Разрыв, который, по мнению французских либеральных историков первой половины XIX в., существовал между девушкой из народа и придворными кругами, не мог не сказаться и на их интерпретации откровений Жанны д’Арк и ее «голосов». Вслед за Вольтером и традицией эпохи Просвещения они полагали, что способность Девы общаться со святыми и архангелами не являлась чем-то мистическим. В частности, Симонд де Сисмонди подробно рассуждал о состоянии «постоянной мечтательности» (rêverie continuelle), особо характерном, с его точки зрения, для выходцев из «низов» общества: в нем с самого детства пребывала Жанна, а затем оно переросло в «экстазы (extases), когда она верила в то, что видела». Девушка сама себя убедила в своей «специальной миссии» (la mission spéciale), т. е. в необходимости короновать дофина Карла в Реймсе. Однако – и здесь Сисмонди отчасти порывал с предшествующей традицией – это «всеобщее заблуждение» (la superstition universelle) стало в конце концов источником доблести Девы, поскольку в нем аккумулировались все чаяния народа, его нетерпение освободиться от «ига захватчиков»[1885].

Впрочем, Сисмонди стал практически единственным французским историком первой половины XIX в., который смог – сугубо в традициях романтизма – увязать проблему «голосов» Жанны д’Арк с «народным духом», питавшим ее. Уже у Т. Лавалле наблюдался возврат к традициям Вольтера в интерпретации откровений как следствия самоубеждения девушки[1886]. Примерно на тех же позициях стоял и Ж. Мишле, утверждавший, что «голоса», которые слышала Дева, являлись не более чем «голосом ее сердца», однако она искренне в них верила и смогла убедить в их истинности окружающих[1887].

Как состояние «экстаза» рассматривал видения девушки в своих ранних работах и А. Мартен: он полагал, что частые и продолжительные посты, к которым она охотно прибегала в детстве и ранней юности, вызывали у нее галлюцинации[1888]. Однако в более поздних версиях истории Жанны Мартен, как в свое время и Сисмонди, увязывал эти «видения» с «народным духом», который окружал ее в родной деревне: «Она слышала их (голоса. – О.Т.) в звоне колоколов, столь любимом ею в детстве; она слышала их в шепоте лесов, она слышала их и у фонтана фей, и в церкви»[1889].

В целом проблема «голосов» и откровений не слишком волновала историков-либералов. Единственным, кто уделил ей особое внимание, был Ж. Кишра, однако проблема общения Девы с посланцами Свыше не столько интересовала его сама по себе, сколько оказывалась связана с проблемами источниковедения.

Издание материалов двух процессов Жанны д’Арк наложило, безусловно, неизгладимый отпечаток на всю последующую жизнь Кишра[1890] и сильно повлияло на его восприятие текстов исторических источников. Показания девушки в 1431 г. совершенно справедливо представлялись ему важнейшим источником по ее истории, однако то значение, которое он придавал ее словам, оставленным в тексте протокола в виде прямой речи, сыграло с ним злую шутку: он полагал материалы этого дела стенограммой заседаний. Отсюда проистекал важнейший для всей последующей историографии вывод: показания на процессе следовало рассматривать как собственные, никем не редактированные слова героини, как точное описание действительности. Соответственно, реальностью Кишра предлагал считать все, что Жанна говорила о своих откровениях и «голосах». Он категорически не соглашался с теми из своих коллег, кто классифицировал данные видения как «патологию» (cas pathologique)[1891]. Впрочем, следует признать, что его концепция вовсе не получила поддержки у либеральных историков XIX в. – в отличие от католических авторов.