Католическая французская историография первой половины XIX в., так же как и либеральная, развивалась в большой степени под влиянием идей эпохи Просвещения. Образ Жанны д’Арк, созданный Вольтером в «Орлеанской девственнице», был встречен яростной критикой в лагере католических авторов второй половины XVIII в.[1901] Простой крестьянке, служанке из таверны, склонной к экстазам и галлюцинациям, они последовательно противопоставляли боговдохновенную Деву, с ранней юности получавшую откровения Свыше, Божьей волею направленную на спасение своей страны и претерпевшую мученическую смерть на костре за истинную веру. Последним, насколько можно судить, кто настаивал именно на таком прочтении истории Жанны д’Арк в XVIII в., стал Клеман-Шарль-Франсуа де Л’Аверди, генеральный контролер финансов при Людовике XV и член Академии надписей и изящной словесности, в 1790 г. представивший на суд королевской комиссии по манускриптам свои многолетние изыскания, касавшиеся сбора и классификации всех сохранившихся списков материалов обвинительного и оправдательного процессов французской героини. Л’Аверди смог выявить и проанализировать 28 рукописей, установив время их изготовления и, соответственно, степень их аутентичности. Помимо сугубо источниковедческого исследования, ученый опубликовал расшифровку допросов Жанны в 1431 г. Данную работу сам автор оценивал крайне высоко, отмечая, что ученые должны обращаться к «собственным словам обвиняемой», вместо того чтобы использовать «невыносимый» (insupportable) пересказ материалов дела[1902].

Собственные выводы Л’Аверди касательно истории Орлеанской Девы сводились к нескольким принципиальным моментам. Он настаивал, что никакого отречения от «еретических» идей, якобы подписанного девушкой на кладбище Сен-Уэн, на самом деле не было; что Жанна до конца своих дней оставалась доброй католичкой и искренне верила в собственную боговдохновенность; что она «умерла как истинная христианка, наделенная всеми возможными добродетелями»[1903]. Наконец, Л’Аверди, прямо указывая на Вольтера и его последователей, призывал «закрыть рот» тем, кто, не зная источников, не видит в словах и действиях героини «ничего, кроме человеческой интриги» (invention humaine). Единственным вопросом, по которому автор предпочитал не высказывать собственного мнения, оставалась природа «голосов» героини: Л’Аверди полагал, что в отсутствие «указания Свыше» (le défaut de manifestation d’en haut) сложно судить о Божественном происхождении этих «явлений и откровений» (apparitions et révélations). Он предлагал оставить данный вопрос на усмотрение самого Господа, иными словами, призывал к проведению еще одного процесса discretio spirituum, для которого собранные им документы могли бы составить прекрасную базу[1904].

Л’Аверди не суждено было продолжить работу по публикации материалов процессов Жанны д’Арк: в 1793 г. он погиб на площади Революции (нынешней площади Согласия) в Париже под ножом гильотины. Его труды, однако, не были забыты следующим поколением ученых, в период Реставрации вернувшихся к истории Орлеанской Девы и опубликовавших целый ряд исследований, превратившихся затем в «классику» католической историографии.

Первым (и наиболее интересным) среди них стал труд Ф.-А. Ле Брюн де Шарметта – «История Жанны д’Арк» в четырех томах (1817). Уже в предисловии автор обращал внимание читателей на тот урон, который нанесла Революция памяти о национальной героине Франции. Уничтожив ее памятник в Орлеане, писал он, революционеры ясно дали понять, что они не помнят о своей родине и не достойны ее иметь. С событиями конца XVIII в. Ле Брюн де Шарметт связывал и прискорбное отсутствие подробного исследования деяний Жанны во французской историографии: по его мнению, ни компиляция Ж. Ордаля, ни сочинение Э. Рише, ни буквально списанная с этого последнего работа Н. Лангле Дюфренуа, ни даже «ученая и чрезвычайно ценная» публикация К. де Л’Аверди не могли претендовать на глубокий анализ истории спасительницы Франции[1905].

Столь же печальное состояние дел автор констатировал и во французской поэзии, выдающиеся представители которой (Корнель и Расин) не уделили Деве никакого внимания. Напротив, она стала героиней поэмы Ж. Шаплена, одно имя которого являлось «оскорблением для поэтов» (une injure parmi les poëtes) и который положил жизнь на то, чтобы «с самыми лучшими намерениями» испортить «самый прекрасный сюжет». Что же касается XVIII в., то и здесь нашелся человек, превративший французскую литературу в свою империю и посвятивший двадцать с лишним тысяч строк поношению Жанны[1906]. Именно «Орлеанская девственница» Вольтера до сих пор, писал Ле Брюн де Шарметт, оказывает влияние на юные умы, в силу своей неопытности столь склонные к чтению непристойностей, а это, в свою очередь, продолжает осквернять память выдающейся героини прошлого[1907].

