Самое раннее описание этого уникального праздника содержалось в «Дневнике осады Орлеана». В записи от 7 мая 1429 г. здесь сообщалось, что горожане вместе с королевским войском во главе с Жанной д’Арк сразу же после взятия крепости Турель вознесли «скромную благодарность» (humbles graces) Господу за эту победу. Девятого мая того же года радость по случаю разгрома англичан вылилась в торжественные массовые процессии (solempnelles processions) со священниками во главе, прошедшие по улицам Орлеана и завершившиеся мессами в церквях[2055]. Из этого короткого пассажа невозможно понять, кому принадлежала сама идея подобного празднования, однако его религиозный характер не вызывает ни малейшего сомнения.

Несколько иначе описывал зарождающуюся традицию автор «Хроники 8 мая». Он также особо подчеркивал религиозную направленность торжеств, отмечая, что в 1429 г. они включали в себя процессию со свечами, которая обходила весь город, делая остановки около главных церквей города (Нотр-Дам-де-Сен-Поль и собора Св. Креста) и служа молебны; поминальную службу по погибшим и последующую раздачу хлеба и вина; вынос реликвий свв. Эверта и Эньяна и вознесение хвалы святым покровителям. Решение о празднике, по мнению анонимного автора, принималось епископом Орлеанским и его окружением, которым всячески способствовал граф Дюнуа, действуя по распоряжению своего сводного брата, герцога Орлеанского[2056]. Вместе с тем в тексте хроники наблюдалась некоторая путаница, поскольку чуть ранее данная инициатива приписывалась непосредственно Деве, якобы предложившей сразу после снятия осады «отправиться слушать мессу»[2057]. Здесь также сообщалось о процессиях, которые в ознаменование победы проходили в тот год и в других французских городах, поскольку взятие англичанами Орлеана означало бы гибель для всего королевства[2058]. Принять подобное решение мог только Карл VII[2059].

Так или иначе, но религиозный характер данного праздника – этой «святой и набожной процессии» (saincte et devote [procession]), как называл его автор «Хроники 8 мая»[2060], – сохранялся на протяжении всего XV в. Об этом свидетельствуют городские расчетные книги, сообщающие о разнообразных тратах, на которые шли эшевены, готовясь к торжеству. Так, в 1435 г. они оплатили изготовление свечей, которые несли в процессии; факел для мессы по погибшим, проводившейся в церкви Св. Эньяна; вино и хлеб для раздачи прихожанам после мессы. Были также оплачены услуги певчих и звонарей в соборе Св. Креста; носильщиков, на которых была возложена забота о реликвариях с мощами свв. Эверта и Мамера; проповедника (мэтра Робера Беньяра), произнесшего проповедь в ходе процессии (le sermon a ladicte procession); и, наконец, рабочих, установивших «эшафоты» (eschaffaulx) для показа мистерии[2061]. Из того же источника мы узнаем, что в 1459 г. проповедь на праздник читал доминиканец Жан Мартен, в 1473 г. – августинец Лоран де Колонь, а в 1501 г. – Антуан Дюфур, автор уже известных нам «Жизнеописаний знаменитых женщин» и исповедник Людовика XII[2062].

Во второй половине XV в. в Орлеане возникла некая инструкция по проведению праздника 8 мая. Около 1459 г. муниципалитет заказал «две книги служб, которые каждый год проходят во время процессии, [посвященной] празднику города в честь снятия осады (la feste de la ville pour la reverence de la levacion du siege)» некоему Жану де Сен-Пьеру[2063], а в городских счетах за 1483 г. упоминалось об оплате труда местного нотария Юниана Дали, который «скопировал и записал в Красную городскую книгу, где проходит служба в честь праздника города (la feste de la ville)»[2064]. Иными словами, к этому времени местные власти воспринимали торжества 8 мая как часть своей жизни – как действо, обладающее некоторыми давними и устойчивыми традициями. В таком виде, если довериться отрывочным данным, сохранившимся в каталогах архива Орлеана[2065], праздник просуществовал до середины XVI в.: в счетах за 1550–1553 гг. имелись указания на религиозную процессию, проводившуюся в честь 8 мая в эти годы. В них же впервые упоминалось и о явной связи, присутствовавшей в понимании горожан между снятием осады 1428–1429 гг. и именем Жанны д’Арк[2066]. Впрочем, в то время данная связь еще никак не прослеживалась по названию праздника – напротив, оно оставалось на протяжении многих лет крайне неустойчивым.

