Точно так же не получила никакого специального развития у французских либералов и проблема девственности Жанны д’Арк, напрямую связанная, с точки зрения многих авторов XVIII в., с возможной святостью их героини. Отсутствие интереса к данному вопросу в большой степени объяснялось тем обстоятельством, что к этому времени представления о женской святости, которая прежде всего подразумевала принесение религиозного обета безбрачия, в достаточной степени устарели. Как отмечал Э. Суир, уже в конце XVIII в. женщины-святые не привлекали к себе внимания ни представителей официальной Церкви, ни простых обывателей, почитавших мучеников первых веков христианства, прославленных средневековых теологов или выдающихся правителей прошлого. Кроме того, в XVIII в. усилился раскол между различными, часто противоборствующими течениями внутри католичества. Если в XVII в. для янсенистов и их оппонентов существовал лишь один общий враг – гугеноты, а также одна общая цель – борьба с галликанизмом, то начиная с XVIII в. ситуация изменилась и у каждого религиозного течения возникли и стали развиваться свои собственные представления о святости. Вместе с тем еще со второй половины XVII в. интерес к мистикам и провидцам во Франции существенно ослабел: как следствие, ослабел и интерес к фигуре Жанны д’Арк[1892].

Неменьшее влияние на оценку возможной святости Девы в первой половине XIX в. оказали и работы просветителей XVIII в. Позиция Вольтера, согласно которому не обязательно было оставаться девственницей, чтобы спасти свою страну от захватчиков, имела решающее значение для последующих поколений французских интеллектуалов. Его отношение к «голосам» и «откровениям» девушки как к ее собственным выдумкам и галлюцинациям было также подхвачено и развито в первой половине XIX в. Наконец, превращение Жанны в истинную «народную героиню» полностью изменило парадигму, в рамках которой отныне прочитывалась ее эпопея. И хотя многие историки-либералы, чьи сочинения были рассмотрены выше, прямо называли Деву «святой», они, безусловно, не вкладывали в это определение того же смысла, что их предшественники, а также их современники – католические авторы.

В более или менее традиционном ключе в первой половине XIX в. рассматривал проблему девственности Жанны д’Арк, пожалуй, лишь один автор – Т. Лавалле. Он не только был уверен в реальности обета, принесенного девушкой, но и подробно описывал последующие события ее жизни, в частности, ее заботу о собственном целомудрии на полях сражений и использование мужского костюма в руанской тюрьме как средства защиты от изнасилования[1893]. Он также искренне полагал Деву святой, однако связывал данное обстоятельство не с ее невинностью, но с мученической смертью, которую она претерпела на костре, как второй Иисус Христос[1894].

На схожих позициях стоял и Ж. Мишле. Принесенным в юности обетом он объяснял, в частности, невозможность возбуждения против Жанны дела о колдовстве: ведь дьявол, рассуждал он, не может заключить договор с девственницей. Он также писал о постоянной борьбе за чистоту нравов, которую вела девушка в королевском войске, и, в частности, упоминал ставший уже традиционным к середине XIX в. эпизод с изгнанием из армии проституток. Он совершенно справедливо замечал, что именно в это время во Франции настоящий расцвет переживал культ Девы Марии, а потому непорочность Жанны следовало воспринимать как «лучшую защиту» (une sauvegarde inviolable), которую она могла использовать против своих врагов в тюрьме Руана. И тем не менее главной причиной возникновения у девушки репутации святой Мишле полагал вовсе не целомудрие, но «святую смерть» (sainte mort) – мученичество, которое тем сильнее отличалось от страданий первых христиан (des anciens martyrs), что Дева выступала за свои убеждения открыто, а не тайно[1895].

Впрочем, среди историков-либералов XIX в. встречались и более суровые суждения относительно предполагаемой девственности и, как следствие, святости Жанны д’Арк. Так, Ж. Кишра не удостоил данную тему вообще никаким вниманием, несмотря на то, что, как кажется, был полностью убежден в реальности откровений своей героини. Симонд де Сисмонди, напротив, полагал, что обет девственности, данный девушкой в юности и помешавший ей выйти замуж за «молодого человека из Туля», был в действительности такой же выдумкой, как и ее рассказы об откровениях Свыше[1896]. Как следствие, он в принципе не касался вопроса о связи целомудрия Девы с ее предполагаемой святостью, отмечая, что святой Жанна быть не могла, ибо, по своей скромности, сама себя таковой не считала[1897]. Сходной точки зрения придерживался и А. Мартен, писавший, что именно состояние «экстаза», в котором с детства постоянно пребывала девушка, и ее вера в откровения Свыше стали причиной данного ею обета и отказа от замужества[1898]. Тем не менее он считал, что для окружающих было вполне естественным воспринимать спасительницу Франции как святую, как вторую Деву Марию. Впрочем, в данном случае, с его точки зрения, речь шла не об «обычной святой», чей статус нуждался в официальном подтверждении Церкви[1899], но о «другой» – о святой, обладавшей ангелической сущностью и спустившейся с небес[1900]. Именно такую святую, по мнению А. Мартена, еще при ее жизни почитали французы. Однако этот образ известный историк, как представляется, позаимствовал не у своих коллег-либералов, но у их главных оппонентов – у авторов-католиков XIX в.