В том же ключе рассматривали ситуацию, сложившуюся вокруг фигуры Жанны д’Арк, и другие авторы-католики периода Реставрации. Так, Ж. Берриа-Сен-При отмечал, что у Вольтера не имелось «ни малейших доказательств» для «наглых» сомнений в чистоте девушки и в истинности ее веры и что все его «отвратительные домыслы» противоречили данным источников[1908]. Ж. А. Бюшон, снабдивший издание «Хроник» Ангеррана де Монстреле 1827 г. пространным предисловием, из всех предшествующих специалистов особо выделял Дэвида Юма и Вольтера: их сочинения он расценивал как лишенные «критического отношения» к фактам (l’esprit de critique). Презрение, которое они испытывали к «человеческим заблуждениям», часто не позволяло им верно судить о героях прошлого, различать в их поступках добро и зло, видеть в них проявление добродетели, поскольку в их восприятии она оказывалась связана с безрассудством[1909].

Критикуя предшествующую историографическую традицию, однако стремясь оставаться объективными, историки-католики начала XIX в. рассматривали все возможные интерпретации деяний Жанны д’Арк. Наиболее подробно на них останавливался Ф.-А. Ле Брюн де Шарметт, отмечавший, что в специальной литературе существует четыре точки зрения на эту «удивительную девушку» (fille extraordinaire). Согласно первой из них (ее в XV в. разделяли все без исключения англичане), своим успехом Дева была обязана «чудесам магии» (merveilles de la magie). Согласно второй, она являлась обычной обманщицей, «кем-то наподобие Магомета» (une espèce de Mahomet), т. е. человеком, который, пользуясь «энтузиазмом» масс, увлекает их за собой. Приверженцы третьей гипотезы рассматривали Жанну как «слепой инструмент» (un instrument aveugle) в чужой политической игре. Наконец, сторонники четвертой версии почитали французскую героиню истинной посланницей Свыше (réellement choisie par le ciel), избранной для спасения Франции и наделенной даром Божественных откровений (favorisée d’apparitions célestes et des révélations divines)[1910]. Подробно анализируя каждую из данных гипотез, сам Ле Брюн де Шарметт тем не менее не высказывал собственной точки зрения, заявляя лишь «во всей простоте своего сердца», что он «француз и христианин»[1911].

На схожей позиции стоял и Ж. Берриа-Сен-При, указывавший, что для врагов (англичан и членов Парижского университета) Жанна, безусловно, являлась ведьмой, для сторонников Карла VII – Божественной посланницей, а для некоторых современных авторов – обычной обманщицей. Однако сам он полагал (буквально дословно вторя Л’Аверди), что людям не дано судить о замыслах Господа и о Его Провидении[1912]. Точно так же рассуждал и Ж. А. Бюшон, писавший, что объяснение жизни Девы таит для историков «непреодолимые трудности» (les difficultés les plus insurmontables), что сам он не станет «доискиваться» правды, но лишь приложит все силы для того, чтобы его современники могли «узнать факты» (т. е. прочесть хроники того времени)[1913].

Не высказывая, таким образом, собственного мнения о том, была ли Жанна д’Арк в действительности истинным пророком и, как следствие, святой, католические историки эпохи Реставрации, тем не менее, единодушно полагали, что именно так она воспринималась своими современниками. На этот вывод их наводило чтение материалов процесса по реабилитации 1455–1456 гг., которые они полагали главным источником по истории Орлеанской Девы[1914]. Показания свидетелей, лично знавших героиню, позволяли Ф.-А. Ле Брюн де Шарметту и его коллегам уделить основное внимание тому, что, с их точки зрения, понималось под святостью в середине XV в.

Прежде всего эти авторы отмечали особую набожность Жанны, свойственную ей с самого детства и отличавшую ее от прочих детей Домреми: вместо обычных увеселений она предпочитала уединяться в церкви и предаваться молитве[1915]. Не менее «святым» представлялось им и ее поведение во время путешествия из Вокулёра в Шинон: постоянное стремление побывать на мессе и исповедоваться, отсутствие привычки сквернословить, скромная и достойная манера обращения. Все это заставило ее спутников поверить в Божественный характер миссии девушки и забыть об опасной дороге[1916]. Однако особый упор – и эта особенность восприятия Жанны д’Арк отличала работы историков-католиков начала XIX в. от трудов их предшественников – делался на пребывании Девы при королевском дворе и на тех «испытаниях» (epreuves, examens), которым она там подвергалась.

Важнейшим изменением здесь являлось сведение всех, воспринимаемых ранее как разрозненные, «допросов» Жанны в единую систему, в один процесс discretio spirituum с несколькими, четко выделяемыми этапами, соответствовавшими различным проблемам, которые призваны были решить советники Карла. Именно поэтому встреча дофина с самопровозглашенным пророком, с которой в «канонической» версии событий обычно начиналось описание пребывания девушки в Шиноне, оказывалась теперь отнесена на более позднее время. Ей – во всех без исключения рассматриваемых работах и в соответствии с данными материалов процесса по реабилитации – предшествовали первые допросы девушки, проводимые приближенными Карла и посвященные ее образу жизни до прибытия ко двору и ее последующим планам (освобождению Орлеана и коронации в Реймсе). Только после этого рассказ переходил к свиданию с дофином, которого – в полном соответствии с традицией второй половины XVI–XVII в. – Жанна узнавала в толпе приближенных и которому раскрывала его «секрет» (содержание тайной молитвы о спасении Франции). Убедившись, что новый самопровозглашенный пророк отличается не только «святостью жизни» с самого юного возраста, но и даром откровения, королевские советники переходили к следующему этапу discretio spirituum – к выяснению, от кого именно, от Бога или от дьявола, девушка получала свои откровения. Продуманные ответы героини, говорившей «как клирик», ее «святая жизнь», а также дополнительная информация о нравах и репутации Девы, якобы собранная в Домреми[1917], убеждали судей в том, что они имеют дело с избранницей самого Господа[1918]. Кроме того, в качестве последнего этапа discretio они проводили проверку девственности Жанны, дабы окончательно убедиться в том, что дьявол не заключал с ней договор[1919].