Изначально день 8 мая в Орлеане обозначался весьма описательно. В счетах за 1435 г. он именовался «торжественной процессией к [крепости] Турель», в 1439 г. – «праздником [в честь] снятия [осады] Турели»[2067]. Начиная примерно с 1441 г. все чаще в расчетных книгах стало встречаться название «праздник города»[2068]: мы находим его в записях 1447, 1451, 1459, 1483 гг., а также XVI в.[2069] В то же время по-прежнему использовались и описательные названия. Так, в 1449 г. торжества именовались «праздник 8 мая в память о снятии осады с Орлеана»[2070], в 1453 г. – «праздник снятия осады с Орлеана 8 мая»[2071], а в 1457 г. – «процессией, которая проходит каждый год [в честь] освобождения и снятия осады, которую учинили англичане [под стенами] этого города»[2072]. Возможно, подобные уточнения были необходимы во второй половине XV в. потому, что для местных жителей данный праздник все еще оставался новинкой и властям требовалось время от времени напоминать, по какому именно случаю намечаются торжества[2073]. Данная гипотеза косвенно подтверждается тем фактом, что уже в первой половине XVI в. в документах отсутствовали подобные уточнения: здесь использовались обозначения «праздник города» либо «праздник (процессия) 8 мая»[2074].

Сказать, как развивался праздник во второй половине XVI в., практически не представляется возможным. Тем не менее исследователи полагают, что торжества 8 мая отменили всего один раз – в 1562 г., когда Орлеан оказался захвачен войсками принца Конде в самом начале первой Религиозной войны[2075]. В остальные годы (tous les ans), вероятно, праздник проводился, на что указывал в 1583 г. Л. Триппо. Любопытно, что для автора-орлеанца главным в данном случае оказалось подчеркнуть связь между праздником 8 мая и Жанной д’Арк, в честь которой, с его точки зрения, он и устраивался[2076]. Подобная трактовка событий могла быть следствием влияния на Триппо более ранних орлеанских текстов, и прежде всего «Хроники 8 мая».

С этим же влиянием была, на мой взгляд, отчасти связана и интерпретация праздника в следующем по времени сочинении – «Истории церкви и диоцеза Орлеана», изданной в 1650 г. Написавший ее С. Гуйон, как и анонимные авторы «Хроники 8 мая», «Хроники Девы» и «Мистерии об осаде Орлеана», полагал, что день снятия осады с города изначально был связан с именем Жанны, которой местные жители и были обязаны своим освобождением[2077]. Вот почему, рассуждал он далее, «процессия 8 мая» (la Procession du huictiesme de Mai), которая каждый год проходит в Орлеане, посвящена не только Господу, защитившему город от захватчиков, но и Деве, посланной Им для этой цели[2078]. В его изложении, таким образом, праздник представал сугубо религиозной церемонией с церковными службами, выносом реликвий святых, торжественным обходом городских стен с остановками и молебнами во всех значимых местах, а также ежегодными панегириками (Oraison panegyrique) в честь Жанны[2079]. Впрочем, в описании торжеств 1650 г. присутствовали и некоторые отличия от более ранних документов: в частности, в нем упоминался военный парад, проходивший после религиозной процессии и возглавляемый специальным человеком, изображавшим саму Деву[2080].

По тексту С. Гуйона сложно судить, к какому именно времени относилось составленное им описание, были ли это впечатления очевидца, или автор основывался на более ранних сведениях. Однако можно с уверенностью утверждать, что в середине XVI в. торжества действительно уже связывались с именем Жанны д’Арк и – в какой-то степени – посвящались именно ей. Эта тенденция, как кажется, была связана не только с влиянием сочинений, созданных в Орлеане во второй половине XV – начале XVI в., но и с католическим Возрождением во Франции, активное воздействие которого на трактовку личности и деяний Девы я уже отмечала[2081]. Не случайно именно в этот период в исторических сочинениях впервые появились упоминания о Религиозных войнах, ужасы которых (les fureurs des guerres civiles) не помешали тем не менее отмечать 8 мая – праздник, придуманный в память о «бессмертной славе» Жанны и о той помощи, которую она оказала орлеанцам[2082]. Не случайно и то, что в тот же период праздник получил известность за пределами Орлеана: в 1612 г. о торжествах в честь освободительницы города упоминал П. Массон, а в 1646 г. Ф. де Мезере писал о них как об одном из очевидных свидетельств признания заслуг Девы перед французами[2083].

