Феликс Дюпанлу (1802–1878), которого современники называли вторым Боссюэ, действительно являлся одним из наиболее активных политических деятелей Франции второй половины XIX в. (см. ил. 27). Он принадлежал к либеральному крылу католической церкви, что на протяжении практически всей его карьеры весьма осложняло ему отношения с папским престолом, а также с французскими ультрамонтанами[2157]. Дюпанлу далеко не сразу согласился занять кафедру в Орлеане и пошел на это, если верить его личным дневниковым записям, исключительно потому, что город располагался в непосредственной близости от Парижа, что позволяло прелату постоянно находиться в центре столичных событий[2158].

Исследователи расходятся во мнениях, в какой именно момент своей жизни Ф. Дюпанлу заинтересовался историей французской героини. Единственное, что не подлежит сомнению: епископ прекрасно знал работу Г. Гёрреса и в своем первом панегирике в честь Жанны, прочитанном в 1855 г., опирался исключительно на сведения, собранные немецким историком. Впрочем, Дюпанлу был лично знаком с автором, с которым встречался в 1842 г. в Риме. Возможно, уже в это время он заинтересовался личностью Девы[2159].

Так или иначе, но с появлением нового епископа в Орлеане начался совершенно новый этап в истории почитания Жанны д’Арк. Епископ был, без преувеличения, единственным французским прелатом, который высказывался против сближения Церкви и государства, и его личные отношения с Наполеоном III всегда оставались крайне напряженными[2160]. Как следствие, его забота о возрождении религиозного почитания Девы имела своей целью полное присвоение памяти о ней католической церковью.

Прежде всего это нашло отражение в изменении порядка отмечания дня 8 мая: из сугубо гражданского, каким он постепенно становился на протяжении 20–40-х гг. XIX в., он вновь начал превращаться в церковный праздник. Если при предшественнике Дюпанлу, епископе Жан-Жаке Файе (1842–1849), клир прекратил участвовать в торжественных процессиях, традиционно проходивших в этот день по улицам города, и ограничивался лишь мессой в соборе Св. Креста, то уже в 1850 г. данная традиция возобновилась. Все приглашенные на праздник гости собирались с утра на «религиозную церемонию» (la cérémonie religieuse), где выступал панегирист, назначенный «с согласия епископа» (agréé par M. l’Evêque), и уже из собора выходили на процессию[2161]. В 1852 г. в письме мэру Орлеана Дюпанлу уже прямо называл праздник 8 мая «религиозным»[2162] и отмечал, насколько он счастлив узнать, что «отныне по желанию верующих религиозные процессии и церемонии будут проходить и на улицах города»[2163]. В письме также давалось понять, что назначение панегиристов епископ рассматривает как собственную прерогативу[2164]. В том же году в местной периодической печати стали распространяться слухи о том, что Дюпанлу готовится «в следующем году» устроить небывалые религиозные торжества в честь дня Жанны д’Арк – такие, «как были раньше»[2165].

Тем не менее настоящий праздник епископу удалось организовать только в 1855 г., и, судя по сохранившимся архивным материалам, он действительно был проведен с размахом. К его началу приурочили издание специальной брошюры, в которой излагалась история возникновения «дня Девы», а также приводилась примерная программа готовящихся четырехдневных торжеств. В них, в частности, входили открытие конной статуи Жанны д’Арк[2166], концерт, банкет и бал[2167]. Религиозная процессия должна была включать в себя «историческую кавалькаду», в которой впервые за многие годы приняли участие потомки Пьера д’Арка, родного брата французской героини. Барон де Гокур, потомок Рауля де Гокура, капитана Шинона и бальи Орлеана, также обещал присутствовать на празднике и прислал для его проведения знамя своего предка[2168]. Панегирик в этот год читал сам монсеньор Дюпанлу, и его текст сразу же опубликовала местная газета Le Moniteur du Loiret[2169]. Неизвестный автор, описывая свои впечатления, сообщал, что слушателям «следовало быть сделанными из мрамора», чтобы их не проняли слова Дюпанлу (il faut être de marbre pour ne pas être touché)[2170].

И все же речь епископа, хотя он и придерживался сугубо агиографического дискурса, не носила сколько-нибудь революционного характера. Как и в панегирике его предшественника, упоминавшегося выше известного католического историка Э. Бартелеми де Борегара, приглашенного в Орлеан в 1850 и 1853 гг.[2171], единственным действительно религиозным сюжетом для Дюпанлу стало уподобление Жанны Иисусу Христу. Бартелеми настаивал на подобном сходстве, исходя прежде всего из обстоятельств смерти обоих героев (девушка была предана, продана и осуждена точно так же, как Спаситель)[2172], и епископ Орлеана развивал тот же сюжет. Он напоминал слушателям, что «Каиаф и Иуд хватает во все времена», и называл гибель Жанны на костре ее «триумфом» (gloire) и ее Голгофой (Calvaire)[2173]. Тем не менее, в отличие от Бартелеми[2174], он нигде в тексте не обращался прямо к теме возможной святости Девы.

Содержание речи Дюпанлу, таким образом, полностью противоречило ее трактовке в современной историографии как текста, в котором впервые прозвучала идея святости Жанны д’Арк «в каноническом смысле этого слова»[2175]. С желанием епископа Орлеанского видеть в своей героине святую и с широчайшей известностью, которую получил данный текст во Франции, связывается, в частности, первое официальное прошение о канонизации Девы, которое императору Наполеону III направил в ноябре 1855 г. П.-Ж.-Н. Бёре, кюре Сормонна (Арденны). Кратко останавливаясь на основных этапах пути своей героини и особо выделяя среди них ее мученическую смерть (martyre), он писал о том, что отсутствие у Жанны наград за ее свершения при жизни отнюдь не означает, что она не получила их от Господа[2176]. Ее «святая жизнь» (une vie si sainte) создавала, с точки зрения Бёре, все необходимые условия для того, чтобы просить папский престол о начале канонизационного процесса в отношении Девы[2177].

