Влияние историков-либералов первой половины XIX в. на католическую историографию прежде всего коснулось трактовки образа Жанны д’Арк как народной героини. Никто из авторов этого периода, как, впрочем, и их коллеги эпохи Реставрации, не отказывал девушке в деревенском происхождении. Тем не менее признание данного факта и, как следствие, простоты и необразованности Девы послужило историкам-католикам 1840–1860 гг. прекрасным поводом вернуться к разрабатываемой еще в XV в. теории о библейских «простецах», чья душа открыта слову Божьему, а потому именно они в первую очередь могут стать пророками среди людей[1927].
Впервые подобная трактовка оказалась представлена у католического автора, не являвшегося при этом французом. Немецкий историк Гвидо Гёррес (1805–1852), сын знаменитого Йозефа Гёрреса (писателя и теолога, члена кружка интеллектуалов, сформировавшегося вокруг И. фон Доллингера), у себя на родине был известен исследованиями, посвященными проблемам религии[1928]. Очевидно, что интерес Г. Гёрреса к Жанне д’Арк был вызван именно этими занятиями: в 1834 г. он опубликовал свою «Орлеанскую девственницу», второе немецкое издание которой вышло уже в следующем году, а французский перевод – в 1843 г.[1929] В планы автора входила также публикация материалов обвинительного процесса 1431 г., для которой он собирался использовать копию, хранившуюся в Королевской библиотеке Мюнхена, однако его замыслам не суждено было осуществиться[1930]. Что же касается монографии, то она опиралась на информацию, собранную в свое время К. де Л’Аверди, а также на сочинение Ф.-А. Ле Брюн де Шарметта и издание хроник Ж. А. Бюшона[1931].
Для Г. Гёрреса крестьянское детство Девы, с описания которого он начинал свой рассказ, не имело какого бы то ни было самостоятельного значения. Судьба девушки казалась ему прежде всего наглядным примером проявления воли Господа и Его чудес в истории. Дочь «бедных пастухов» и сама «пастушка», Жанна являлась здесь в образе «героической боговдохновленной девы» (l’héroïque vierge inspirée de Dieu), действовавшей не «собственной силой и человеческой мудростью, но волею Господа». Ее простота и неграмотность интересовали Гёрреса лишь потому, что обусловливали «открытость» ее разума навстречу Богу (s’est donné tout entier à Dieu), способность понимать Его приказы[1932] и, как следствие, исполнять возложенную на нее миссию[1933].
Размышлениям автора вторил его отец. Й. Гёррес полагал, что Господь специально избрал для своих целей слабую девушку, дабы лучше продемонстрировать Свое значение в жизни людей. Именно отношения со Всевышним, т. е. общение посредством видений и откровений, превратили Жанну в «чудесную особу» (une merveilleuse personnalité), в которой сочетались качества настоящей героини-воительницы (une guerrière et une héroïne) и скромной служительницы Господа (une humble servante)[1934].
Традицию, заложенную немецкими католиками, продолжили их французские коллеги, наиболее влиятельным из которых в этот период стал аббат Э. Ж. Бартелеми де Борегар, в 1847 г. издавший свою «Историю Жанны д’Арк». Для него крестьянское происхождение героини также не являлось главным фактом ее биографии: важнее оказывалась совершенно особая набожность Девы с самых юных лет[1935]. Автор полагал, что она была «самой набожной, самой скромной, самой милой, самой работящей, самой милосердной» и обладала «всеми достоинствами своего возраста и пола»[1936]. Именно из подобной всепоглощающей любви, что питала Жанна к Богу, рассуждал далее Бартелеми, и рождается обычно чувство патриотизма, рождаются девственницы, способные облегчить людские страдания или спасти родину. Из нее же рождаются будущие пророки[1937]. Не являясь «простой пастушкой», невозможно было «услышать» Господа и, соответственно, исполнить то, что Он повелел[1938].
Та же мысль развивалась и в «Жанне д’Арк» Л. де Карне, отмечавшего «жгучую набожность» (une piété fervente) юной девушки как важнейшее ее отличие от сверстников в Домреми[1939], и во «Всеобщей истории католической церкви» Р. Ф. Рорбахера, впервые изданной в конце 40-х гг. XIX в., претерпевшей затем еще семь переизданий до 1900 г. и во многом опиравшейся на работу Г. Гёрреса. От своих бедных, но набожных родителей, писал Рорбахер, Жанна унаследовала лишь искреннюю и глубокую веру, которая отличала ее не только от соседских детей, но даже от ее собственных братьев и сестры. Господь постоянно «присутствовал в ее мыслях» (était présent à sa pensée)[1940] и, хотя сама она оставалась неграмотной, всегда указывал ей истинный путь: это знание было гораздо важнее, нежели любое образование, полученное обычными людьми[1941].