К тому же времени относился и первый из дошедших до нас панегириков, которые начиная с 1429 г. произносились в Орлеане в честь его спасительницы. Его автором стал отец Сено, глава местного ордена ораторианцев и один из самых известных проповедников второй половины XVII в. В речи, прочитанной в соборе Св. Креста в 1672 г., он прямо предлагал отказаться от героического дискурса в оценке личности Жанны д’Арк и от ее сравнения с античными героями. По мнению Сено, внимание следовало уделить прежде всего «сакральному образу» (une image sacrée) Девы, с его точки зрения, значительно более соответствовавшему празднику 8 мая – тому «святому триумфу» (ce sainct triomphe), которым каждый год орлеанцы чтили память своей освободительницы[2084].

Подробно анализируя деяния Жанны с этой точки зрения, первой из важнейших составляющих ее образа панегирист полагал статус истинного пророка, посланницы самого Господа, Который «укреплял и вдохновлял» девушку во всех ее начинаниях[2085]. Ссылаясь на примеры Юдифи и Иаиль, главным обоснованием выбора слабой женщины на роль спасительницы страны он полагал именно библейскую историю, которую трактовал весьма оригинально. С его точки зрения, результатом изгнания из рая Адама и Евы стало то, что соблазнивший их Змей был навечно приговорен терпеть поражение от представительниц слабого пола[2086]. «Демон всегда чувствует в слабой руке женщины сильную длань Бога, наказывающего его», – писал Сено и иллюстрировал свою мысль историей Жанны, которую Господь послал победить «мужчин, одержимых дьяволом»[2087]. Вполне обычное для XVII в. уподобление англичан-протестантов приспешникам Нечистого получало у отца Сено новое прочтение, поскольку он искренне полагал, что Дева победила своих противников не только силой оружия, но и силой своей веры, заставив их видеть в ней божество (le Dieu de ces deux nations), поверить, что лишь один Господь является «сувереном» любого королевства (le grand maistre des monarchies). Из своеобразно понятой и интерпретированной темы колдовства вырастало и уподобление Жанны святому Михаилу (un saint Michel incarné), еще одному победителю сил ада. Называя обоих своих героев «ангелами – защитниками Франции» (anges tutélaires de la France), Сено отмечал, что именно им королевство обязано «восстановлением католической религии»[2088].

Однако основное внимание автор уделил проблеме святости Девы, которая, с его точки зрения, особенно ярко проявилась во время обвинительного процесса 1431 г. и последующей казни. Уже в тюрьме, писал с восторгом панегирист, девушка приводила англичан в замешательство «сиянием святости» (l’esclat de sa sainteté). Ее смерть он прямо уподоблял Страстям Христовым и отмечал, что проклятия, которые в тот момент посылали ее палачам зрители, вполне можно рассматривать как «акт канонизации» (acte de sa canonisation). Еще более верным доказательством он полагал чудо (miracle) не тронутого огнем сердца Девы[2089]. Наконец, главным свидетельством того, что Жанна уже давно признана во Франции святой, автор считал включение ее имени в «Галликанский мартиролог» А. де Соссейя 1636 г.[2090] Если Церковь допустила подобную запись, подводил итог своим рассуждениям отец Сено, если она уверена в мученическом характере смерти французской героини, если она реабилитировала и прославляет ее, следует незамедлительно официально назвать ее святой[2091].

