Для истории французской героини и ее освещения в позднейших источниках поэма Вольтера имела огромное значение. Именно ее появление на многие десятилетия вперед определило отношение к Орлеанской Деве во французском обществе и стало поворотным моментом в процессе формирования образа святой Жанны д’Арк.
Согласно утверждению самого Вольтера, к работе над «ответом» Жану Шаплену он приступил в самом начале 1730-х гг. Успех, который сопутствовал публичному чтению первых четырех песен, убедил его продолжить начатое произведение. К 1752 г. были готовы уже 14 песен, а пиратские издания «Девственницы», опубликованные в 1755 г. в Голландии, Германии, в Париже и Лувене, подтолкнули автора быстрее закончить собственный текст. Первое аутентичное издание поэмы, включавшее 20 песен, вышло в мае 1762 г. Наконец, в 1773 г. был опубликован окончательный вариант, состоявший из 21 песни[1742].
«Девственница» представляла собой типичную рамочную историю, главный сюжет которой – явление Жанны д’Арк ко двору Карла VII и освобождение французскими войсками под ее предводительством Орлеана – постоянно переплетался с отдельными, часто не связанными с основной фабулой новеллами, в которых Дева даже не упоминалась. Такая сложная структура, по единодушному мнению исследователей, была заимствована автором у Лудовико Ариосто. На основе его рыцарской эпопеи «Неистовый Роланд» (1502–1532) Вольтером были созданы жанровый тип рокайльной поэмы, разработана система персонажей и сюжет, выстроенный в симметрическую композицию, с повторами и вариациями отдельных мотивов. Под влиянием Ариосто в поэме появились индивидуализированный образ повествователя, от чьего имени велся рассказ, а также так называемая цитатная ирония – ссылки на труды несуществующих авторов, якобы писавших о Жанне ранее и заслуживающих всяческого доверия. В историографии также принято мнение, что из «Неистового Роланда» были заимствованы и некоторые основные мотивы «Орлеанской девственницы»: эротические преследования, удаленность мира волшебства от мира людей, а также встреча героя с верным спутником, крылатым конем, и пережитые ими вместе приключения[1743].
Впрочем, в поэме Вольтера – и это обстоятельство заслуживает, с моей точки зрения, самого пристального внимания – вместо коня действовал осел. Верхом на нем девушка устремлялась сначала в Тур, дабы вырвать из объятий Агнессы Сорель Карла VII; вместе с королем отправлялась под Орлеан, где громила врагов; оказывалась в замке Гермафродита; пропадала на некоторое время из поля зрения читателя, чтобы затем вновь объявиться под стенами Орлеана, дать решающий бой англичанам и одержать победу.
Указание на близость осла Девы и гиппогрифа, придуманного Ариосто, действительно присутствовало в тексте Вольтера[1744]. Однако различий между ними имелось значительно больше. Несмотря на то что владельцу гиппогрифа Астольфу отводилась по сюжету важная роль (излечить от безумия Роланда, доставив с Луны его ум), его – в отличие от Жанны д’Арк – нельзя было назвать главным действующим лицом поэмы. Веселый искатель приключений ни в чем не мог сравниться с «последней девственницей» Франции, призванной спасти свою страну от захватчиков. Его верный спутник, будучи, безусловно, фантастическим существом, не являлся тем не менее посланцем Свыше: Астольф похитил его у Атланта, замок которого разрушил. Осла же, наравне с доспехами и оружием, даровал Деве сам Господь.
И все же главное различие между чудесными персонажами Вольтера и Ариосто крылось в природе их отношений с хозяевами. Астольф не испытывал к гиппогрифу какой-то особенной привязанности. Жанна, напротив, получала крылатого спутника именно для того, чтобы исполнить свою миссию. Осел, таким образом, оказывался животным-помощником, персонажем, хорошо знакомым нам как по волшебным сказкам, так и по средневековым рыцарским романам и жестам[1745]. Достаточно вспомнить Грани, Бабьеку, Вельянтифа, Тансандора – боевых коней Сигурда, Сида, Роланда, Карла Великого, чтобы понять, какую роль играл осел Орлеанской Девы. Однако вместе с тем, чтобы служить Жанне в бою, он должен был охранять ее девственность, являвшуюся залогом ее успеха.
