вежливым, но в нем явно звучало снисхождение. Пенелопа кивнула, сделав вид, что согласна с его доводами, и оставила перчатку у себя, приняв безразличный взгляд полицейского за молчаливое разрешение.

Вернувшись домой, Пенелопа направилась в сарай во дворе. Там, в дальнем углу, под стопкой старых, покрытых пылью цветочных горшков, она аккуратно спрятала свою находку, предварительно завернув ее в чистый льняной лоскут. Возможно, полиция и была права. Возможно, это всего лишь совпадение. Но что-то внутри подсказывало ей, что на этом клочке ткани может быть написана совсем другая история – та, которую все остальные предпочитали не замечать.

Из собственных мыслей Пенелопу вырвал один из самых любимых звуков. Если бы ее попросили описать, она бы сказала, что это нечто среднее между мягким нажатием пианинной клавиши, коротким мурлыкающим моторчиком и тихим шуршанием шелковой ткани. В репертуаре Сэра Персиваля было не так уж много звуков, но каждый из них с безошибочной точностью сообщал о его настроении и намерениях. А этот, горячо любимый Пенелопой, всегда означал, что кот переживает за нее.

Грациозным, почти невесомым прыжком Персиваль запрыгнул ей на колени, отчего кресло в очередной раз ритмично скрипнуло.

– Сильно тут не располагайся, Сэр Персиваль, – сказала она, с легкой улыбкой выдыхая накопленное напряжение. И тут же взглянула на свои немного архаичные наручные часы в бронзовом корпусе.

– Нам скоро открываться, а день сегодня предстоит длинный.

Тем не менее, со стороны улицы, там, где был вход в магазин, не доносилось ни торопливых шагов, ни взволнованных голосов – ничего из того, что неизменно сопровождало утро после такого события, как вчерашнее. Эта непривычная тишина была даром, и Пенелопа решила позволить себе эти последние десять минут покоя.

Она медленно раскачивалась в кресле-качалке, устроенном на небольшом деревянном настиле под сенью старого клена. Одна рука лежала на теплом рыжем коте на ее коленях, пальцы бессознательно ворошили шелковистую шерстку. Октябрьское утро было на удивление теплым, и двор купался в мягком, золотистом свете. Длинные тени от сарая и забора лежали на земле, словно нарисованные тушью. Воздух был напоен сладковатым ароматом спелых яблок, падавших с раскидистой яблони в углу участка, и горьковатым дыханием увядающих георгинов у забора. Последние листья на клене, уже тронутые багрянцем, лениво кружились в воздухе и с тихим шорохом ложились на поблекшую траву. Солнечный луч, пробиваясь сквозь кружево листвы, медленно полз по лужайке.

В эти мгновения Пенелопа намеренно ни о чем не думала, просто дышала этим покоем, следила за игрой света и тени. Так, в тихом уединении своего сада, она по крупицам собирала силы для предстоящего долгого дня.

Когда минутная стрелка указала на цифру три, Пенелопа поднялась. Персик с недовольным коротким бурчащим звуком, выражавшим весь спектр кошачьего разочарования, спрыгнул с ее колен и величественной походкой направился к задней двери.

Она обошла дом по узкой, вытоптанной в траве тропинке. Площадь ее дома-магазина была совсем небольшой, однако с учетом заднего двора, который служил ей и убежищем, и мастерской, и главным источником вдохновения, владения Пенелопы казались ей целым миром. Прямо у выхода из дома располагались две аккуратные теплицы – их стеклянные стенки, запотевшие за ночь, сейчас мягко поблескивали в утренних лучах. В одной зрели капризные орхидеи и азалии, в другой – шелковые шапки хризантем и выгоночные луковичные, которые она готовила к зимним праздникам.

Сам сад, хоть и тронутый осенней прохладой, отнюдь не был пустым. Пышные кусты гортензий поменяли свой летний наряд на благородные оттенки бургундского и старой бронзы. Рядом алели бархатистые головки декоративной капусты, похожие на причудливые розы, а по краям дорожки стелились устойчивые к холоду верески и цикламены, поднимающие к солнцу свои нежные, похожие на мотыльков, цветки. Воздух был напоен терпким ароматом поздних роз сорта «Глория Дэй».

