Самые первые упоминания о появлении Девы на исторической сцене в документах, происходящих из Орлеана, появились уже весной 1429 г. К ним прежде всего относились дневниковые заметки неизвестного автора, которые он вел на протяжении всей осады города англичанами, начиная с осени 1428 г. Оригинала этой рукописи не сохранилось, однако примерно в середине 60-х гг. XV в. с нее была сделана копия. По заказу городских властей ее изготовил местный клирик Пьер Судан, чей отец, Филипп, был участником обороны Орлеана. К 1466 г. новая версия «Дневника осады» была готова и оплачена[1979]. Дальнейшая судьба текста П. Судана неизвестна, однако уже в 1472 г. он послужил основой для еще одной копии, хранившейся затем в аббатстве Сен-Виктор в Париже, а позднее переданной в Национальную библиотеку Франции. Ее автором стал Никез де Лорм, приор аббатства Буси-ле-Руа, расположенного недалеко от Орлеана[1980]. Он озаглавил свое сочинение «Небольшой трактат в форме хроники, посвященный краткому изложению [истории] осады англичанами Орлеана… явлению и достойным деяниям Жанны Девы, заставившей англичан покинуть [город] и снявшей осаду с Божьей помощью и силой оружия»[1981].

Данное название прижилось при последующем копировании текста. Во второй половине XV в., возможно, именно «трактат» де Лорма был использован при создании так называемого кодекса Урфе, содержащего не только «Дневник осады», но и французскую «минуту» допросов Жанны д’Арк, а также латинские тексты ее обвинительного и оправдательного процессов[1982]. В начале XVI в. с «трактата» была сделана копия, переданная затем в Женевскую библиотеку (Genève. Fr. 86) Жан-Жаком Руссо, который купил ее в лавках букинистов на набережных Парижа[1983]. Текстом де Лорма пользовался и неизвестный создатель Ms. 891 из библиотеки Ватикана, датирующегося 1480–1490 гг. и принадлежавшего до середины XVII в. семье Поля Пето, советника Парижского парламента и выходца из Орлеана[1984], в собрании которого имелись и другие документы, связанные с личностью Девы[1985]. Копия 1472 г. лежала в основе и последнего из известных на сегодняшний день экземпляров «Дневника осады», который происходил из библиотеки графов Залуских, в 1794 г. перевезенной в Санкт-Петербург и ныне хранящейся в РНБ[1986]. Эта рукопись является самой поздней из имеющихся: на основании водяных знаков В. И. Райцес датировал ее 1552–1570 гг.,[1987] однако повторное изучение использованной в ней бумаги позволяет сдвинуть границу до 1575 г.[1988]

Примерно в то же время, когда Пьер Судан составлял текст «Дневника осады», в Орлеане было создано еще одно сочинение о Жанне д’Арк. «Хроника Девы» не только рассказывала о местных событиях, но и включала описание истории Франции 1422–1428 гг. Данная часть была целиком заимствована из «Жесты знатных французов», созданной в 1429–1430 гг. неизвестным орлеанским автором краткой версии «Больших хроник Франции», также отчасти затрагивающей историю Жанны[1989]. Точная датировка самой «Хроники Девы» невозможна, поскольку ее оригинал не сохранился: впервые текст был опубликован в 1661 г. Дени Годфруа, который не уточнил, какой именно рукописью он пользовался[1990]. Данное обстоятельство не позволяет судить о том, на каких иных источниках основывался анонимный автор хроники[1991]. Единственное, что не вызывает никаких сомнений: данное сочинение, как и окончательная версия «Дневника осады», было создано уже после процесса по реабилитации Жанны[1992].