Парадокс ситуации (и ее комизм) заключался в том, что осел не мог исполнять свой долг, будучи влюбленным в хозяйку. И как только в посланца небес вселялся демон, он спешил соблазнить свою прекрасную наездницу[1746]. Страстные речи влюбленного осла пленяли Жанну и поселяли в ее душе смятение[1747]. Однако сила духа, мысли о Франции, помощь св. Дионисия и Дюнуа позволяли ей справиться с собой – она отвергала «адские соблазны», несмотря на всю их привлекательность. Что же касается осла, то его явная влюбленность в девушку как раз и делала сомнительным его сопоставление с гиппогрифом Астульфа, который, как известно, никаких нежных чувств к своему хозяину не питал. А потому прообраз крылатого спутника Орлеанской Девы следовало бы искать в иных литературных источниках, указания на которые, впрочем, содержались в тексте самой поэмы.
Вольтеру были хорошо знакомы греческие мифы, повествующие о волшебных животных, испытывающих страсть к своим возлюбленным. О некоторых из них напоминал Жанне осел, пытаясь склонить ее к близости: «Пусть – Франция, война, победа; / Однако лебедя любила Леда, / Однако дочь Миноса-старика / Всем паладинам предпочла быка, / Орел унес, лаская, Ганимеда, / И бог морей, во образе коня / Филиру пышнокудрую пленя, / Был вряд ли обольстительней меня»[1748]. Тема чудесных животных, таким образом, получала в поэме дополнительное звучание, поскольку все эти существа были не просто влюблены – они добивались взаимности чувств, соединялись со своими избранницами и производили на свет не менее чудесное, чем они сами, потомство.
С этой точки зрения выбор Вольтером осла на роль верного спутника Жанны д’Арк обретал особый смысл, ибо ни одно другое животное в Древней Греции не обладало столь стойкими сексуальными коннотациями[1749]. Здесь существовала масса весьма непристойного характера мифов, главным действующим лицом которых выступало именно это животное. Оно было непременным участником празднеств в честь бога Диониса – фаллогогий, кульминацией которых являлся торжественный вынос фаллоса. Осел символизировал и плодородие, поскольку был связан с культом хлеба, винограда и даже роз. Считалось также, что его копыто способствует внутриутробному развитию плода и помогает при родах, а вывешенный в саду или на поле череп ослицы влияет на оплодотворение[1750].
Грекоязычная литература располагала несколькими произведениями, посвященными ослу, однако до нас дошло только одно из них – «Лукий, или Осел» Псевдо-Лукиана (II в. н. э.?)[1751]. Все перечисленные выше сексуальные ассоциации нашли в нем свое подтверждение. Главный герой по имени Лукий, превращенный в осла посредством колдовства, переживал на протяжении романа целый ряд приключений, причем практически все они так или иначе касались именно сексуальной сферы.
Трудно сказать, был ли знаком Вольтеру роман Псевдо-Лукиана, однако тему чудесного осла он мог позаимствовать у Апулея, чьи «Метаморфозы» являлись латинской адаптацией «Лукия…» или были написаны под его сильным влиянием[1752]. Создав рамочную историю, где основной сюжет о судьбе несчастного Луция переплетался со вставными новеллами о людях, встреченных им на пути к спасению[1753], Апулей особое внимание уделил различным преступлениям на сексуальной почве, свидетелем которых постоянно оказывался осел. Наиболее разработанной и интересной для нас являлась новелла о Харите: с ней Луций, превратившийся в животное, встречался, попав в плен к разбойникам. При взгляде на прекрасную девицу, «способную… даже в осле возбудить желание», он влюблялся в нее и всячески выражал свои чувства во время совместного неудачного побега[1754].
Как мне представляется, именно эта история тайной любви могла стать для Вольтера источником вдохновения, ведь в «Орлеанской девственнице» имелись прямые отсылки к Апулею и его ослу. Собственно, уже предисловие «отца Апулея Ризория бенедиктинца», предпосланное основному тексту поэмы, должно было вызывать у читателя совершенно определенные ассоциации[1755]. Так же как в «Метаморфозах», крылатый осел Жанны д’Арк иронически сравнивался с Пегасом, крылатым конем Беллерофонта, победившего с его помощью Химеру[1756]. Так же как и Луций, посредством волшебства превращенный в животное, осел Вольтера оказывался «ненастоящим», когда в него вселялся демон: они оба мыслили и вели себя как люди, вызывая удивление своих хозяек[1757]. И хотя автор «Девственницы» отказывал своему персонажу в родстве с главным героем «Метаморфоз»[1758], сам осел в речи, обращенной к Жанне, давал понять, что история Луция – часть его собственной жизни: «Впоследствии – о чем и не жалею – / Я создал знаменитость Апулею»[1759].