Несмотря на то что перечисленные в письме условия канонизации (Божественный характер миссии Жанны, ее верность христианским добродетелям, совершенные ею чудеса, исполнившиеся пророчества, а также принятое ею мученичество) полностью соответствовали разработанной в начале XVIII в. официальной процедуре[2178], призыв провинциального священника – и это обстоятельство современные исследователи никак не комментируют – остался без ответа. С моей точки зрения, связано это было прежде всего с тем, что в Орлеане – единственном месте, где действительно хорошо помнили и активно почитали Жанну д’Арк, – данная идея на тот момент еще не рассматривалась. И подтверждением тому является содержание панегириков, которые произносились здесь после 1855 г. и авторов которых выбирал сам монсеньор Дюпанлу. Безусловно, они уделяли внимание религиозной составляющей в образе Девы, заявляя, что все в ней «было посвящено Богу»[2179]. Они также подробно останавливались на ее сравнении с Христом, особо акцентируя тему мученичества (т. е. плена, суда и казни девушки)[2180]. И тем не менее проблема святости не являлась главной в этих панегириках: их авторы редко использовали данное понятие, и его конкретное содержание (основания для официального признания их героини истинной святой) никак не разрабатывалось[2181].

Перелом, насколько можно судить, наступил лишь в 1859 г., когда произносить очередную речь в честь Жанны д’Арк Дюпанлу пригласил Луи Шевойона, самого же епископа Орлеанского не было в тот год на торжествах 8 мая[2182]. Сложно сказать, насколько данное обстоятельство повлияло на содержание прочитанного панегирика, однако именно в нем – после традиционных рассуждений о посланнице Свыше (inspirée de Dieu) и сравнений с Иисусом Христом (которому на этот раз Жанна уподоблялась не только в смерти, но и в своих деяниях)[2183] – довольно неожиданно следовали вопросы, обращенные к собравшимся в соборе Св. Креста представителям клира. Шевойон желал знать, с какой целью каждый год в Орлеане отмечают праздник 8 мая и славят культ Девы и собираются ли местные церковные власти сделать ее своей официальной святой[2184]. На данный момент, отмечал он, никто не предпринял необходимых шагов, и произойдет ли это в будущем, покрыто завесой тайны, знает которую лишь Господь. Но ничто не может помешать надеяться (exprimer une espérance) на такой исход дела.

Как представляется, именно речь Шевойона 1859 г. могла положить начало тому длительному процессу, который в результате привел к официальной канонизации Жанны д’Арк. Тема ее святости (sainteté de Jeanne d’Arc) постепенно превращалась в одну из основных в панегириках, произносившихся в Орлеане в 1860-х гг.: ее поднимали Шарль-Эмиль Фреппель в 1860 г., Анри Перрейв в 1862 г., Александр Тома в 1864 г.[2185] Эти же ораторы начали разрабатывать и иные, совершенно новые для орлеанских панегириков XIX в. сюжеты. Прежде всего они полагали недопустимым обвинять католическую церковь в гибели девушки, поскольку руанские судьи не могли выдавать себя за ее представителей: единственным, кто имел на это право, являлся папа римский, которому, тем не менее, не были переданы материалы следствия[2186]. Таким образом, обвинительный процесс 1431 г. не рассматривался панегиристами как законный, в отличие от процесса по реабилитации 1455–1456 гг., результаты которого были подтверждены официальной буллой[2187]. Интересное развитие получила и тема предательства, якобы совершенного в отношении Жанны ближайшим окружением Карла VII: ораторы считали подобную постановку вопроса неправомерной, поскольку декларируемая ими святость Девы предполагала неизбежность мученичества, которое она претерпела[2188]. Иными словами, как и в случае Иисуса Христа, речь шла о предрешенной Свыше судьбе, повлиять на которую простым людям было не дано: терновый венец, ожидавший Жанну в конце земного пути, не был «вознаграждением» за ее труды, он означал продолжение ее миссии, но уже на небе[2189].

Своеобразный итог размышлениям панегиристов 1860-х гг. подводил текст Ш.-Э. Фреппеля, в 1867 г. повторно приглашенного выступать в Орлеане. Напомнив собравшимся, что свою речь в 1860 г. он завершил выражением надежды на скорейшую канонизацию французской героини, оратор заявлял, что теперь время для нее пришло. Конечно, рассуждал он далее, этот вопрос является «деликатным», но если решить его может только Церковь, ничто не мешает любому человеку его задавать[2190]. Данной теме Фреппель и посвятил свой панегирик, отмечая, что рассмотрение интересующей его проблемы облегчается наличием «бессмертного труда» папы Бенедикта XIV, посвященного принципам канонизации святых (immortel ouvrage sur la canonisation des saints), – того самого сочинения, на которое в 1855 г. в обращении к Наполеону III опирался аббат Бёре.

Ссылками на Бенедикта XIV оперировал и Фреппель, рассуждая о святости всей жизни его героини (о ее исключительной набожности, смирении, невинности и целомудрии, а также о понимаемой как отдельная христианская добродетель сверхъестественной любви к родине)[2191]. Эта святость, по мнению автора, естественно, оказывалась наиболее заметна в конце земного пути Жанны – на суде и в момент казни, хотя при их описании Фреппель, в отличие от большинства своих предшественников, воздерживался от прямого уподобления девушки Христу[2192]. Вместо этого он – в соответствии с принципами канонизационного процесса – обращал внимание на чудеса, которые сотворила Дева, и писал, что о них нет смысла подробно говорить, ибо «вся ее жизнь была одним продолжающимся чудом» (un miracle permanent). Все ее предсказания (révélations) исполнились[2193], а потому обвинение в неподчинении воинствующей Церкви не имело под собой никаких оснований, поскольку истинный пророк не обязан подчиняться священникам[2194]. Безусловно, прежде девушке требовалось доказать свой Божественный статус, но, писал далее Фреппель, discretio spirituum в отношении Жанны уже было к тому времени проведено в Пуатье, а потому, согласно этой доктрине, она сама могла оценивать характер своих откровений[2195]. Таким образом, автор приходил к однозначному выводу о наличии всех необходимых для канонизации Девы условий и обращался к епископу Дюпанлу с призывом незамедлительно просить у папского престола разрешения на начало данного процесса[2196].