Пенелопа подошла к входной двери магазина, выходившей на главную улицу, и перевернула деревянную табличку с резной улиткой на сторону «Открыто». Достала из кармана простого льняного платья теплый от тела ключ, повернула его в замке с привычным щелчком и зашла в рабочую часть своих владений.

Небольшое помещение цветочного магазина предстало перед ее глазами полностью подготовленным к сегодняшнему, без сомнения, скорбному дню. Она не была человеком расчетливым, но обладала редким даром предвидения, когда дело касалось сердца ее соседей. Она просто знала – на нее сегодня будут рассчитывать все жители Розмари-Хилл, желающие попрощаться с лучшим садовником последних лет и принести ему в дар последнюю красоту. На длинной стойке уже были расставлены ведра с водой, готовые принять партии строгих гладиолусов, белых калл и алых гвоздик.

Цветочная композиция, которую она готовила вчера, обретшая теперь иной мрачный смысл, лежала на отдельном столе в углу, все еще незавершенная. Нежные пастельные розы и лилии ждали своей очереди.

Также сегодня она ждала поставщиков с экзотическими цветами, которые не могли расти в ее саду: со стрелициями, похожими на райских птиц, и с тяжелыми, восковыми антуриумами. Хоть ее личный сад и обеспечивал постоянный и душистый поток ассортимента, многие представители флоры требовали иного климата, иных условий, и Пенелопа следила за тем, чтобы ее магазин мог предложить покупателю не только местную прелесть, но и капельку далекого, невиданного совершенства.

Первый раз за сегодня дверной колокольчик мелодично звякнул только в одиннадцать часов утра. За прошедшее время Пенелопа успела собрать несколько заранее заказанных траурных букетов и почти закончила свадебную композицию, которая своим нежно-персиковым цветом казалась теперь легкомысленным и неуместным пятном в наполненном скорбью магазине.

В дверях, очерченная на фоне залитой солнцем улицы, стояла миссис Хиггинс. Она была живой энциклопедией, хроникой и одновременно радиостанцией Розмари-Хилл. Ее визиты редко были вызваны лишь необходимостью что-то купить; в основном они являлись актом передачи жизненно важной информации или, как сегодня, сбора деталей для будущих новостных выпусков.

– Пенни, дорогая моя, – произнесла она своим скрипучим, словно несмазанная дверная петля, голоском, с порога окидывая взглядом каждую деталь интерьера.

– Здравствуйте, миссис Хиггинс, – вежливо ответила Пенелопа, откладывая в сторону ленту.

На гостье была теплая, хоть на улице и стояла настоящая октябрьская духота, вязаная шаль неопределенного цвета, наброшенная поверх простенького платья. Ее волосы насыщенного черного цвета были убраны в безупречно гладкий пучок, а седина, которую она тщательно маскировала стойкой краской, выдавала себя лишь у самых висков едва уловимым пепельным отблеском. Она не носила очков, и для ее возраста взгляд оставался поразительно острым и цепким. Если Пенелопе, чтобы разглядеть что-то необычное вдали, требовалась подзорная труба, то миссис Хиггинс обладала каким-то внутренним, почти волшебным зрением, умудряясь подмечать все значимые события деревни без всяких оптических приборов.

– Какая трагедия, какая ужасная трагедия, – начала она, приближаясь к прилавку и кладя на него свою старомодную кожаную сумочку. – Ты сегодня плохо выглядишь, Пенни. Ясно, что переживаешь.

– Да, это… большая потеря для всех, – искренне, хотя и с некоторой осторожностью, сказала Пенелопа. Как бы она ни относилась к Джону Франклину, смерть молодого человека, да еще ее бывшего одноклассника, а затем и однокурсника, была потрясением. Все в деревушке знали, что они с Пенелопой знакомы с детства, а многие даже расценивали их детскую вражду как влюбленность.