Несмотря на столь ясно выраженный призыв к канонизации Жанны д’Арк, впервые исходивший к тому же от представителя Церкви, нам практически ничего не известно о том, как развивалось почитание Девы в Орлеане в конце XVII – первой половине XVIII в. Нет сомнений в том, что праздник 8 мая продолжал отмечаться в это время, на что указывают, в частности, его упоминания в городских счетах[2092]. От 1718 г. сохранилась также небольшая брошюра, носившая название «Порядок [прохождения] общей процессии, которая устраивается каждый год 8 мая», свидетельствующая, что в начале XVIII в. торжества по-прежнему носили религиозный характер: день начинался с совместной молитвы и мессы в соборе Св. Креста, затем процессия покидала церковь и обходила весь город, распевая гимны (их тексты с нотами приводились в издании)[2093].

Чуть бóльшими сведениями мы располагаем о праздниках второй половины XVIII в.[2094] В это время торжества по-прежнему оставались религиозными: они начинались с молебна в соборе Св. Креста и представляли собой все ту же церковную процессию, проходившую вокруг стен города и по его центральным улицам[2095]. С 1760 по 1778 г. в торжествах принимали участие прямые потомки одного из братьев французской героини[2096], а около 1770 г. они получили новое название – «праздник Девы» или «праздник Жанны д’Арк»[2097]. Еще одно любопытное изменение произошло в 1786 г., когда герцог Орлеанский совместно с магистратами ввел обычай выбирать и выдавать замуж 8 мая одну из местных девушек. Термин rosière, которым обозначалась в документах эта счастливица, указывал на то, что девушка должна была быть не просто девственницей, но образцом добродетели[2098]. По мнению Ф. Мишо-Фрежавиль, церемония являлась не чем иным, как реакцией местных жителей на появление «Орлеанской девственницы» Вольтера[2099].

Данная гипотеза представляется вполне оправданной, если учесть общую направленность панегириков, которые произносились в этот период в честь Жанны д’Арк в Орлеане. В целом их содержание можно было бы назвать весьма однообразным[2100], если бы не одна особенность: все без исключения ораторы считали своим долгом отдельно остановиться на «преступлениях», совершенных Вольтером и всеми «философами» эпохи Просвещения против французской героини. Уже издание двух панегириков Клода де Мароля, вышедшее до официальной публикации «Орлеанской девственницы», начиналось с «Письма автора господину академику», в котором легко угадывался великий мыслитель. Мароль призывал его иметь к Деве «хотя бы частичку» того уважения, с которым он всегда отзывался о Нинон Ланкло. Он не требовал, чтобы его оппонент безоговорочно поверил в «сверхъестественный» характер миссии девушки, но сомневался, что сильное религиозное чувство и нравственные принципы можно счесть непростительным преступлением (un crime irrémissible)[2101]. Такое отношение Мароль именовал «неверием и [склонностью] к распутству»[2102]. Основными же причинами предвзятости Вольтера в отношении Девы панегирист считал незнание истории и англофильские настроения (des principes d’Albionisme et d’Anglomanie)[2103].

Ту же идею развивал в 1779 г. аббат де Гери. Он писал о настоящей моде на все английское, распространившейся во Франции и проявляющейся в обычаях и манерах, принятых в обществе, в обустройстве домов и садов и даже в художественной литературе, утратившей свою национальную легкость и ставшую чрезвычайно меланхоличной. Впрочем, полагал оратор, все это можно было бы принять и простить, если бы не то влияние, которое подобная мода оказала – при помощи некоторых «безрассудных» писателей – на религию и нравственность[2104]. В «век философов», пояснял он далее, говорить о пророчествах и чудесах Божественного Провидения возможно, только если вы не боитесь «цензуры и презрения» этих «легкомысленных и поверхностных» людей, которые видят в событиях прошлого лишь естественные причины или руку судьбы[2105].

Того же мнения придерживались и аббат Луазо, выступавший против трактовки истории как игры человеческих страстей (le jeu des passions humaines)[2106], и каноник Кола, отказывавшийся видеть в снятии осады с Орлеана политическую интригу (un stratagême politique) королевских военачальников. В основе подобной трактовки событий, отмечал он, лежит лишь «дерзкое неверие» (une audacieuse incrédulité)[2107], тогда как истинные почитатели подвига Девы опираются на свидетельства очевидцев[2108]. Однако самым главным доказательством присутствия Божественного Провидения в истории, полагал панегирист, следует считать сам праздник 8 мая, своим существованием доказывающий, что как современники Жанны, так и их потомки никогда не сомневались в чудесном характере ее военных свершений[2109]. Данные торжества, писал Матье Коссон, – это тот щит (bouclier), который оберегает память Девы от насмешек, неверия, сарказма и шуток одного «слишком известного писателя», который имел бы право на признание потомков, если бы его перо, ведомое любовью к истине и заботой об общественном благе, не изменило ему с кощунством и фанатизмом[2110].