Впрочем, следующий шаг в этой истории был сделан отнюдь не епископом Орлеанским и даже не представителем Французской церкви. Решающую роль суждено было сыграть историку – Анри Валлону (1812–1904), бывшему не только ученым, но и влиятельнейшим политическим деятелем, автором Конституции Франции 1875 г., членом Парламента, а затем несменяемым сенатором, министром образования и культов.

Будучи представителем католического направления французской историографии XIX в., Валлон тем не менее признавал, насколько значимой для науки оказалась публикация источников об Орлеанской Деве, предпринятая Ж. Кишра. В своей «Жанне д’Арк», первое издание которой вышло в 1860 г., историк прямо писал о том, что знаменитый пятитомник придал «новый импульс» (une impulsion nouvelle) исследованиям по истории французской героини[2197]. И все же он полагал, что эти документы позволяют рассматривать Деву не как порождение «народного духа», но прежде всего как истинное «чудо»[2198]. Вот почему основное внимание Валлон уделял материалам процесса по реабилитации 1455–1456 гг.: уже сам факт того, что они сохранились, являлся для него свидетельством Божественного вмешательства в историю. Именно в них, с его точки зрения, проявлялась «двойственность» Жанны, ее воинственность, но вместе с тем – практически «монашеский» образ жизни (la ferveur d’une nonne), в полной мере демонстрирующий ее полнейшее подчинение Церкви и безусловную святость[2199].

Эти качества Валлон почитал главными отличительными свойствами своей героини, «примера набожности» (un modèle de piété) как для ее современников, так и для всех последующих поколений. Она не являлась мистиком, поскольку ее откровения не были ни иллюзиями, ни суевериями[2200]. Ее стремление помочь своей стране нельзя было объяснить одной лишь любовью к родине, ибо в таком случае «спаситель» мог прийти из любого уголка Франции[2201]. Божественный характер миссии Жанны, по мнению автора, был напрямую связан с тем, что она являлась невинной и святой (chaste et sainte) с самого детства: весь образ жизни ее был таков, что Господь просто не мог не остановить на ней свой выбор и оказывал ей постоянную поддержку[2202]. Именно в рамках этой, совершенно новой для французской историографии парадигмы, когда святость Жанны д’Арк уже не подразумевалась, но проговаривалось эксплицитно, и строил свое повествование А. Валлон. Для него все этапы жизни его героини были не доказательством, а подтверждением ее статуса: узнавание Робера де Бодрикура в Вокулёре, чудесное путешествие в Шинон[2203] и даже личное отношение к девушке ее спутников, которых от посягательств на ее целомудрие удерживал не столько ее мужской костюм, сколько уже тогда чувствовавшаяся в ней святость[2204].

С той же точки зрения Валлон рассматривал и discretio spirituum, проведенное в Шиноне и Пуатье. Как и его коллеги-католики первой половины XIX в., он обращал внимание на многоэтапность данной процедуры, которая включала в себя расспросы спутников Жанны, встречу с дофином и допросы ее самой[2205]. Он также – впервые с середины XV в. – поднимал вопрос о короне, якобы принесенной ангелом Карлу[2206]. Впрочем, он рассматривал эту историю скорее как сознательный обман (une allégorie fort transparente) со стороны девушки, не желавшей указывать судьям на истинный знак своей избранности, и отмечал, что в действительности discretio оставалось незавершенным вплоть до победы французских войск под Орлеаном[2207]: снятие осады с города заставило поверить в Жанну не только простой народ, но даже теологов и, в частности, Жана Жерсона, посвятившего данному вопросу специальный трактат[2208].

Весьма специфически рассматривался у Валлона и вопрос о возможном предательстве, совершенном в отношении Девы Карлом VII и его приближенными. Для историка данная проблема заключалась не в том, закончилась ли миссия Жанны коронацией в Реймсе и кто именно не позволил ей оставить военную карьеру[2209]. Значительно важнее было представить пленение, суд и казнь девушки совершенно отдельным периодом ее жизни. Как и историки-католики, как и авторы орлеанских панегириков первой половины XIX в., Валлон – в полном соответствии с христоцентрической религией данного периода – настаивал на том, что гибель Жанны ни в коем случае нельзя рассматривать как свидетельство ее провала в качестве пророка[2210]. Напротив, обвинительный процесс 1431 г. стал еще одним (причем лучшим, нежели процесс по реабилитации) доказательством святости ее дела и ее личной святости[2211]. Сравнимая с гибелью Христа, мученическая смерть девушки (son martyre) привела ее к вратам рая, что и было ей предсказано чуть ранее[2212]. Ее останки были выброшены по приказу англичан в Сену потому, что должны были стать реликвиями, ибо все современники Жанны как при ее жизни, так и после ее смерти почитали ее как истинную святую[2213].