Столь же сложной представляется датировка еще одного источника по истории французской героини, созданного в Орлеане, – «Хроники 8 мая», в подробностях описывающей возникновение традиции отмечать ежегодно дату снятия английской осады с города. Сохранилась она всего в двух манускриптах: уже упоминавшихся выше Ms. 891 из Библиотеки Ватикана, который содержит также текст «Дневника осады Орлеана» и датируется самым концом XV в., и Fr. F. IV. 86 из РНБ, представляющем практически полную копию ватиканской рукописи, но созданном, по всей видимости, уже в середине XVI в. Однако нам неизвестно, являлись ли эти манускрипты (или один из них) оригиналами, или же они основывались на каком-то более раннем прототипе[1993]. Ж. Кишра полагал, что автором «Хроники» стал очевидец событий, описавший установление праздника 8 мая по памяти[1994]. Р. Буше де Моландон высказывал предположение, что данный текст дополнял рассказ «Дневника осады» и, таким образом, был создан позднее этого последнего[1995].

Кроме явных отсылок к сочинению Пьера Судана, «Хроника 8 мая» демонстрирует текстологическую близость с еще одним произведением, созданным во второй половине XV – начале XVI в. в Орлеане, – с «Мистерией об осаде Орлеана», единственная рукопись которой хранится ныне в Библиотеке Ватикана (Reg. Lat. 1022). Исследователи всегда расходились во мнениях относительно времени создания данного кодекса. С точки зрения его первых издателей Ф. Гессара и Э. де Сертена, рукопись следовало датировать не позднее 1470 г.[1996] Ж. Кишра, ссылаясь на почерк (готический курсив), относил ее к началу XVI в.[1997] О. Вале де Виривиль, основываясь на анализе водяных знаков, указывал на конец XV – начало XVI в. Того же мнения придерживалась и автор «академического» издания «Мистерии» Вики Хэмблин[1998]. Повторное исследование различных типов водяных знаков в рукописи, предпринятое мной в Библиотеке Ватикана, позволяет датировать ее еще более точно – периодом с 1516 по 1520 г.[1999]

Это, однако, не означает, что сама «Мистерия» была создана лишь в начале XVI в. Напротив, расходные городские книги указывают, что первоначальный текст существовал уже в 30-е гг. XV в.: согласно этим записям, в 1435 и 1439 гг. на праздник 8 мая в Орлеане ставилась «некая мистерия», центральным эпизодом которой – как и в «Мистерии об осаде Орлеана» – была сцена взятия крепости Турель, имевшего место 7 мая 1429 г.[2000] Упоминание в тексте Жиля де Ре в качестве одного из действующих лиц также свидетельствует о том, что какой-то вариант данного произведения существовал до 1440 г., когда бретонский барон был обвинен в занятиях колдовством и многочисленных убийствах и казнен, а его имя – вычеркнуто из истории. Наконец, в тексте фигурировал Жан Бастард Орлеанский – сводный брат Карла, герцога Орлеанского, получивший титул графа Дюнуа только 14 июля 1439 г.

Вместе с тем именно как граф Дюнуа (сир Дюнуа, монсеньор Дюнуа) Жан выступал в предпосланном основной части мистерии весьма обширном прологе, действие которого заканчивалось прибытием англичан под стены Орлеана и началом осады. Упоминание нового титула Бастарда Орлеанского указывает, что пролог был написан позднее основного текста – возможно, уже во второй половине XV в.[2001] О том же свидетельствуют и явные заимствования из «Хроники 8 мая»[2002].

Иными словами, разрозненные части «Мистерии», существовавшие в Орлеане с середины 30-х гг. XV в., возможно, достаточно долгое время оставались в виде отдельных тетрадей (livrets), которые лишь в начале XVI в. были сведены в единый текст и переписаны, судя по почерку, одним и тем же человеком. Нам известно лишь, что данный кодекс – как и Ms. 891, включавший в себя «Хронику 8 мая» и «Дневник осады Орлеана», – практически до конца XVI в. хранился в библиотеке аббатства Флери (Сен-Бенуа-сюр-Луар), недалеко от Орлеана. В 1587 г. (по другим данным – в 1562 г.[2003]) монастырь подвергся разграблению со стороны местных протестантов, и книги спас Пьер Даниэль, магистрат Флери, у которого они оставались вплоть до его смерти в 1612 г. До 1656–1657 гг. часть коллекции находилась во владении уже упоминавшегося выше Поля Пето, уроженца Орлеана и советника Парижского парламента. Именно его сын, Александр Пето (также советник Парижского парламента), продал некоторые книги и рукописи, касающиеся личности и деяний Жанны д’Арк, королеве Кристине Шведской[2004].