– Я возьму, пожалуй, вот эти гвоздички, – миссис Хиггинс ткнула пальцем в скромный, но элегантный букет, перевязанный черной шелковой лентой. – Какое горе, какое несчастье, – продолжила она причитать, пока Пенелопа заворачивала цветы в бумагу.

– А ведь я была там, все видела собственными глазами, – понизила голос старушка, переходя к самой сути своего визита. – Бедняга Джон так расстроился, так нервничал. Этот новичок, приезжий, Корнуэлл, буквально обошел его на повороте. Он стоял бледный, как полотно, я ему прямо сказала: «Джон, успокойтесь, не принимайте так близко к сердцу!» Но он ведь всегда был таким вспыльчивым…

Пенелопа в это время старательно отсчитывала сдачу со смятой купюры, которую ей протянула миссис Хиггинс, стараясь не встречаться с ней взглядом, чтобы не поощрять дальнейшие откровения. Тем не менее, она ловила каждое слово, мысленно восполняя пробелы в картине вчерашнего дня.

Миссис Хиггинс еще раз шумно, с драматическим придыханием выдохнула. Она явно настраивалась на долгий, обстоятельный разговор, однако ее монолог прервал второй за сегодняшний день звонок дверного колокольчика. В магазин, пропуская внутрь поток свежего воздуха и солнечного света, зашел новый посетитель. Места у Пенелопы было немного, и двоим посетителям там становилось тесновато.

– Ну, мне пора, не буду вам мешать, – с легким разочарованием в голосе сказала миссис Хиггинс, беря свой букет. – Спасибо, Пенни. Держись, дорогая.

Она тактично раскланялась, кивнула вошедшему покупателю и выпорхнула из магазина.

Новый посетитель, тучный мужчина средних лет в помятом рабочем комбинезоне, не стал ничего говорить, просто молча ткнул пальцем в один из самых объемных и, увы, претенциозных букетов, на ленте которого были выведены стандартные слова прощания. Сама Пенелопа находила эту композицию, собранную из алых роз и белых лилий в обрамлении блестящего целлофана, чудовищно безвкусной. Тем не менее, таких букетов у нее было заготовлено немало, причем не только для печальных событий, но и для праздничных. Они пользовались стабильным спросом у определенной части клиентов. И Пенелопа, хоть и обладала тонким вкусом, который привил ей отец, здраво рассуждала: нужно платить за дом, за материалы, за новые саженцы. Она быстро упаковала выбор мужчины, рассчиталась с ним и едва успела закрыть дверь, как колокольчик снова зазвенел.

На этот раз в магазин, словно пара взъерошенных воробьев, впорхнули две почтенные старушки, неразлучные подружки миссис Хиггинс.

– Пенни, дорогая! – защебетала одна из них, миссис Поттер, беспокойно озираясь. – Ты не видела Клару?

– Миссис Хиггинс была здесь, но ушла буквально минут десять назад, – ответила Пенелопа, откладывая в сторону ножницы.

– Ой, мы, видно, с ней разминулись! – сокрушенно всплеснула руками вторая, миссис Гловер. – Мы как раз оттуда, с холма… Хотели обо всем расспросить. Ты ведь, наверное, не видела, что творилось после? Когда уже все случилось?

Пенелопа отрицательно покачала головой, и старушки наперебой принялись делиться новостями.

– Представляешь, скорая примчалась буквально через десять минут! – воскликнула миссис Поттер. – Но уже было поздно, бедняга… Фельдшер вышел из толпы и только развел руками.

– А потом и полиция подъехала, – с важным видом добавила миссис Гловер. – Целых три машины! Участок оцепили желтой лентой, как в настоящем детективе. Всех распугали, никому не разрешали подходить. Инспектор Брайс допрашивал членов жюри чуть ли не по часу каждого!

Пенелопа вежливо кивала, заворачивая выбранные старушками скромные букетики. Она мысленно отмечала, что, по сути, ничего нового для себя не услышала. Да, она не видела сам момент трагедии и последовавшей за ней суматохи – лишь ее тревожные отголоски. Но общая картина, которую так красочно живописали старушки, была ровно такой, какой она себе ее и представляла: спецтранспорт, оцепление, официальные лица.