Как следствие, Жанна, чьими помыслами руководил сам Бог, по мнению католических историков середины XIX в., никогда не увлекалась «народными» магическими практиками. Она не верила ни в Дерево Фей, под которым так любили собираться ее сверстники, ни в волшебный «фонтан», расположенный у его корней. Она не допускала существования фей и не разделяла веры в волшебные свойства мандрагоры. Она с сомнением отнеслась к Катерине из Ла-рошели именно потому, что считала ее обычной обманщицей[1942]. Иными словами, «народный дух», о котором так много писали историки-либералы первой половины XIX в., по мнению их коллег-католиков, не оказал на Жанну никакого воздействия, а потому, гневно замечал Бартелеми де Борегар, не стоит вслед за «рационалистами» (под которыми он понимал прежде всего своего вечного оппонента Ж. Мишле) объяснять откровения и пророчества Девы состоянием экстаза и галлюцинациями, якобы столь свойственными простому народу. В основе всех ее видений лежали исключительно благочестие и вера в Господа[1943].
Дабы лишний раз подчеркнуть столь важную для них характеристику Жанны д’Арк, католические авторы допускали в своих рассказах и чистой воды выдумки. Так, пытаясь объяснить, почему его героиня, несмотря на полное неприятие «народных» суеверий, продолжала тем не менее посещать Дерево Фей и расположенный рядом «фонтан», Г. Гёррес пускался в многословные и весьма путаные объяснения, согласно которым выходило, что во времена Девы это место уже подверглось «христианизации» и было скорее связано не с языческими верованиями, но с культом Богородицы[1944]. Точно так же изменялся в рассматриваемых сочинениях и рассказ о путешествии семьи д’Арк в Нефшато, где девушка якобы проводила все свое время в церкви в бесконечных молитвах (о которых, правда, не сообщал ни один источник XV в.)[1945]. Среди выдуманных доказательств исключительной набожности фигурировали также раздача Жанной милостыни за счет собственных родителей и еженедельные паломничества, которые она совершала в часовню Девы Марии в Бермоне[1946].
Подобные допущения, безусловно, имели мало общего с критическим использованием информации источников, однако главной целью историков-католиков середины XIX в. являлась прежде всего выработка достойного ответа оппонентам – представителям либерального направления французской историографии, стремление доказать, что лишь Господь способен разрешить все человеческие конфликты, что только Он направляет ход истории посредством избранных «простецов». Экзальтация и любовь к родине, писал Бартелеми, не является отличительной чертой этих последних, подобных чувств следует скорее ожидать от какой-нибудь супруги шателена, нежели от деревенской девушки. Когда же возникает необходимость спасать родину, остается лишь уповать на Господа и Его милость. Эта задача неподвластна обычным людям, но если они верят в Бога, они должны верить и в Его Провидение, ибо только Божественное вмешательство может объяснить и изменить происходящее – и с исторической, и с философской, и с рациональной точек зрения[1947].
Жанна д’Арк – «простец», избранный Свыше для претворения в жизнь замысла Божьего, – для католических авторов середины XIX в., безусловно, являлась пророком, в Божественном характере откровений которого сомневаться не следовало. Остались позади осторожные выводы и недомолвки историков эпохи Реставрации, касавшиеся истинного статуса их героини, однако представленная в их работах трактовка содержания и окончания миссии Девы оказалась воспринятой и их младшими коллегами.
Они также полагали, что основных задач, которые ставила перед собой спасительница Франции, было всего две – снятие осады с Орлеана и коронация дофина Карла в Реймсе[1948]. На этом миссия Жанны оказывалась полностью завершена[1949], о чем свидетельствовал целый ряд предзнаменований, часть из которых – как и признаки особой набожности девушки в юности – были выдуманы католическими авторами из головы. К ним, в частности, относились: посвящение доспехов и оружия на алтарь Реймсского собора[1950], поломка меча, добытого в Сент-Катрин-де-Фьербуа, прямо перед походом на Париж[1951], неудачный штурм столицы королевства[1952], а также полное отсутствие откровений у Девы после церемонии помазания Карла VII[1953].
Таким образом, проблема сложных отношений Жанны д’Арк с королем и его окружением если и поднималась в трудах этих авторов, то звучала не так остро, как у их коллег-либералов. Поскольку, с их точки зрения, после похода на Реймс миссия Девы была завершена, она не являлась более ни посланцем Свыше, ни спасительницей страны. «Сила Господа удалилась от нее», – писал Г. Гёррес[1954]. Она превратилась в обычного рядового воина, каких в войске Карла VII было великое множество. Пусть даже король и пытался удержать ее силой[1955], но в ее жизни начался совершенно новый этап: оставив знамя пророка, она вступила на путь мученицы[1956].