Именно поэтому, полагал Валлон, реабилитация их героини французам была практически не нужна. Однако она оказалась полезной для самой Церкви, которая не только оправдала Жанну, но и поняла, что имеет дело со святой, пусть даже и не признала это официально[2214]. Впрочем, процесс 1455–1456 гг., по мнению историка, который повторял в данном случае выкладки Ле Брюн де Шарметта, и не мог стать канонизационным, учитывая сложные отношения между Англией и Францией в тот период. Тем не менее учрежденный епископом и отмечающийся каждый год в Орлеане праздник «святой Девы» являлся лучшим доказательством наличия во Франции культа Жанны д’Арк[2215]. Именно поэтому, рассуждал Валлон, для незамедлительной канонизации девушки, которая «при жизни была святой, а в смерти – мученицей» (par sa vie, une sainte, et par sa mort, une martyre), уже существуют все необходимые предпосылки, и главная из них – материалы слушаний 1431 и 1455–1456 гг.[2216] Эти последние можно было, с его точки зрения, рассматривать как основу для организации так называемого ординарного процесса канонизации (procès de l’ordinaire), представляющего собой сбор предварительной информации и опрос свидетелей.

Данный вопрос Валлон поднял в переписке с епископом Орлеанским. В письме от 15 августа 1867 г., ссылаясь на панегирик Дюпанлу 1855 г., он заявлял, что представителям Церкви будет достаточно лишь внимательно проанализировать эти документы, дабы прийти к однозначному выводу о святости французской героини. Не менее существенным представлялось историку и то, насколько подобная канонизация укрепит позиции самой Церкви, которую «все еще продолжают обвинять в том, что она ее (Жанну. – О.Т.) приговорила к смерти»[2217]. Дюпанлу принял предложение А. Валлона близко к сердцу. В ответном письме он сообщал, что именно тему святости Девы он собирается сделать центральной в панегирике, который произнесет 8 мая 1868 г. Он также просил именитого историка кратко указать ему те основные моменты жизни французской героини, которые, с его точки зрения, наглядно демонстрировали бы ее святость в «каноническом смысле [слова]». В ответ Валлон перечислил следующие составляющие образа святой Жанны: ее исключительную набожность, имевшиеся у нее видения и откровения, чудо с ожившим ребенком в Ланьи, а также собственно традицию почитания девушки простым народом на протяжении веков[2218].

Тем не менее, советами историка монсеньору Дюпанлу воспользоваться не удалось: в связи с визитом императора Наполеона III в Орлеан все политические выступления и процессии весной 1868 г. были запрещены[2219]. Как следствие, панегирик Жанне, который в этот год читал аббат Луи Боннар, был посвящен традиционной теме роли Девы в освобождении города от англичан и не содержал ни малейших намеков на ее возможную святость[2220].

Свое собственное выступление епископ Дюпанлу перенес на следующий, 1869 год. При подготовке панегирика, главной темой которого на сей раз действительно стала святость Жанны, он не ограничился информацией, полученной от А. Валлона, но прибег к самому лучшему источнику – пятитомному изданию Ж. Кишра. В конце февраля или в начале марта 1869 г. он написал знаменитому шартисту личное письмо, в котором просил указать, где именно он мог бы ознакомиться с откликами на деяния Жанны пап Пия II и Каликста III[2221]. Кишра не замедлил ответить. Он сообщил епископу, что оба интересующих его текста действительно были им опубликованы, однако они ни в коем случае не носят апологетического характера: «достойные всяческого уважения» заметки Пия II были созданы им «не в качестве папы, но в качестве историка» и опубликованы только в конце XVI в., а булла Каликста III всего лишь подтверждала реабилитацию Жанны д’Арк после «лживого обвинения» (fausse accusation) ее в ереси. Тем не менее он предлагал прелату лично ознакомиться с ними в его издании (mon édition des procès)[2222]. Как следует из панегирика 1869 г., прочитанного Дюпанлу перед многочисленными гостями, среди которых были 13 прелатов Французской церкви[2223], он последовал совету Кишра: практически каждая фраза его текста сопровождалась отсылками к источникам XV в. – не только к сообщениям Пия II и Каликста III, но прежде всего к показаниям самой Жанны 1431 г. и рассказам свидетелей 1455–1556 гг.

В отличие от панегирика 1855 г., в новой речи епископа Орлеанского святость главной героини (la sainteté dans sa vie et dans sa mort) объявлялась непреложным фактом. Автор допускал, что подобная характеристика может удивить некоторых из присутствующих, но полагал, что после ознакомления с его доводами они уверуют так же, как и он[2224]. Более того, он, как и некоторые его предшественники-панегиристы, выражал надежду, что и Церковь придет однажды к такому же выводу[2225]. Если ранее, продолжал Дюпанлу, он видел в Жанне боговдохновенную деву, героиню и мученицу, то теперь собирался доказать, что она, вне всякого сомнения, была святой[2226]. Ссылаясь на А. Валлона, он отмечал, что материалы обвинительного и оправдательного процессов представляют прекрасную основу для будущей канонизации. Прежде всего они демонстрировали, с его точки зрения, что святой образ жизни был присущ Жанне с самого детства (cette sainte enfant), о чем свидетельствовала ее исключительная – «активная и действенная» – набожность (une piété active et pratique), включавшая не только желание постоянно молиться и исповедоваться, но и исполнение тяжелой работы, раздачу милостыни, посещение больных и паломничества[2227]. В еще большей степени святость девушки проявилась на полях сражений, ибо смелость и достоинство, которые были ей присущи, подчинение всех принятых ею решений воле Бога, а также ее набожность, которую она с успехом смогла передать окружавшим ее солдатам, являлись теми «христианскими добродетелями» (vertus chrétiennes), без которых немыслим образ истинного святого[2228].