Единственным произведением, посвященным Деве и также происходящим из Орлеана, датировка которого не вызывает сомнений, является «Компиляция о миссии, победах и пленении Жанны Девы». Она была написана по заказу Людовика XII (1498–1515) и адмирала де Гравиля и представляла собой краткое изложение истории французской героини. Список, дошедший до нас в Ms. 518 из Библиотеки Орлеана и включающий также текст французской «минуты» допросов девушки в 1431 г., был создан около 1500 г.[2005]

Именно это сочинение завершало свод орлеанских текстов, посвященных Жанне д’Арк и появившихся в один и тот же небольшой промежуток времени – во второй половине XV – середине XVI в. Данное обстоятельство было всегда хорошо известно историкам, отмечавшим определенный рост интереса к личности Девы в Орлеане именно в этот период. Тем не менее до сих пор, насколько известно, данные тексты никогда не анализировались комплексно, т. е. не делалась попытка понять, с чем именно был связан подобный интерес к французской героине.

Главным отличительным свойством всех этих произведений было то, что все они были посвящены непосредственно Жанне д’Арк. Кроме того, все они создавались уже после процесса по ее реабилитации, что в большой степени определило особенности трактовки в них ее личности. Прежде всего, в отличие от прочих французских сочинений данного периода, для описания истории Девы здесь практически не использовался героический дискурс: вместо уподобления девушки разнообразным героиням Античности и разработки темы мужественной virago все свои силы орлеанские авторы приложили к решению проблемы возможной святости Жанны д’Арк.

Вот почему одним из центральных в их сочинениях стал сюжет о чудесном путешествии, предпринятом Девой из Вокулёра в Шинон на встречу с дофином. Первые упоминания этого события появились уже в письмах, отправленных из Франции различным иностранным государям весной–летом 1429 г. К ним относились прежде всего послание Персеваля де Буленвилье миланскому герцогу Филлипо Мария Висконти от 21 июня 1429 г., письмо Алена Шартье неизвестному государю, датируемое июлем 1429 г., и сообщение анонимного рыцаря-иоаннита, посланное главе его ордена в Иерусалим[2006]. Письма эти представляли собой пропагандистские сочинения, направленные на то, чтобы убедить симпатизирующих французскому дофину правителей в том, что странная девушка, пришедшая к нему на помощь, достойна внимания и, главное, доверия.

Впрочем, эти отклики на появление Жанны на исторической сцене были еще крайне скупы на детали ее первого путешествия. Авторы посвящали ему буквально несколько слов, ограничиваясь указанием на то, что проходило оно по вражеской территории (per civitates hostiles)[2007]. Безусловно, в их письмах сквозило удивление от того, что девушка смогла без риска для себя и своих спутников проехать около 600 км через земли, оккупированные англичанами и бургундцами[2008], однако ничего действительно «чудесного» или «героического», столь свойственного, с точки зрения современников, истории Орлеанской Девы, в этих письмах найти невозможно. Вовсе не упоминалось о путешествии в трактатах Жака Желю и Жана Жерсона, в «Заключении» докторов из Пуатье. Да и сама девушка весьма кратко описывала на процессе 1431 г. свой путь на встречу с дофином: она лишь перечисляла населенные пункты, которые проезжала, и отмечала, что проделала этот путь беспрепятственно (sine impedimento)[2009].