Важные изменения в сочинениях историков-католиков начала XIX в. коснулись не только допросов девушки в Шиноне. Совершенно иным стало и понимание целей, которые она преследовала, находясь в армии. Если в сочинениях либералов упор делался на усилиях по сохранению нравственности солдат, их телесной и душевной чистоты[1920], то теперь речь шла исключительно о борьбе за набожность «святого войска» (troupe sainte), в которое Жанна не разрешала вступать ни одному воину, если он не принес покаяния в своих прошлых грехах[1921].

Что же касается содержания миссии Девы, то и здесь в католической историографии начала XIX в. произошли заметные изменения. Из всех целей, которые якобы ставила перед собой девушка, наши авторы писали лишь о двух – о снятии осады с Орлеана и о коронации Карла в Реймсе. Данное ограничение позволяло им сконцентрироваться на важнейшем для них и крайне актуальном для периода Реставрации вопросе – на отношениях Жанны и ее короля. Основное внимание при этом уделялось церемонии помазания, после которой – и только после нее – дофин превращался в истинного правителя страны. При этом у авторов-католиков, в отличие от их коллег-либералов, полностью отсутствовала идея противопоставления Девы и Карла VII с его окружением, хотя собственно крестьянское происхождение девушки никто из них не оспаривал. Как следствие, ни один из авторов-католиков не являлся сторонником версии о возможном предательстве, которое совершил король в отношении своей соратницы. Напротив, ее главной, причем религиозной, задачей они объявляли спасение монархии. Именно Жанна придала новые силы Карлу, заставила его отказаться от дурных советчиков, окружить себя верными и мудрыми людьми и лично заняться делами управления. Вот почему после трагической гибели девушки он отомстил врагам за ее смерть[1922].

Процесс по реабилитации, с помощью которого король, по мнению авторов-католиков начала XIX в., восстановил справедливость в отношении Жанны д’Арк, был крайне важен для ее репутации и сохранения памяти о ней. Как полагал Ф.-А. Ле Брюн де Шарметт, эти слушания вполне могли превратиться в официальную канонизацию, но ей помешала сложная политическая обстановка, в частности, нежелание папского престола обострять отношения с Англией[1923]. И хотя данное объяснение, безусловно, являлось полнейшей выдумкой, оно, как кажется, косвенным образом давало понять, что именно Ф.-А. Ле Брюн де Шарметт думает о святости Орлеанской Девы. Эту весьма взвешенную и осторожную позицию автора разделяли не только его коллеги-католики – ее, как кажется, поддерживало и правительство Людовика XVIII.

Уже в 1817 г. Министерство внутренних дел закупило несколько сотен экземпляров сочинения Ф.-А. Ле Брюн де Шарметта, дабы распространить их по публичным библиотекам. В том же году правительство осуществило заказ на несколько картин, посвященных эпопее Жанны д’Арк и представленных на первом художественном Салоне. Неизвестный очевидец сообщал в письме французскому живописцу Ж.-Л. Давиду, проживавшему в то время в Швейцарии, что на выставке 1819 г. было «полно [изображений] Девы» и что «истина и добродетель» восторжествовали наконец над «изворотливостью ума и преследованиями гения», подразумевая под последним Вольтера[1924]. Одна из купленных на Салоне картин – ныне утраченная «Жанна, посвящающая себя делу спасения Франции перед статуей св. Михаила» Ж.-А. Лорана – была затем передана Людовиком XVIII в Домреми, где висела в доме семьи д’Арк. Сам дом в 1818 г. был выкуплен Генеральным советом департамента Вогезов после того, как бывший владелец из чувства патриотизма отказался уступить его прусскому офицеру. Именно с этой покупки культ Жанны в Домреми стал набирать силу: начался сбор средств на строительство в деревне школы для девочек и установку памятника национальной героине, торжественно открытого 10 сентября 1820 г. в присутствии десяти (по другим источникам – пятнадцати) тысяч гостей[1925].

И все же, как справедливо отмечал Г. Крюмейх, первая половина XIX в. оставалась для католических сил Франции временем стагнации[1926]. Новый импульс историкам-католикам придали труды их противников-либералов, вынудившие их сформулировать собственное ви́дение проблемы. Вот почему наиболее интересные католические произведения об Орлеанской Деве были созданы только в 1840-х гг.