Основное же внимание Дюпанлу уделил третьему этапу в жизни Жанны д’Арк – ее «чаше страстей» (la calice de sa passion). Только французская героиня могла сравниться в смерти с Иисусом Христом, отмечал епископ Орлеана, ибо все остальные святые умерли самым обычным образом[2229]. Только у нее были свои Каиафа, Пилат и Ирод, и в этом мученичестве ее святость проявилась лучше всего[2230]. Ее гибель на костре стала таким же триумфом, как и смерть Спасителя[2231], а преждевременная и страшная кончина ее судей приравнивалась им к самоубийству Иуды[2232].

Несмотря на то что из всех составляющих образа истинного святого Дюпанлу подробно остановился лишь на первой (святость жизни) и не рассматривал вопрос о христианских добродетелях своей героини и о ее чудесах, как того требовали правила Бенедикта XIV, его панегирик получил огромный резонанс как во Франции, где он был опубликован во всех основных католических журналах, так и за ее пределами: в том же 1869 году его переводы вышли в Англии и Германии. Главным, однако, итогом стало официальное обращение к папе Пию IX (1846–1878), подписанное двенадцатью французскими кардиналами, архиепископами и епископами, в котором предлагалось начать процесс беатификации Жанны д’Арк – первый этап канонизационного процесса[2233]. К этому документу прилагалось личное послание епископа Орлеанского с подробным объяснением мотивов, побудивших его предпринять подобный шаг. Отмечая, что сама идея беатификации Девы не является новой, в чем смогли убедиться прелаты, собравшиеся на последние торжества по случаю 8 мая[2234], он писал, что решение о начале процесса будет положительно воспринято во Франции и станет весьма «уместным» и «достойным» для самой католической церкви[2235].

Тем не менее в ответном письме секретарь Конгрегации обрядов сообщал монсеньору Дюпанлу, что представленных в Рим документов оказалось недостаточно для того, чтобы начать официальную канонизацию[2236]. Как и полагалось в таких случаях, необходимо было прежде всего провести ординарный процесс, т. е. собрать свидетельские показания о репутации Девы (fama sanctitatis), приложить к ним «источники» (материалы обвинительного и оправдательного процессов) и отправить эти бумаги на повторное рассмотрение в Рим[2237].

Начавшаяся в 1870 г. Франко-прусская война привела, однако, к вынужденному перерыву в переговорах с папским престолом. Не отмечался в это время и праздник Девы в Орлеане, хотя политические события (и в частности, потеря Францией Эльзаса и Лотарингии) лишь подогрели интерес общества к фигуре Жанны д’Арк[2238]. В каждом новом панегирике, который произносился в последующие годы 8 мая, тема ожидаемой канонизации звучала все громче. Приглашенные ораторы считали своим долгом прежде всего сослаться на речь Дюпанлу 1869 г. как на своеобразный рубеж в истории почитания французской героини. Если до этого времени, отмечал в 1872 г. А. Перро, можно было говорить о мученичестве Жанны, то теперь наступил новый этап – восхваления ее как святой[2239]. Епископ Орлеанский, писал в 1873 г. Ж. Леманн, создал образ, достойный канонизации, – памятник, к которому нечего добавить, и можно лишь со дня на день ожидать, когда Святой престол признает ее блаженной[2240].

В 1874 г. власти Орлеана наконец смогли вернуться к идее официальной канонизации своей героини и приступить к организации ординарного процесса. Перед монсеньором Дюпанлу стояла весьма непростая задача, и главная сложность заключалась в том, что он желал канонизировать светскую святую – человека, при жизни не принадлежавшего к Церкви. Каноническое право предусматривало для подобных случаев три различные процедуры. Если имелась возможность доказать, что культ предполагаемого святого существовал с незапамятных времен, для подтверждения его статуса достаточно было простой беатификации. Этот вариант, однако, не устраивал епископа Орлеанского, поскольку о многовековом, пусть даже местном, но непрерывном религиозном почитании Жанны д’Арк во Франции не сохранилось достаточного количества достоверных данных. Вторым способом было признание Девы мученицей, что, однако, упиралось в необходимость созыва сугубо церковного трибунала и, как следствие, нового обращения в Рим. Наконец, третьим вариантом являлся собственно канонизационный процесс, организация которого требовала больших усилий и занимала много времени, но который возможно было начать на месте, не обращаясь за помощью к папскому престолу[2241]. Сложность в данном случае заключалась лишь в том, что подобная процедура предполагала опрос свидетелей, которые подтвердили бы «святость жизни», героический характер добродетелей и наличие исполнившихся чудес у человека, претендующего на официальный статус святого, а также отсутствие его культа, как местного, так и национального (соблюдение принципа non cultu)[2242].

В том, что касается Жанны д’Арк, данное условие оказывалось трудновыполнимым: современники девушки давно умерли, а доказать полное отсутствие ее почитания во Франции на протяжении 400 лет было почти невозможно. Отдельную проблему представляла собой организационная сторона процесса. Согласно каноническому праву, сам епископ, являясь официальным главой церковного трибунала, не мог проводить слушания по такого рода делам. Он также не мог вмешиваться в ход расследования и выступать свидетелем. Необходимо было, таким образом, назначить адвокатов веры (postulatores), которые бы опрашивали свидетелей и вели записи. Они же затем должны были свести материалы слушаний воедино, сделать с них чистовую копию, заверить ее печатью епископа и отправить в Конгрегацию обрядов с сопроводительным письмом этого последнего[2243].

Весной 1874 г. городские и церковные власти Орлеана начали подготовку к процессу. От мэрии города адвокатом веры был избран А. Коллен, генеральный инспектор мостов и дамб, бывший советник муниципалитета[2244]. Местный капитул на экстренном заседании (un séance extraordinaire) 24 мая 1874 г. делегировал для тех же целей своего генерального викария Ф.-Э. Денуайе, отметив попутно, что почитание Жанны д’Арк в Орлеане достигло таких высот, что «многие поддерживают» идею ее канонизации, поскольку для этого имеются все необходимые условия[2245]. Обе кандидатуры защитников были одобрены епископом Дюпанлу, который, отчасти в нарушение канонического законодательства, контролировал весь ход слушаний[2246]. В то же самое время был составлен список предполагаемых судей, заседателей, писцов и, главное, свидетелей на процессе.