Отношение к данному сюжету, однако, резко изменилось в ходе процесса по реабилитации 1455–1456 гг., ведь здесь получали слово те, кто был очевидцем отъезда Девы из Вокулёра, и ее спутники. Один из них, Жан де Нуйомпон, в своих показаниях вообще не затрагивал каких-то иных тем, его рассказ оказывался посвящен исключительно путешествию в Шинон, которое длилось 11 дней. Путники предпочитали передвигаться по ночам из опасения встретить англичан или бургундцев. За время пути Жан полностью убедился в избранности Жанны, которая посвятила его в суть своей миссии по спасению Франции, а также рассказала о первых откровениях, полученных ею «4 или 5 лет назад». Еще большее впечатление произвела на него исключительная набожность девушки, которая стремилась присутствовать на мессе в каждом населенном пункте, который они проезжали. Ее слова и любовь к Господу «воодушевили» Жана (inflammatus erat), он полностью уверовал в нее и даже стал ее бояться: на редких ночевках он не решался притронуться к ней и не испытывал к ней никакого сексуального влечения, настолько чистой она ему казалась[2010]. В заключение де Нуйомпон сообщал, что он всегда оставался абсолютно убежден в том, что Дева являлась посланницей Свыше, ибо она «была доброй, искренней, набожной христианкой, достойной и богобоязненной»[2011].

Этот весьма эмоциональный рассказ дополняли показания Бертрана де Пуланжи. Они мало отличались от воспоминаний Жана де Нуйомпона: второй спутник Жанны также повествовал о путешествии в ночное время суток, о страхе перед англичанами и бургундцами, о желании девушки посещать мессы, об отсутствии у него к ней сексуального влечения. Однако особый акцент де Пуланжи делал на пророчествах Девы, которые – и он тому свидетель – исполнились все без исключения: Карл VII получил столь необходимую ему помощь еще до наступления середины поста; он был на самом деле помазан и коронован в Реймсе; наконец, он радушно встретил путников в Шиноне, как и обещала Жанна[2012]. А потому, заключал Бертран де Пуланжи, он совершенно уверен, что в ней не было «ничего дурного» и что она являлась «практически святой»[2013].

Эти воспоминания представляют для нас особый интерес, поскольку в них не просто описывался путь, преодоленный за 11 дней, но рассказывалось о становлении героя, для которого путешествие всегда являлось одним из обязательных жизненных этапов. Если в рассказе самой Жанны д’Арк ее передвижение из Вокулёра в Шинон было представлено в рамках точечного пространства, то в показаниях ее спутников оно преобразовывалось в пространство линеарное. Данная особенность являлась отличительной для любого средневекового описания странствий истинного героя, будучи связанной с идеей праведного пути как в моральном, так и в буквальном, физическом смысле[2014].

Именно эту особенность восприятия мы и наблюдаем в рассказах Жана де Нуйомпона и Бертрана де Пуланжи: для них Жанна являлась не просто героиней, но «практически святой» (sicut fuisset sancta), идущей к своей цели, к исполнению определенной миссии, с которой постепенно увязывалось в откликах современников ее путешествие. Так, Анри Ле Ройе, житель Вокулёра и свидетель на процессе по реабилитации, вспоминал, как спросил девушку, не страшно ли ей ехать по вражеской территории, и она ответила, что не боится, «ибо ее путь предопределен, и Господь укажет ей дорогу, так как она рождена, дабы исполнить эту миссию»[2015]. Почти теми же словами описывал путешествие Жанны в Шинон Тома Базен: «И поскольку она, что кажется вполне правдоподобным, продемонстрировала ему (Роберу де Бодрикуру. – О.Т.) некоторые знаки своей миссии, она заставила его поверить ей и исполнить то, о чем просила»[2016].