Старушки, забрав свои скромные букеты, поспешно покинули магазин, явно устремляясь на встречу с более разговорчивой, нежели Пенелопа, миссис Хиггинс. Едва за ними закрылась дверь, колокольчик снова прозвенел, на этот раз пропуская в магазин солидную фигуру мистера Арчибальда Финча, нынешнего председателя судейской комиссии фестиваля и владельца самого старого и уважаемого в Розмари-Хилл питомника декоративных кустарников.

Мистер Финч был мужчиной лет пятидесяти, с седеющими висками, аккуратно подстриженными усами и осанкой, выдававшей в нем человека, привыкшего к уважению. Его появление в магазине в такой день было знаком особого статуса события.

– Здравствуйте, барышня Пенелопа, – пробасил он, снимая шляпу.

– Здравствуйте, мистер Финч, – вежливо ответила она.

– Какая трагедия, какая неслыханная трагедия, – запричитал он, качая головой, и Пенелопа снова принялась кивать, ожидая привычного потока соболезнований.

Но мистер Финч внезапно сменил тему, его голос приобрел озабоченные, немного встревоженные нотки.

– Видите ли, я только что от молодого Корнуэлла. Вручал ему, так сказать, приз… в таких печальных обстоятельствах. И должен сказать, барышня, вел он себя… странно. Не так, как положено победителю, пусть и в день траура.

Он помолчал, подбирая слова.

– Вместо радости или хотя бы благодарности – одно сплошное беспокойство. Руки дрожат, взгляд бегающий, на месте не стоит. Все твердил, что ему нужно срочно уехать, проверить что-то в оранжерее. Я, конечно, списал все на потрясение от смерти коллеги… Совершенно понятное, в общем-то, волнение. Но, знаете… – мистер Финч понизил голос, – было в этой суете что-то… неестественное. Словно его гнал не страх, а что-то другое.

Пенелопа перестала кивать. В ее глазах загорелся знакомый цепкий огонек интереса. Она сама не успела рассмотреть Уильяма Корнуэлла в тот миг, когда достигла вершины холма, – молодого садовода и правда уже след простыл. И теперь слова мистера Финча, которые тот произносил с искренним сочувствием, в ее голове выстроились в какую-то двойственную картину.

«Любопытно, – отметила про себя Пенелопа, провожая взглядом мистера Финча, уносившего огромный дорогой венок. – Очень любопытно».

Время на часах перевалило за полдень, однако поток скорбящих клиентов не только не снижался, но, казалось, набирал новую силу. Каждый входивший с улицы приносил с собой тревожное оживление, и Пенелопа уже автоматически кивала, слыша бесконечно повторяющиеся слова переживаний. Она подмечала, что иногда сквозь формальные слова соболезнования по поводу кончины Джона ясно прослеживались жгучее любопытство и желание выведать подробности.

– Бедная ты наша Пенни, – с притворной нежностью в голосе говорила миссис Эплби, разглядывая ее так, будто ждала увидеть следы слез. – Мы-то все знали, какие у вас были… особые чувства. Такой удар, прямо на празднике!

Пенелопа лишь вежливо улыбалась в ответ, не утруждая себя опровержениями. Пусть думают, что хотят. Она давно привыкла к сплетням по поводу их с Джоном отношений.

Эта суета имела простое и мрачное объяснение. В Розмари-Хилл прощание с усопшим никогда не затягивалось. Официальное мероприятие должно было состояться уже сегодня, ближе к вечеру. Вынужденная торопливость висела в воздухе, смешивая искреннюю или не очень печаль с неизбежной суетой последних приготовлений. Цветы, которые Пенелопа собирала сейчас в маленьком магазине, должны были успеть сказать все, что не успели люди.

Дверь магазина снова распахнулась. В помещение влетела женщина средних лет. Ее волосы были неестественно-огненного оттенка, а маленькие быстрые карие глаза-бусинки метались по комнате, выискивая свежую пищу для сплетен. Пенни узнала в ней миссис Джефферсон, соседку Франклинов, чья страсть к пересудам была известна всему Розмари-Хилл.