Определение типа святости, к которому можно было бы отнести Жанну д’Арк, безусловно, являлось главной задачей историков-католиков середины XIX в. Их коллеги эпохи Реставрации, крайне осторожные в своих оценках, сделали лишь самые первые шаги для решения данного вопроса[1957]. Для католиков эпохи Реставрации освободительница Франции представляла собой некое, по выражению Ле Брюн де Шарметта, «удивительное существо, взращенное Провидением», понять которое простым смертным было не дано[1958]. Ангелом видели Деву жители Орлеана при ее первом вступлении в город, ангелом-освободителем мыслили ее жители королевства после всех одержанных ею побед, как ангела описывали ее свидетели на процессе по реабилитации. Всего один раз Ле Брюн де Шарметт счел возможным высказать собственную точку зрения на природу этого «ангела». Поскольку Жанне, писал он, было дано предсказание времени ее смерти, ее следовало признать истинным пророком (пусть даже в тот момент она и не поняла точный смысл откровения), а это означает, что она являлась «смертным» ангелом (ange mortel) – обычным человеком, но вместе с тем святой[1959].
Данная трактовка личности Девы стала в середине XIX в. основной для французских историков-католиков. На протяжении всей своей жизни девушка, с их точки зрения, постепенно превращалась в святую, и теперь следовало лишь официально и безотлагательно подтвердить ее статус, т. е. канонизировать ее[1960]. Данное превращение – во время которого, по образному выражению Л. де Карне, святая в Жанне «боролась с женщиной»[1961], – началось еще в детстве, о чем говорила исключительная набожность девочки. Важным свидетельством особого пути Девы явилось и прощение, якобы полученное ею еще до отъезда в Шинон, во время свидания с отцом, матерью и братьями в Вокулёре[1962].
Как и их предшественники, католические авторы середины XIX в. особое внимание уделяли discretio spirituum, имевшему место в Шиноне и Пуатье, трактуя отдельные допросы Жанны как этапы единой процедуры. Они также полагали, что первым из них стали показания спутников Девы сразу же после ее прибытия ко двору, затем последовало свидание с Карлом и два обязательных «знака» избранности Девы (узнавание дофина и королевский «секрет»), после чего на повестку дня вставал вопрос, от Бога или от дьявола получает девушка свои откровения, и, наконец, завершала discretio проверка девственности самопровозглашенного пророка[1963]. Результатом же проведенной процедуры, по мнению Бартелеми де Борегара, явилось признание «святости» жизни Жанны д’Арк[1964].
Не менее подробно историки-католики середины XIX в. останавливались и на личных качествах девушки[1965], подтверждавших ее предполагаемую святость, и на ее борьбе за набожность окружавших ее солдат, которых она хотела превратить «в таких же святых, как она сама»[1966]. Однако наиболее существенным доказательством в пользу святости Жанны в работах католических авторов середины XIX в., вне всякого сомнения, являлось ее уподобление Иисусу Христу.
Данное сравнение, как уже отмечалось, появилось в откликах на историю Орлеанской Девы еще в XV в.[1967] Во второй половине XVI–XVII в. в связи с «теологическим поворотом» в историописании эта аналогия стала рассматриваться в новом ракурсе – сквозь призму роли пророка в истории человечества[1968]. Однако в середине XIX в. произошли существенные сдвиги в самой религиозности французов – после Революции 1789 г. она стала «христоцентричной». Католическая церковь делала особый упор на страданиях Спасителя (Его бедности при жизни, несправедливом суде и мучениях при распятии) и призывала паству следовать данному примеру, с достоинством встречая любые испытания на своем пути[1969]. Именно по этой причине последний отрезок жизни Жанны – от ее участия в коронации Карла VII в июле 1429 г. до смерти на костре 30 мая 1431 г. – авторы-католики именовали «мученичеством» (martyre) или «страстями» (passion)[1970]. «Либо она является предтечей Месмера и Калиостро, либо повторяет путь Христа», – писал Л. де Карне, явно склоняясь ко второй гипотезе[1971].
Даже само пребывание в тюрьме и судебный процесс Жанны рассматривались в произведениях католических авторов как мученичество[1972]. Ее смерть на костре – жертва, принесенная во славу дел Божьих, – также уподоблялась Страстям Христовым. «Она страдала и погибла не только за французов, – писал Г. Гёррес, – но и за все человечество»[1973]. Даже вновь возродившаяся в середине XIX в. легенда о несгоревшем в пламени костра сердце Девы отныне также связывалась с мучениями Спасителя[1974], тело Которого было выставлено на всеобщее обозрение, как и «внутренние органы» спасительницы Франции[1975]. Точно так же вновь актуализировалась и легенда о страшной смерти, которой умерли вскоре после гибели Жанны ее судьи, предавшие ее, как Иуда и Понтий Пилат[1976].
Впрочем, по мнению Э. Ж. Бартелеми де Борегара, не одна лишь мученическая смерть делала девушку в глазах современников истинной святой: вся ее жизнь была тому прямым подтверждением. Не случайно, как он полагал, восхищение народа «его святой и пророком» приняло во всем королевстве характер настоящего культа[1977]. И хотя в отношении целой страны данное утверждение выглядело в достаточной степени натянутым, во Франции существовало по крайней мере одно место, где о Деве никогда не забывали.