То, что для свидетелей на процессе по реабилитации путешествие в Шинон представлялось явным признаком святости их героини, подтверждалось совершенно конкретными деталями в их показаниях. Так, в рассказе Жана де Нуйомпона оказывались перечислены многие отличительные свойства «настоящего» святого, каким его видели люди Средневековья[2017]: Жанна, по его словам, была чрезвычайно набожна, имела откровения Свыше, никогда не сквернословила, охотно соблюдала пост и любила ходить к мессе, часто исповедовалась и раздавала милостыню[2018]. Она была «чиста» той особой чистотой святости, которая убивает любое сексуальное желание. Наконец, все ее предсказания, как о том свидетельствовал Бертран де Пуланжи, исполнялись.

Именно под влиянием материалов процесса 1455–1456 гг. восприятие Жанны д’Арк как «практически святой», а ее путешествия в Шинон как чудесного утвердилось в источниках второй половины XV – начала XVI в., происходящих из Орлеана. Так, в «Дневнике осады» почти дословно воспроизводились показания спутников девушки: в нем сообщалось об «опаснейших переходах» (les perilleux passaiges), которые они совершали между городами и деревнями, находящимися под властью англичан и подвергавшимися «бесчисленным пожарам и разорениям» (unnumerables maulx et pilleries); об их «бескрайнем удивлении» (fort esmerveillez) от того, что они добрались до Шинона в целости и сохранности, как и обещала Дева; об их благодарности Господу за эту милость[2019]. Столь же восторженный отклик содержался и в «Хронике Девы», во многом повторявшей «Дневник осады». Здесь, однако, для достижения особого драматического эффекта автор дополнительно вводил прямую речь: «Во имя Господа, ведите меня к благородному дофину и не бойтесь, что у нас будут препятствия [на этом пути]»[2020].

Своего апофеоза описание пути в Шинон достигало в «Мистерии об осаде Орлеана». Главные действующие лица эпизода – все те же Жан де Нуйомпон и Бертран де Пуланжи – начинали свой путь с категорического отказа сопровождать Жанну, называя это путешествие «чистым безумием» (grant folye). Под влиянием девушки, которая предсказывала, что дорога будет совершенно безопасной (n’empeschement ne trouverrons), они все же соглашались отправиться вместе с ней, хотя не слишком верили ее обещаниям и полагали, что произойдет настоящее чудо, если предприятие удастся довести до конца. И чудо на самом деле происходило: путники прибывали в Шинон, встречались с дофином Карлом и рассказывали ему о своем путешествии как о «небывалом событии» (une chose impossible), в возможности которого они сомневались[2021]. Характеристика, которую они при этом давали Жанне, была буквально списана из показаний на процессе по реабилитации: она казалась им справедливой, достойной и в целом выдающейся личностью, наделенной даром пророчества, благоразумной и мудрой, прекрасно воспитанной[2022] – в общем, «самой добротой»[2023].

Чудесное путешествие Девы, таким образом, представлялось орлеанским авторам не чем иным, как Божественным знаком ее избранности. В их же сочинениях впервые появилась тема двух знаков, якобы данных девушкой Карлу при их первой встрече, которая впоследствии разрабатывалась и другими французскими авторами[2024]. Об узнавании дофина в толпе его приближенных и о королевском «секрете» (тайной молитве Карла) ранее других сообщалось в «Дневнике осады Орлеана», та же информация воспроизводилась и в «Хронике Девы», и в «Компиляции о миссии», и в «Мистерии об осаде Орлеана»[2025].

Вопрос о последующих (уже военных) пророчествах Жанны в орлеанских текстах второй половины XV – начала XVI в. рассматривался так же подробно, как и на процессе 1455–1456 гг.: любое ее слово подводилось здесь под эту категорию и интерпретировалось как чудо (merveille, miracle). В «Хронике Девы»[2026] так описывались и спокойное путешествие из Вокулёра в Шинон, и раскрытие секрета короля, и удачный исход допросов в Пуатье, и взятие форта Турель, и освобождение Орлеана[2027], а также вообще все военные предприятия в целом[2028]. В «Хронике 8 мая» «Божественным чудом» (miracle de Dieu) именовалась даже перемена ветра при переправе королевского войска через Луару[2029], а также предсказанная Жанной смерть английского военачальника Гласдейла, удачный штурм крепости Турель и полное освобождение Орлеана[2030]. То же касалось и «Компиляции о миссии», где общий вывод о чудесном характере всей деятельности Девы был помещен сразу во вступлении: автор признавался, что не знает более чудесного эпизода во всей французской истории[2031].