– Мне вот этот! – выпалила она, без всяких предисловий тыча пальцем в недорогой траурный букет, перевязанный черной лентой. Казалось, сам ритуал соболезнования был для нее лишь формальностью, необходимой для получения доступа к самой сочной информации.

Пенелопа молча протянула ей выбранные цветы. Женщина тут же резко наклонилась через прилавок, и ее голос сорвался на драматический, густой шепот:

– Этот новый, Корнуэлл… Он стоял в двух шагах, прямо рядом! И пока все хлопали, а бедняга Франклин… он уже падал… – она сделала паузу, чтобы усилить эффект. – У этого типа на лице была не просто улыбка. Это была… насмешка! И это еще не все, – она понизила голос сильнее, а ее глаза сузились. – Я его видела с той бедной девочкой, Самантой. Разговаривали они… Ну, знаете, как разговаривают. Он к ней так и льнул! А она, бедняжка, стояла вся ошарашенная, отстранялась, будто испугалась чего. Как кролик перед удавом! А этот негодяй наверняка только играл с ее чувствами! – Она слегка отодвинулась назад, словно пытаясь оценить масштаб произведенного на Пенелопу впечатления. Однако та сохраняла невозмутимое, вежливое выражение лица, и миссис Джефферсон покинула магазин, наверняка рассчитывая удовлетворить свои потребности в беседах с кем-нибудь другим.

Дверной колокольчик опять звякнул. В магазин вошла женщина, резко выделявшаяся на фоне остальных посетителей. Лет сорока, в очках в стильной оправе и с ярким шелковым платком на шее, она излучала собранную, спокойную энергию. В ее руках была стопка аккуратно перевязанных веревкой старых журналов.

– Добрый день, – ее голос был низким и приятным. – Вы ведь Пенелопа Дэй? Я Агата Уиллер, новый местный библиотекарь.

– Здравствуйте, – ответила Пенелопа, с облегчением переключив внимание. – Чем могу помочь?

– Нашла на антресолях кое-что интересное, – Агата бережно положила на прилавок стопку газет. Пенелопа увидела, что это были подшивки старых садоводческих журналов. – Решила, что они будут куда уместнее здесь, чем в пыльном архиве.

Она аккуратно развязала бечевку и открыла верхний журнал на странице, где под заголовком «Тайны селекции: три года до “Глории Дэй”» стояла подпись:Патрик Дэй.

– Как раз перечитывала эту статью, – продолжила Агата, и ее голос приобрел теплый, почти благоговейный оттенок. – Здесь он так подробно описывает весь процесс… Каждую неудачу, каждый маленький прорыв. Это же настоящая хроника любви к своему делу. Ваш отец был не просто садоводом, он был художником и ученым в одном лице.

Пенелопа невольно провела пальцами по пожелтевшей бумаге. Эти строки были живым голосом Патрика, его терпением и страстью, застывшими в чернилах.

– Спасибо, – тихо сказала она. – Он… да, он действительно вкладывал в них всего себя.

– Это чувствуется в каждой строчке, – Агата улыбнулась, и ее глаза за очками блеснули живым интересом. Она бросила быстрый взгляд на шепчущихся у витрины клиентов и понизила голос. – Знаете, если вам вдруг понадобится перевести дух от всего этого… или найти информацию, которая не у всех на слуху, вы знаете, где меня найти. В наших архивах есть многое, что не попадает в ежедневную газету. Иногда прошлое может пролить неожиданный свет на настоящее.

С этими словами она кивнула и вышла, оставив Пенелопу с легким чувством недоумения и внезапно вспыхнувшего любопытства. Эта женщина говорила не просто о цветах. Она намекала на загадки. И Пенелопа поймала себя на мысли, что ей не терпится закончить этот бесконечный день, чтобы последовать ее невысказанному, но стойкому приглашению.

Как только дверь за Агатой Уиллер закрылась, Сэр Персиваль издал очередной звук из своего репертуара, на этот раз не мелодичный, а громкий и требовательный, похожий на короткий визг тормозов игрушечного автомобиля.