Для их опроса А. Коллен и Ф.-Э. Денуайе издали специальную инструкцию, включавшую 30 статей и охватывавшую все стороны жизни Жанны д’Арк[2247]. Монсеньор Дюпанлу также принял активное участие в редактировании списка вопросов для будущих свидетелей: по его предложению были добавлены два последних пункта, посвященные вере девушки в собственную миссию и ее добродетелям, проявившимся в ходе допросов в Шиноне и Пуатье[2248]. Впрочем, в инструкцию входил не только перечень статей, ответы на которые обязаны были знать участники процесса. А. Коллен и Ф.-Э. Денуайе позаботились и об источниках информации для этих последних: к каждому вопросу прилагалась своего рода «шпаргалка», указывавшая, в каких именно изданиях можно найти те или иные сведения (см. ил. 28). Лидирующее место среди них занимали материалы обвинительного и оправдательного процессов, опубликованные Ж. Кишра. В том же пятитомнике будущим свидетелям предлагалось ознакомиться с хрониками XV в. (прежде всего с сочинениями Персеваля де Каньи, Жана Шартье и Тома Базена) и с трудами теологов, посвященными Жанне д’Арк. Не менее важными адвокаты веры сочли упоминавшиеся выше работы С. Гуйона и К. де Л’Аверди, а из современных историков выделили труды Лангле Дюфренуа и А. Мартена.

Чтение всей этой литературы, по мнению А. Коллена и Ф.-Э. Денуайе, должно было не просто облегчить выступление свидетелей в суде, но настроить их на дачу совершенно определенных показаний. Заранее составленные и разосланные заинтересованным лицам вопросы практически не предусматривали рассуждений на тему возможной святости Жанны д’Арк: в их формулировку изначально были заложены готовые ответы. В особенности это касалось статей 5–23, посвященных подробному рассмотрению всех христианских добродетелей, присущих французской героине (ее любви и преданности Господу, покорности Его воле, ее дара откровений и пророчеств, простоты и невинности, презрения к материальным благам, великодушия, веры и благоразумия, справедливости и силы духа, терпения и целомудрия, смирения и мягкости характера, послушания)[2249]. Задачей свидетелей, таким образом, становилось лишь подтверждение (с возможной опорой на источники) их наличия в жизни героини. Единственными вопросами, на которые предполагалось получить более или менее развернутые ответы, были статьи, посвященные описанию чудес, якобы совершенных Жанной (ст. 24); отношению к ней как к святой при жизни (ст. 25); ее почитанию после смерти (ст. 26), а также ее добродетелям, проявившимся во время допросов в Шиноне и Пуатье (ст. 30).

И все же далеко не все из одиннадцати привлеченных к следствию свидетелей готовы были занять соглашательскую позицию[2250]. Безусловно, в показаниях А. Валлона, самого именитого и важного свидетеля на процессе 1874–1875 гг., Жанна д’Арк представала в том же каноническом образе святой, какой был запечатлен на страницах его труда[2251]. Историк признавал героическими (т. е. присущими ей в высшей степени) все христианские добродетели Девы. Он сообщал, что ее репутация святой подтверждалась не только показаниями на процессе по ее реабилитации, но самим содержанием обвинений, которые были ей предъявлены в 1431 г.[2252] Тот же источник он использовал и для обоснования тезиса о чудесах, совершенных девушкой при жизни: оживление ребенка в Ланьи, писал он, было сочтено настолько выдающимся событием (un miracle), что о нем Жанну специально допрашивали в Руане[2253]. Что же касается ее почитания после смерти, то здесь Валлон в качестве одного из доказательств приводил «изображение XV в.», на котором девушка была представлена вместе с Девой Марией, Младенцем Иисусом и архангелом Михаилом и, как и все они, имела нимб над головой[2254] (см. ил. 29).

Позицию Валлона в большей или меньшей степени разделяли Н.-Ф. Дешан, граф де Пибрак, А.-Л. Биго и М. де Саль. Все они признавали героический характер присущих Деве добродетелей и подробно рассказывали о якобы совершенных ею чудесах. Впрочем, списки этих последних варьировались. Для Дешана таковыми являлись опознание Робера де Бодрикура в Вокулёре и дофина Карла в Шиноне, нахождение меча в Сент-Катрин-де-Фьербуа и оживление ребенка в Ланьи. Граф де Пибрак особо упирал на освобождение семи французских городов всего за четыре месяца, А.-Л. Биго упоминал только случай оживления, а М. де Саль отмечал, что вся жизнь Жанны была одним непрекращающимся чудом (un miracle perpétuel)[2255]. Тем не менее все эти свидетели полагали, что уже при жизни Дева снискала себе репутацию святой, а после смерти удостоилась всенародного почитания[2256]. Если бы ее останки не выкинули в Сену, писал Н.-Ф. Дешан, а захоронили в Домреми или Орлеане, ее могила превратилась бы в место настоящего паломничества (la vénération publique)[2257].