Декларируемая столь оригинальным образом полная идентичность двух персонажей подразумевала, что восприятие осла как фаллического животного было также заимствовано Вольтером. При этом практически все вставные новеллы поэмы Апулея оказывались посвящены теме супружеской измены, в связи с чем мотив осла обретал особое – правовое – звучание. Связано это было, на мой взгляд, с тем обстоятельством, что обычным для судов Древней Греции наказанием за адюльтер являлась так называемая прогулка на осле. Верхом на нем виновная в супружеской измене женщина должна была объехать весь город в сопровождении глашатая и толпы любопытных зрителей. После экзекуции она изгонялась навечно из полиса, лишаясь прав гражданства[1760]. Очевидно, что Апулею была хорошо известна как сама эта традиция, так и заложенный в ней символический смысл, ибо поездка верхом на осле интерпретировалась современниками как акт совокупления[1761]. А потому история Хариты и влюбленного в нее Луция получала в «Метаморфозах» весьма двусмысленную трактовку. Описание поездок девушки верхом на осле, решение разбойников зашить ее в наказание в его шкуру и, наконец, предложение продать пленницу в публичный дом и сделать из нее проститутку со всей очевидностью свидетельствовали о том, что юная Харита уже утратила невинность, а потому не сможет стать добропорядочной замужней женщиной[1762]. Не случайно Апулей в насмешку сравнивал возвращение девушки из плена с въездом в Иерусалим Иисуса Христа на осляти: «Картина была небывалая и, клянусь Геркулесом, достойная памяти, как дева торжественно въезжала верхом на осле»[1763]. Божий сын, Чья святость не подлежала сомнению, имплицитно противопоставлялся здесь потерявшей всякий стыд Харите.
Если предположить, что именно история, рассказанная Апулеем, оказала влияние на Вольтера, следует заключить, что его трактовка образа Жанны д’Арк оказывалась значительно сложнее, чем это признавалось исследователями ранее. Главная героиня «Орлеанской девственницы» должна была восприниматься читателями не как юная неопытная девушка, с трудом отбивавшаяся от предложений любви, поступавших к ней со всех сторон, но как обманщица, потерявшая невинность, спутавшись с собственным ослом.
Насколько можно судить, первые читатели поэмы прекрасно поняли скрытые в ней намеки. Более того, в пиратских изданиях «Девственницы», которых только в 1755–1761 гг. появилось более десяти[1764], часто имелись чужие поэтические вставки, большинство из которых были посвящены описанию интимных отношений Жанны с ослом. В частности, издание 1761 г., вышедшее в Лондоне[1765], содержало дополнительную 18-ю песню, рассказывавшую о любовной связи главной героини с ее крылатым спутником[1766]. В отсутствие Дюнуа, отправившегося в Италию и пренебрегшего Девой, осел призывал эту последнюю обратить внимание на его чувства – и девушка наконец отвечала ему взаимностью. Когда же подруга Жанны Доротея укоряла ее за подобный выбор, та, вздыхая, отвечала: «Ах! Если бы он тебя любил!»[1767] (см. ил. 24).
Тот же сюжет являлся основным и в иконографической программе пиратских изданий, причем подобные иллюстрации воспроизводились даже в тех случаях, когда публиковался аутентичный текст Вольтера[1768]. Важно при этом отметить, что гравюры эти имели преимущественно английское происхождение и, таким образом, отсылали к островной традиции восприятия Жанны д’Арк как распущенной девицы, обманом проникшей в королевское войско и ставшей настоящей армейской проституткой.
Собственно, об аморальности французской героини английские авторы начали писать еще при жизни девушки, в 20–30 гг. XV в. Данный ею обет целомудрия казался им настолько странным и пугающим, что их основные усилия были направлены на развенчание образа «святой» Девы и на создание собственного мифа о королевской «ведьме и проститутке» – мифа об утрате девственности, что, с точки зрения англичан, делало Жанну уязвимой и должно было привести ее к гибели[1769]. И хотя ее реабилитация в 1456 г. лишила, казалось бы, противников французов их главных доводов, английские авторы XVI в. продолжали последовательно развивать излюбленный сюжет. И именно в это время в их сочинениях зазвучала тема осла.
Впервые, насколько можно судить, она возникла у Эдварда Холла (1498–1547), протестанта, юриста по образованию. Около 1532 г. он закончил работу над исторической хроникой, опубликованной в 1542 г. Весьма подробно излагая историю Жанны д’Арк, Холл особое внимание уделял неудавшемуся штурму французскими войсками Парижа, так и не сдавшегося на милость Карла VII. Девушка, принимавшая самое активное участие в операции, по словам автора, была в какой-то момент ранена и упала с крепостной стены в ров. Однако оказалась она не под ногами своих сторонников и не под копытами их боевых коней: вся перепачканная грязью и отбросами, она лежала под задом осла (behynd the backe of an Asse) до тех пор, пока слуга герцога Алансонского, Гишар де Тьенброн, не вынес ее с поля боя[1770].