И все же, несмотря на отмечаемую авторами панегириков давность самой традиции праздников 8 мая, их плавное течение было прервано революционными событиями. Торжества в Орлеане еще имели место в 1791 и 1792 гг., однако носили они уже светский характер[2111], а в сохранившихся документах имя Жанны д’Арк, связанное отныне исключительно с укреплением королевской власти во Франции, не упоминалось в принципе[2112]. В 1793 г., в связи с запретом на проведение каких бы то ни было процессий, праздник был отменен, а его возрождению в 1803 г. способствовало лишь личное вмешательство Наполеона[2113].

Идея первого консула превратить «праздник Девы» в национальное торжество, лишив его тем самым локального характера, была воспринята городскими властями весьма своеобразно. Безусловно, они полностью поддерживали устремления главы государства: в письме от 5 флореаля 11 года (24.04.1803) префект департамента Луары предлагал мэру Орлеана переписать вводную часть готовящейся праздничной речи, сделав упор на особом значении этого события для всей нации, каковым обладало и само снятие английской осады[2114]. Однако основной целью светских властей, как представляется, было удержать организацию торжеств в собственных руках и не допустить возвращения в их проведение былой религиозной составляющей. Борьба за право организовывать «праздник Девы» стала, таким образом, главной темой всех посвященных ему документов, начиная с 1803 г. и заканчивая серединой XIX в.

И все же основным инициатором восстановления праздника 8 мая в 1803 г. выступал Этьен-Александр Бернье, епископ Орлеанский (1762–1806), назначенный на должность самим Наполеоном. Участник восстания шуанов 1794–1800 гг., и после него не отказавшийся от своих роялистских убеждений, Бернье тем не менее оказался человеком, близким первому консулу прежде всего по своим религиозным убеждениям, выступая за политику умиротворения во французском обществе. Именно с этих позиций епископ оценивал фигуру Жанны д’Арк и ее роль в истории страны: для него Дева являлась в первую очередь символом национальной (как политической, так и религиозной) стабильности[2115].

Получив поддержку от Наполеона и министра культов Порталиса[2116], Бернье лично занялся подготовкой к празднованию дня 8 мая в Орлеане. Согласно его «Пастырскому посланию», опубликованному 28 апреля 1803 г., торжества должны были прежде всего помочь местным жителям забыть ужасы Революции и отдать должное первому консулу Франции, «восстановившему [почитание] религии» (la Religion, rétablie par ses soins)[2117]. Кратко коснувшись основных вех Столетней войны, епископ Орлеанский заявлял, что «религиозный праздник, учрежденный в этом городе в память о его освобождении Жанной д’Арк» отныне вновь будет отмечаться[2118], и подробным образом описывал программу торжеств, разработанную префектом «в согласии» с самим Бернье.

В то же время городские власти делали все возможное, чтобы превратить 8 мая 1803 г. в светский праздник, который они именовали в переписке «публичной», «гражданской» и даже «муниципальной» церемонией[2119]. По их настоянию в программу был включен военный парад, а мэр Орлеана должен был лично позаботиться об организации открытия памятника «Жанна д’Арк в бою» работы парижского скульптора Эдме Гуа-младшего[2120].

Тем не менее, как и задумывал епископ Бернье, праздник 1803 г. получился скорее религиозным по своему содержанию. Именно так описывал его Сильвен Руссо, отмечавший, что никогда ранее он не присутствовал на столь выдающейся церемонии[2121]. Торжества начались в 7 часов утра «большой мессой» (la grande Messe) в соборе Св. Креста, продолжились процессией, в которой принимал участие «весь клир города и окрестных приходов» (tout le clergé de la ville et des paroisses des environs de la ville), и закончились поздно вечером иллюминацией и фейерверками. Оратора, произносившего панегирик в честь Жанны д’Арк, в этот год назначил сам епископ, и префект признал за ним данное право[2122].