– Персик, прости, обед, я совсем замоталась! – воскликнула Пенелопа, глядя на трущегося о ее ноги кота, чье терпение, судя по звуку, окончательно иссякло.

Удалив увядающий лепесток с одного из стеблей, она смахнула с передника мелкие обрезки зелени и, присев на корточки, открыла нижний ящик под прилавком. Оттуда она извлекла заветную баночку с любимыми консервами Сэра Персиваля. Наполнив его керамическую миску доверху душистым паштетом, Пенелопа вернулась к работе под приятные чавкающие звуки, сопровождаемые буквально человеческим, довольным мычанием.

Не успел Персиваль проглотить и половину своего пира, как дверь магазина снова открылась. На этот раз в дверях стоял не посетитель, а курьер – молодой парень в униформе логистической компании.

– Доставка для мисс Дэй, – произнес он, заглядывая в свои бумаги.

Пенелопа взяла протянутую ей ручку и поставила размашистую, но изящную подпись внизу бланка. Курьер кивнул и удалился, чтобы через мгновение вернуться, неся в руках охапку экзотических цветов. Длинные, похожие на клювы тропических птиц прицветники стрелиций гордо вздымались над пучком огромных кожистых листьев, а восковые, почти пластмассовые покрывала антуриумов алого и розового цвета яркими пятнами выделялись на фоне зелени.

Пенелопа бережно приняла драгоценный груз и отнесла его в большую вазу-охладитель из матового стекла, стоявшую в самом прохладном углу магазина. Она взглянула на часы. Совсем скоро должен был приехать другой курьер, чтобы забрать свадебную композицию.

Пенелопа принялась суетливо готовить цветы к отправке. Ее пальцы вновь потянулись к лилиям, кремово-белым, с подрумяненными на кончиках лепестками, которые должны были вот-вот распуститься в пышные звездчатые чаши. Их пыльники она уже аккуратно удалила, чтобы не испачкать платье невесты, и теперь стебли, обрезанные под острым углом, ждали своей очереди.

И вдруг ее взгляд, скользивший по рабочему столу, упал на один-единственный цветок, лежавший в стороне от основного букета. Та самая белая лилия, что должна была сейчас лишь едва раскрываться, лежала поникшая, ее лепестки, еще вчера упругие и сияющие, почернели по краям и безвольно обвисли. Это был тот цветок, стебель которого оставил в воде странный маслянистый отлив.

Пенелопа нахмурилась, смахнула почерневший цветок с прилавка на пол и с усилием вернулась к работе, отгоняя назойливую тревогу. Она заканчивала последние действия – закрепляла в композиции нежные веточки гипсофилы и аккуратно заворачивала готовый букет в пергамент, перевязывая его шелковой лентой того же нежно-персикового оттенка, – когда в магазин зашел посыльный из Сент-Мэри-Кроу.

Пенни молча передала ему тяжелый свадебный букет, а затем сама помогла отнести несколько коробок с дополнительными цветами для украшения зала к его видавшей виды машине. На улице уже ощутимо холодало, и солнечный диск, пылая на прощание, катился за горизонт, окрашивая небо в лиловые тона. Скоро ей предстояло переодеться и отправиться на прощание с Джоном.

Уложив в машину последние коробки, она вместе с посыльным вернулась в тепло магазина. Тот протянул ей бланк с заказом, привычно ткнув пальцем в поле для подписи. Пенелопа машинально взяла ручку, ее взгляд скользнул по строчкам в поисках нужного места, как вдруг зацепился за знакомую фамилию в графе «поставщик».

Корнуэлл. Питомник «Серебряная Роса».

Пенни мысленно прокрутила в голове момент оформления заказа. Да, ей нужны были лилии в большом количестве, и она в спешке выбирала среди новых поставщиков. Тогда, несколько дней назад, эта фамилия ничего ей не сказала – просто один из многих питомников в соседнем городке. Она, привлеченная хорошей ценой, впервые закупала цветы у них. И вот сейчас, отправляя готовые букеты, она обратила внимание на эту фамилию. Однофамилец? Или родственник нового победителя? Много ли в Сент-Мэри-Кроу Корнуэллов?