Остальные шесть свидетелей, однако, придерживались иного мнения. Так, А. Жермон, Ш. Кошар и М.-Л. Баше отказывались давать показания о чудесах Жанны, заявляя, что ее деяния сложно подвести под каноническое определение «чудесного», а сама она никогда не говорила о том, что творит чудеса[2258]. Для А. Жермона столь же спорным оказывалось и утверждение об исключительном милосердии Девы, которое, как он признавался, он оценить не в состоянии[2259]. Он ничего не говорил о восприятии Жанны как святой при ее жизни, обходили этот вопрос молчанием и П.-Э. Омберг, Э.-А. Жанти, Л.-Ф. Додье[2260]. Ш. Кошар аккуратно ссылался на тот факт, что «современники считали» девушку «набожной, простой и целомудренной», «истинной католичкой»[2261]. М.-Л. Баше полагал, что при жизни она считалась «такой хорошей девушкой, как если бы была святой»[2262]. Даже посмертное почитание Девы подтверждали не все свидетели: Э.-А. Жанти, описывая памятники Жанне, установленные в Орлеане и Руане, не использовал сам термин «почитание» (vénération), а Ш. Кошар и вовсе отказывался высказываться по данному пункту[2263].

И все же, несмотря на достаточно противоречивые мнения свидетелей, заслушанных в ходе следствия 1874–1875 гг., епископ Дюпанлу решился отправлять материалы ординарного процесса папе Пию IX. В письме от 2 января 1876 г., адресованном одному из адвокатов веры, он торопил своих коллег с изготовлением чистовой копии текста и отсылкой ее министру иностранных дел Франции, который взял на себя труд «в тот же день» переправить ее в Рим[2264]. К тому же времени относилась и его просьба, обращенная к прелатам Франции и Бельгии, направлять в Конгрегацию обрядов письма в поддержку канонизации Жанны д’Арк. Данные послания должны были лишний раз засвидетельствовать желание всего французского общества получить новую национальную святую[2265]. О том же говорили и ораторы, выступавшие в Орлеане с традиционными панегириками 8 мая. Так, в 1876 г. М. д’Ульст, сравнивая Деву с уже канонизированными святыми, заявлял, что надеется на скорейшее официальное признание данного статуса и за своей героиней, тем более что орлеанцы «только что отправили понтифику свои горячие пожелания подобного признания»[2266]. Ему вторил в 1877 г. Ж.-М.-Л. Монсабре, заявлявший, что присутствующим и так все хорошо известно о Жанне и ему приходится быть лишь «эхом» предшествовавших панегиристов[2267].

И все же политические события, происходившие во Франции, не позволили епископу Орлеанскому в полной мере достичь своей цели. Обострившаяся в 1877–1878 гг. борьба за власть между монархистами и республиканцами привела в январе 1879 г. к отставке президента Мак-Магона и избранию на его место Жюля Греви. Победа Республики вела, по выражению современных исследователей, к «созидательной эйфории», в ходе которой «Марсельеза» стала официальным гимном французов, а 14 июля – их национальным праздником[2268]. В рамках той же программы актуализировалось и обращение к истории, точнее, к эпохе Просвещения, в деятелях которой республиканцы видели своих непосредственных предшественников и почитание которых в конце XIX в. вылилось в широкомасштабную установку памятников, которую М. Агюйон называл «статуоманией»[2269]. Подобные изменения в политической жизни не могли не привести к радикальной поляризации французского общества. И первым открытым столкновением монархистов и республиканцев в этот период стал проект по организации праздников в честь двух выдающихся мыслителей прошлого – Руссо и Вольтера[2270].

Следует отметить, что Вольтер на протяжении всего XIX в. оставался для почитателей Жанны д’Арк человеком, оскорбившим память о ней, единственным автором, чье имя постоянно упоминалось в орлеанских панегириках в негативном ключе. Начиная с 1809 г., когда аббат Нутейн прямо обвинил «философа» в том, что он усомнился в целомудрии своей героини[2271], данная тема оставалась для ораторов одной из излюбленных. Даже в 1817–1830 гг., когда представители Церкви практически не принимали участия в организации торжеств 8 мая, обвинения Вольтера в том, что он «обесчестил Жанну», что он «опозорил и осмеял» ее, что он видел в ее действиях обман или политическую интригу, по-прежнему звучали в речах панегиристов[2272]. С восшествием на епископскую кафедру Орлеана монсеньора Дюпанлу данная тема получила лишь новое развитие, ибо для этого последнего Вольтер всегда оставался главным врагом. Свое личное отношение он, как кажется, передал и приглашаемым на праздник 8 мая ораторам. Так, Л. Шевойон в 1859 г. заявлял, что даже имя «знаменитого писателя» он не желает произносить в соборе Св. Креста, поскольку его поступок по отношению к Деве оказался значительно хуже костра, на который ее осудили англичане: они покушались всего лишь на ее тело, он же осквернил ее славу[2273]. А. Перрейв в 1862 г. называл Вольтера «бессмертным либертеном» (immortel libertin)[2274], а в 1867 г., когда республиканский журнал Le Siècle объявил сбор средств на возведение памятника философу, Дюпанлу и Валлон были первыми, кто высказался против данной идеи[2275]. В письме, отправленном в сентябре того же года, епископ потребовал от сотрудников редакции отменить подписку, если они не хотят, чтобы он – «епископ Орлеана и Жанны д’Арк» – принял ответные меры. В качестве последних он планировал провести, в частности, торжества 8 мая 1868 г., отмененные, как упоминалось выше, из-за визита в город Наполеона III.