Точно так же проходил праздник и в 1804 г. Сильвен Руссо особо подчеркивал, что он проводился «в честь Орлеанской Девы» (en lhonneur de la pucelle dorleans)[2123], ее именем он назывался как в официальных документах[2124], так и в переписке местных чиновников[2125]. Подобное положение дел, когда светские и церковные власти делили между собой заботы об организации дня 8 мая, сохранялось вплоть до 1813 г.: программу торжеств мэр и епископ Орлеана разрабатывали совместно, муниципалитет отвечал за техническую сторону процесса, а епископ – за назначение очередного панегириста[2126].

К сожалению, от начала XIX в. до нас дошло всего два панегирика в честь Жанны д’Арк – 1805 и 1809 гг.[2127] Выступившие с ними аббаты Пато и Нутэн полагали, что праздник 8 мая учрежден в память о Деве[2128], «мученице за родину» (martyre de la Patrie) и «героине Орлеана» (l’héroïne d’Orléans)[2129]. Отмечая, что уже современники поклонялись ей как святой[2130], авторы утверждали, что именно по этой причине торжества в городе также носят религиозный – «святой» – характер[2131].

Ситуация, однако, резко изменилась в 1814 г., когда епископская кафедра Орлеана оказалась вакантной. Этим обстоятельством не замедлила воспользоваться городская мэрия, мгновенно взявшая в свои руки все вопросы, связанные с празднованием «дня Девы», в том числе и приглашение ораторов. В 1815 г. был изменен порядок прохождения традиционной процессии по улицам города: отныне местом сбора всех участников объявлялся не собор Св. Креста, а здание ратуши[2132]. В том же году была составлена «Записка о празднике Девы», в которой утверждался исключительно светский характер всей церемонии (une fête purement municipale)[2133]. Неизвестный автор с прискорбием сообщал, что документы, относившиеся к основанию праздника, сгорели в период Революции, и заявлял, что отныне крайне сложно найти подтверждения тому, что его проведение всегда было прерогативой именно городских властей (les prérogatives accordées au Corps de la ville). Идя на прямой обман, он утверждал, что именно они во все времена назначали панегиристов[2134], а роль епископа Орлеана в возрождении праздника в 1803–1804 гг. вообще следует считать выдумкой, поскольку в послании министра культов Порталиса 1803 г. говорилось о восстановлении праздника как светского мероприятия (comme fête vraiment civique)[2135].

Насколько можно судить, именно этот документ стал в период Реставрации (вплоть до 1830 г.) основой для организации празднеств в Орлеане. Порядок их проведения был сильно изменен: так, части военного гарнизона города (во главе которых по-прежнему шествовал человек, изображавший Жанну д’Арк) отныне проходили первыми в процессии. Только после этого парада наступала очередь для панегирика, оратора для которого назначал теперь лично мэр. Он же приглашал на праздник всех гостей, будь то гражданские, военные или церковные деятели[2136].

Изменения коснулись и содержания панегириков в честь Жанны д’Арк. И если у Жозефа Берне в 1817 г. главная героиня по-прежнему представала святой[2137], сравнимой в ее мученичестве с самим Иисусом Христом[2138], а светский элемент сводился к похвалам в адрес муниципалитета[2139], то начиная с 1818 г. агиографический дискурс, до того времени присущий всем без исключения панегирикам, начал постепенно заменяться на героический. В речи аббата Менара, произнесенной в этом году, не было уже ни единого намека на святость Жанны или на ее близость Спасителю, и даже сам день 8 мая не назывался «праздником Девы», зато – как и у Берне – заключение было посвящено магистратам города и их роли в поддержании традиций[2140]. Обращение к этой теме стало неотъемлемой частью всех орлеанских панегириков 1817–1830 гг.: комплименты в адрес светских властей содержались в текстах Д. Фресину 1819 г., Ж.-Ф.-Г. Фётрие 1821 и 1823 гг., аббата Лонгена 1825 г., Ш.-Ж. Жиро 1826 г. и Ф.-Ж. Ле Куртье 1830 г.[2141] Единственными исключениями из нового правила стали речи Гаспара Дегерри 1828 г. и Э. Мориссе 1829 г., однако и эти авторы именовали свою героиню «одним из выдающихся героев, каким только может похвастаться Франция», «одним из видных капитанов» и даже «рыцарем»[2142].