Для усиления эффекта «чудесного» при описании военных кампаний 1429–1430 гг., как и в записи свидетельских показаний на процессе по реабилитации, часто использовалась прямая речь. Данная стилистическая особенность хорошо заметна, в частности, по «Дневнику осады»: в тех случаях, которые казались автору наиболее важными (например, штурм Турели, коронация в Реймсе, взятие городов на пути к Парижу)[2032], он всегда вводил «собственные» слова девушки, которые затем воспринимались окружающими как истинное «пророчество» (prophécie).

Интерес орлеанцев к «знакам» Жанны был совершенно не случаен, поскольку основным, как представляется, сюжетом, который их занимал, являлась процедура discretio spirituum, проведенная в отношении девушки весной–летом 1429 г. Данная проблема детально рассматривалась во всех без исключения текстах[2033] и решалась практически одинаково. Прежде всего допросы, которым подверглась будущая спасительница Франции при дворе, авторы расценивали как настоящий процесс[2034]. Однако, несмотря на то, что дофин вроде бы поверил Жанне и отправил ее в войска, они полагали процедуру discretio незавершенной. Дабы подчеркнуть эту мысль, автор «Хроники 8 мая» вводил в свой рассказ совершенно вымышленный эпизод беседы девушки с «мессиром Жаном де Масконом, доктором и мудрецом»[2035], которого она якобы навестила в соборе Св. Креста в Орлеане. Их диалог, заботливо переданный в хронике в форме прямой речи, указывал, что данная встреча являлась не чем иным, как еще одним этапом discretio spirituum, во время которого представитель Церкви убеждался в истинном характере миссии Девы[2036]. Что же касается «Мистерии об осаде Орлеана», то здесь прямо говорилось, что вывод, сделанный советниками Карла в Шиноне и Пуатье относительно личности и будущих деяний Жанны, которые они посчитали «Божественным творением» (euvre de Dieu)[2037], подтвердился лишь под Орлеаном[2038]. Того же мнения придерживался и составитель «Компиляции о миссии», полагавший, что обвинительный процесс, возбужденный против его героини в 1431 г., не являлся законным, поскольку свое мнение о ней уже вынес Жан Жерсон[2039].

Победа королевских войск под предводительством Жанны под Орлеаном являлась, с точки зрения местных авторов, главным доказательством Божественного характера ее миссии и подтверждением ее статуса истинного пророка. Как следствие, в их откликах она представала «святой девой» (saincte pucelle), «ведущей святую и набожную жизнь» (saincte et religieuse vie), «Божьим творением» (une créature de Dieu), «святой рукой Господа» (de Dieu la sainte manne), «исполненной святости» (sainteté). Ее последующий путь из Орлеана в Реймс был назван «святым путешествием» (sainct voyaige), а ее смерть – «мученичеством» (danger de martire)[2040]. Однако наиболее интересное подтверждение святости главной героини содержалось в «Хронике 8 мая», в которой Жанна уподоблялась местным официально почитаемым покровителям города – свв. Эверту и Эньяну. Именно этих последних, по сообщению автора, видели во время осады на стенах Орлеана, и именно их молитвами – помимо вмешательства Девы – город был спасен[2041].

Сюда же следует отнести и факт создания мистерии, посвященной Жанне д’Арк. По мнению большинства исследователей, автору данного произведения не следовало так называть его, поскольку «Мистерия об осаде Орлеана» не вписывалась в литературные каноны, т. е. не соответствовала формальным признакам данного жанра[2042]. Она не относилась ни к так называемым библейским мистериям, поскольку Священная история в ней даже не упоминалась, ни к агиографическим, ибо не рассказывала о жизни святого[2043]. Однако само обращение к жанру мистерии, как мне представляется, свидетельствовало именно о том, что автор рассматривал свою героиню как святую, о чем прямо заявлял в тексте[2044].