Вот почему в конце 70-х гг. XIX в., когда вопрос об увековечении памяти великого мыслителя вновь встал на повестке дня, монсеньор Дюпанлу не только оказался одним из наиболее активных противников данного проекта, но и попытался использовать сложившуюся ситуацию в целях продвижения идеи канонизации Жанны д’Арк. Зимой–весной 1878 г. он отправил членам муниципального совета Парижа десять писем[2276] с детальным анализом неприглядной роли Вольтера в истории Франции, одно из которых было полностью посвящено его «глубокой безнравственности» (рrofonde immoralité) по отношению к Орлеанской Деве. Эта безнравственность, в частности, заключалась в публикации «омерзительной поэмы» (abominable poëme)[2277] с «обсценными гравюрами» (figures obscènes), где оскорбления были нанесены всему, что только можно вообразить: религиозным чувствам французов, их патриотизму, добродетели, слабости, юной девушке и женщине в лице самой Жанны, всему народу, всей Франции и всему человечеству[2278]. Это письмо, сообщал далее Дюпанлу своим адресатам, было написано 8 мая 1878 г. – в день, когда вся страна отмечает праздник «Девы-мученицы» (la vierge martyre), тогда как «кто-то тайком собирает подписи в честь того, кто был ей бóльшим палачом, нежели англичане»[2279], и хочет почтить его память в день ее гибели – 30 мая[2280]. Четырнадцатого мая 1878 г. епископ отправил также специальное послание французским прелатам, прося их поддержать его в борьбе с юбилеем Вольтера[2281].

Проблема готовящихся республиканских торжеств поднималась и в панегирике, который произносил в 1878 г. Ж. Рукетт. Возмущаясь вслед за Дюпанлу самой идеей подобного праздника[2282], оратор предлагал хотя бы лишить его публичного характера и провести скромно – в театре или в Академии[2283]. Идеи епископа Орлеанского получили поддержку и в других диоцезах. В частности, в католической газете L’Union 24 мая 1878 г. было опубликовано обращение, адресованное «женщинам Франции»: его автор напоминал, что 30 мая должно стать днем памяти не только Вольтера, но и костра в Руане, на котором сожгли Жанну д’Арк, и призывал своих читательниц – патриоток и добрых католичек – отныне взять в свои руки дело «торжественного почитания» Девы. Ответ на это письмо не заставил себя ждать: группа француженок во главе с герцогиней де Шеврез объявила о создании организации «Женщины Франции» (Femmes de France), первоочередной своей задачей посчитавшей открытие сбора средств на возведение статуи Жанны в Домреми, а также на покупку цветов и изготовление венков, которые планировалось возложить к ее памятнику на площади Пирамид в Париже 30 мая 1878 г.[2284]

Замыслам этим, однако, не суждено было осуществиться: под давлением общественности, разделившейся на два оппозиционных лагеря, правительство запретило устраивать 30 мая любые массовые акции, как в память о Вольтере, так и в память о Жанне д’Арк. Вместо них планировалось провести отдельные мероприятия[2285]. Цветы и венки, оплаченные «Женщинами Франции», были в результате отправлены поездом из столицы в Домреми. Туда же 10 июля 1878 г. направились в паломничество в честь Девы сотни католиков со всей страны: по подсчетам наблюдателей, их общее число превысило 20 тысяч человек[2286]. Что же касается Вольтера, то ему оказался посвящен вечер в парижском театре Гаите, на котором речь произнес Виктор Гюго. Являясь еще при жизни идолом левых республиканцев, знаменитый писатель представил Вольтера главным борцом с любой несправедливостью, ратующим за веротерпимость и человеколюбие[2287]. При этом он не сказал ни слова об «Орлеанской девственнице» и о трактовке образа Жанны д’Арк в эпоху Просвещения[2288], чего, как и следовало ожидать, не смог простить ему монсеньор Дюпанлу.

Уже 1 июня 1878 г. (т. е. через день после собрания в театре Гаите) он написал Гюго открытое письмо, в котором кратко приводил те же доводы, что и в письме членам муниципалитета Парижа[2289], а также заявлял, что Вольтера вообще не стоит считать французом, ибо жил он в Швейцарии, хотел умереть в Пруссии, а будь он помоложе, так и вовсе принял бы русское подданство[2290]. Именно Вольтер вместе с Руссо, рассуждал епископ Орлеанский, породил Дантона и Робеспьера, за что уже подвергался справедливой критике[2291]. Теперь же его сравнивают с Иисусом Христом, а это – настоящее святотатство[2292].

Однако ни продолжить борьбу с наследием великого мыслителя, ни довести до конца начатый им процесс канонизации Жанны д’Арк епископ Дюпанлу уже не успел. Он умер 11 октября 1878 г., оплаканный своими сторонниками, оставив после себя память самого преданного поклонника Девы[2293]. Как мне представляется, это событие в какой-то степени стало причиной полной остановки рассмотрения в Риме подготовленных под его руководством материалов ординарного процесса 1874–1875 гг. Попытки дополнить их петициями французских прелатов, предпринятые преемником Дюпанлу, монсеньором Куйе (1878–1893), во второй половине 1878 г.,[2294] ни к чему не привели: Конгрегация обрядов сочла их количество неудовлетворительным[2295]. В очередной раз осложнившиеся отношения папского престола с республиканской Францией также не способствовали продвижению данного вопроса: Эдмон Сежурне отмечал, что в Ватикане в начале 1880-х гг. Жанну д’Арк рассматривали «скорее как знаменитую героиню [прошлого], нежели как святую»[2296].

И тем не менее в 1879 г., во время пребывания в Риме епископа Сен-Дье[2297], Лев XIII (1878–1903) официально уведомил французскую делегацию о совершенно особой причине, по которой интересовавший их процесс был остановлен. Он полагал, что почитание Орлеанской Девы достигло на ее родине таких масштабов, что оно противоречит одному из основных принципов канонического права – принципу non cultu, а потому делает ее официальное причисление к лику святых совершенно невозможным[2298]. Иными словами, по мнению папы, во Франции уже существовал культ святой Жанны д’Арк. И даже если данное противоречие было выдумано Львом XIII и обусловлено исключительно политическими обстоятельствами[2299], именно оно дает нам право утверждать, что к концу 70-х гг. XIX в., спустя 450 лет после появления Орлеанской Девы на исторической сцене, ее соотечественники признали в ней не только посланницу Свыше, не только истинного пророка и мученицу за христианскую веру, но прежде всего – свою святую покровительницу.