Впрочем, подобным образом описывали Жанну в это время практически все панегиристы. Так, Ж.-Ф.-Г. Фётрие использовал определение «героическая Дева» (Vierge héroïque), а Ж.-Ф. Ле Куртье – «бесстрашная амазонка» (intrépide Amazone)[2143]. Жиро называл девушку «честной и храброй героиней» (héroïne sincère et vaillante) и писал, что Церковь чтит ее за «мудрость и мужество» (sa sagesse et ses vertus)[2144]. Тема возможной святости сменилась рассуждениями о «политических и моральных истинах» (les Vérités politiques et morales), которые проповедовала Жанна, о ее любви к родине (любви, оказывавшейся значительно важнее ее веры), которая и привела ее в результате к «героической гибели» (une mort héroïque)[2145]. Единственной, пожалуй, темой, на которую панегиристы позволяли себе рассуждать более или менее свободно, была библейская история – примеры вмешательства Господа в судьбу народа Израиля должны были подсказать внимательным слушателям и читателям, насколько близкой к ним оказывался случай Девы: с этих пересказов начинался практически каждый из сохранившихся текстов[2146].

Июльская революция 1830 г., положившая конец правлению старшей ветви династии Бурбонов, еще больше усилила светский элемент в праздновании дня 8 мая в Орлеане. В 1831–1839 гг. здесь не проводились вообще никакие религиозные процессии и не читались панегирики в честь французской героини. Хотя само название «праздник Девы» сохранилось, единственным напоминанием о Жанне стало торжественное ношение по улицам города ее бюста во время военного парада (le buste de Jeanne d’Arc, entouré de la Garde nationale), который предварялся и завершался артиллерийским салютом[2147]. Только в 1840 г., в соответствии с «пожеланием министра внутренних дел»[2148], орлеанское общество постепенно начало возвращаться к старым традициям празднования 8 мая, существовавшим до 1816 г.: теперь программа торжеств вновь обсуждалась мэром и епископом, военный салют оказался заменен на колокольный звон, местом встречи участников процессии вместо ратуши опять стал собор Св. Креста, а сама она начиналась только после церковной службы, и в ней больше не участвовал бюст Жанны д’Арк[2149]. С 1842 г. назначение очередного оратора осуществлялось мэром «с согласия» епископа[2150], а единственный сохранившийся от этого времени текст панегирика – речь аббата Л.-Э. Пи 1844 г. – свидетельствует, что героический дискурс в описании подвигов Девы вновь сменился на агиографический[2151]: в тексте снова зазвучала тема роли Божественного Провидения в жизни людей, практически исчезли завуалированные аналогии из библейской истории, а центральное место (в полном соответствии с христологической направленностью французского католицизма первой половины XIX в.) заняло сравнение главной героини со Спасителем[2152].

И все же, по мнению исследователей, религиозная составляющая в праздниках 8 мая вплоть до конца 40-х гг. XIX в. была сведена к минимуму[2153]. Немало тому поспособствовали настроения в обществе, вылившиеся в 1848 г. в очередную революцию. Авторы публикаций в местной орлеанской прессе прямо указывали на виновность Церкви в гибели Жанны д’Арк, что, с их точки зрения, лишало прелатов права читать панегирики в честь национальной героини[2154]. Клирики, по мнению светских журналистов, превратили праздник 8 мая в «церковный променад» (une promenade religieuse)[2155], в «простую религиозную процессию» (une simple procession religieuse), которой отныне не было места в Орлеане: ее должен был заменить «национальный праздник» с военным парадом и народными гуляниями – «праздник Жанны д’Арк и Республики» (la fête de Jeanne d’Arc et de la République)[2156].

Казалось бы, уже ничто не могло повлиять на сложившуюся ситуацию. Однако в 1849 г. она начала меняться радикально, и эти изменения были связаны исключительно с «личным» фактором – с назначением на епископскую кафедру Орлеана одного из самых известных церковных и политических деятелей эпохи, монсеньора Феликса Дюпанлу.