Затворив за посыльным дверь, Пенелопа уже собиралась закрывать магазин, чтобы успеть переодеться и отправиться на прощание с Джоном, как вдруг – она уже и не помнила, в который раз за сегодня – дверной колокольчик снова пронзительно зазвенел.

Дверь цветочного магазина отворилась с тихим, протяжным звонком, впустив внутрь не только поток холодного воздуха, но и тяжелую, почти осязаемую печаль. В дверях появилась молодая женщина. Она двигалась медленно и как-то оборонительно сгорбившись, будто несла на своих плечах невидимый груз, неподъемный для ее хрупких лет. Светло-русые волосы, обычно, наверное, ухоженные, сейчас тусклыми прядями выбивались из-под платка. Но больше всего Пенни поразили ее глаза – темные, карие, в обычной жизни, наверное, живые и блестящие, а сейчас – словно две стеклянные бусинки, потухшие и наполненные бездонной тоской.

– Этот, – произнесла она без всяких предисловий, тихо и бесцветно. Ее палец, дрогнув, указал на один из самых простых и недорогих букетов, туго перевязанных черным шелком.

Пенни узнала ее. Это была Саманта Томпсон – вместе со своим братом Гарри она много лет работала в доме Франклинов.

Не говоря ни слова, Пенелопа протянула ей выбранные цветы. Саманта на секунду замерла, сжимая стебли в руках так крепко, что костяшки ее пальцев побелели. Казалось, лишь в этот миг, ощутив холодок листвы и хрупкость лепестков, она по-настоящему осознала весь необратимый ужас происходящего. Затем она медленно наклонилась к Пенелопе через прилавок, и ее голос превратился в сдавленный, хриплый шепот, полный невыносимой боли:

– Он умер… – выдохнула она, глядя куда-то сквозь Пенни, в пустоту. Ее дыхание сбивалось. – Он умер…

Сердце Пенни сжалось от острой, чужой жалости. Девушка была не просто расстроена – она находилась в состоянии глубокого шока, граничащего с прострацией.

Внезапно Саманта отшатнулась назад, словно испугавшись собственной откровенности. Ее маленькие заплаканные глаза, наполненные слезами, стали казаться неестественно большими и бездонными. Она еще мгновение стояла в полной тишине, и только ее губы продолжали беззвучно шевелиться. Затем, прижав букет к груди, как единственную опору, она, пошатываясь, развернулась и вышла из магазина, оставив за собой тяжелое эхо невысказанного горя.

Пенелопа, все еще под впечатлением от ее слов, машинально сделала шаг к витрине, чтобы поправить сместившуюся вазу, как вдруг дверь снова распахнулась. Саманта, видимо забыв что-то сказать или просто ослепленная слезами, резко возвращалась внутрь. Они столкнулись в самом проеме, плечом к плечу.

– Ой! – вырвалось у Пенелопы.

Удар был несильным, но Саманта выронила сумку, и ее содержимое рассыпалось по полу. В тот же момент ее локоть задел стоявшую у входа на низкой подставке стеклянную вазу с несколькими веточками ириса. Ваза, описав звенящую дугу, упала на пол. Тонкий, хрустальный звук разбитого стекла пронзил тишину магазина, и вода растеклась по деревянным половицам темным пятном.

Саманта застыла на месте, уставившись на хаос у своих ног. Затем, с дрожащими руками, она упала на колени и торопливо собрала свои вещи обратно в сумку.

– Простите… я… я не заметила, – пробормотала она, и ее голос дрогнул уже не от горя, а от новой, детской растерянности.

– Пустяки, – поспешно сказала Пенелопа, опускаясь на колени, чтобы собрать осколки. – Вы не порезались?

Но Саманта уже не слушала. Кивнув как-то отрывисто и несвязно, она снова выскочила за дверь, на этот раз не оглядываясь, будто убегая от этого звонкого, неловкого напоминания о том, что мир вокруг все еще существует и в нем можно что-то разбить.