Подводя итог всему сказанному, следует признать, что в текстах, созданных в Орлеане во второй половине XV – начале XVI в., присутствовал вполне законченный образ Жанны д’Арк – святой спасительницы города, истинного пророка, чьими устами говорил сам Господь и чьи деяния можно было смело назвать чудесными. Столь целостного образа мы не найдем в иных источниках этого или даже более позднего времени. Можно, однако, попытаться представить, насколько сильным оказалось влияние данного небольшого корпуса документов на других французских авторов.

Безусловно, самым известным из них являлся «Дневник осады Орлеана». Впервые увидевший свет в 1576 г., он выдержал затем многочисленные переиздания по всей Франции. Впрочем, еще до официальной публикации его текст был достаточно хорошо известен по рукописным копиям. Так, кодекс из аббатства Сен-Виктор использовал для своих «Деяний Жанны Девы» 1516 г. Валеран де Варан[2045]. Выпустивший в 1560 г. латинский перевод «Дневника…», Луи Мико также опирался на рукописный вариант данного источника[2046]. С ним же работал и Л. Триппо, написавший впоследствии на его основе собственное «Жизнеописание Жанны д’Арк»[2047].

«Дневник…» использовался как один из основных источников по истории Девы и в XVII–XVIII вв. На него ссылался в «Анналах орлеанской церкви» 1615 г. Шарль Ла Сосей[2048], он лежал в основе «Истории осады Орлеана» А. Дюбретона 1631 г.,[2049] его использовал в «Истории церкви и диоцеза Орлеана» 1650 г. Симфорьен Гуйон[2050], на него опирался в своей «Истории незабываемой осады Орлеана» 1739 г. Этьен Барруа[2051].

Ни один иной текст, вышедший из-под пера орлеанских авторов, не мог похвастаться такой популярностью. «Хроника Девы» была впервые издана лишь в 1661 г. и до того момента, по всей видимости, не была знакома широкой публике. То же самое можно сказать и о «Хронике 8 мая», имевшей сугубо локальное значение. Чуть лучше дела обстояли с «Мистерией об осаде Орлеана»: пометы на листах ее единственного манускрипта свидетельствуют, что ее довольно активно читали в первой половине XVII в. В частности, к ней обращались поэт и юрисконсульт Людовик Орлеанский († 1629)[2052] и Франсис Лемэр, автор «Истории и древностей города Орлеана», изданных в 1645 г.[2053] Единственное сочинение, которое до некоторой степени могло претендовать на столь же широкую известность, как и «Дневник осады…», была «Компиляция о миссии… Жанны Девы». Отрывки из нее оказались заимствованы неизвестным автором рукописной «Хроники Нормандии», созданной около 1522 г. Ее цитировал и автор «Книги Девы из Лотарингии» (Livre de la Pucelle natifve de Lorraine), изданной в Руане без указания даты и переиздававшейся затем в 1578, 1581, 1589 и 1610 гг.[2054] Наконец, текст «Компиляции…» был хорошо известен уже упоминавшемуся выше Л. Триппо, чье «Жизнеописание Жанны д’Арк» само выдержало многочисленные переиздания.

Мы можем, таким образом, говорить о некотором, пусть и не слишком значительном, влиянии, которое оказали орлеанские сочинения на прочих французских авторов и образованную публику XVI–XVIII вв. Одно тем не менее остается совершенно очевидным: эти тексты, вне всякого сомнения, заложили основу восприятия личности Девы местными жителями. Их полная уверенность в святости собственной героини, в свою очередь, определила судьбу главного орлеанского праздника, связанного с памятью о событиях 1429 г., – праздника 8 мая.