Хроника Холла пользовалась в Англии большой популярностью. Она дважды переиздавалась уже после смерти автора – в 1548 и 1550 гг. – лондонским печатником, протестантом Ричардом Графтоном († 1572), который под конец жизни опубликовал два собственных произведения: Abridgement of the Chronicles of England (1563) и Chronicle or History of England (1568). Последняя представляла собой обширную компиляцию из трудов предшественников Графтона и, в частности, Холла, у которого оказался позаимствован и выдуманный эпизод: Жанна, сброшенная с городских стен, вновь оказывалась под задом осла[1771].
Сложно сказать, читал ли Вольтер сочинения Холла и Графтона. Скорее, идею соединить Жанну с ослом он мог почерпнуть из другого, общего для всех этих авторов источника – «Хроники» Ангеррана де Монстреле, также уделившего особое внимание неудавшемуся походу на Париж: «Во время этого штурма были повержены многие французы… Среди них и Дева, серьезно раненная и проведшая во рву, под задом осла (derrière une dodenne), весь день до вечера, когда Гишар де Шьемброн и другие [солдаты] пришли за ней»[1772].
Весьма скептически настроенный по отношению к девушке Монстреле особый упор делал на проблеме ее девственности. Отказываясь верить в крестьянское прошлое Жанны, он настаивал, что «бóльшую часть своей жизни она была служанкой в таверне» (meschine en une hostelerie) в родном Домреми[1773]. Именно там, как полагал бургундский хронист, девушка освоила «верховую езду, воинское искусство и другие приемы, на которые не способны молодые особы»[1774]. Указание на место службы получало, однако, совершенно особое значение, ставившее под сомнение девственность героини[1775], если учесть, что любая таверна воспринималась людьми Средневековья прежде всего как публичный дом, где постоянно проживали девицы легкого поведения, а хозяйка исполняла одновременно роль сводни. Что же касается осла, под ноги которого она падала, по версии Монстреле, со стен Парижа, то и он должен был добавить совершенно определенные штрихи к уже намеченному автором портрету.
Дело в том, что соответствующая античная традиция оказалась заимствована на средневековом Западе в несколько измененном виде. В частности, прогулка на осле (azouade) уже не применялась здесь в качестве наказания к женщинам, совершившим адюльтер (отныне на осла предпочитали усаживать обманутых мужей прелюбодеек). Однако связь этого животного с недостойным поведением женщин сохранялась. Особенно ярко проявлялась она в условиях карнавала, во время которого во многих европейских городах разыгрывалась библейская сцена бегства в Египет. При этом роль непорочной Девы Марии часто исполняла одна из местных проституток, которую роскошно одевали, усаживали на осла и провозили по улицам города. В ее честь также служили торжественную литургию, блея по-ослиному[1776]. Таким образом, сведя Жанну д’Арк с ослом, Монстреле совершенно недвусмысленно давал понять своим читателям, что перед ними – обманщица, давно потерявшая невинность в публичном доме, а с момента своего появления в войсках Карла VII превратившаяся в обычную армейскую проститутку.
Как я уже упоминала, стиль Монстреле и его ви́дение исторических событий вызывали большое доверие у Вольтера. Неменьшим авторитетом пользовался бургундский хронист и у других французских авторов XVI–XVIII вв.: именно у него большинство из них позаимствовали детали биографии Жанны д’Арк. Активно использовали «Хронику» Монстреле и англичане, причем выдумки бургундца оказались дополнены в их сочинениях новыми вымыслами. Так, Э. Холл (а вслед за ним и Р. Графтон) слово в слово повторял пассаж о служанке с постоялого двора, научившейся там ездить верхом и владеть оружием[1777]. Хотя оба автора и упоминали о якобы данном девушкой обете девственности, ее слова они называли «выдумками» и «фантазиями» (phantasies), которым доверять вовсе не следовало[1778]. Графтон подробно останавливался также на пребывании Жанны в армии, замечая, что в прежние времена ни одна римская матрона не позволяла себе разговаривать с мужчинами в публичных местах, тогда как «эта денно и нощно общалась с солдатами и военными, что совершенно недостойно, аморально и бесчестно»[1779]. Уважающие себя женщины так себя вести не должны, а потому, заключал Графтон, Жанна – непорядочная особа (no good woman) и не может быть названа святой (no saint)[1780]. Ту же мысль, но уже в XVIII в. подробно развивал один из французских «философов» – Ж.-Б. д’Аржан, писавший, что если обвинение в проституции и не было выдвинуто в 1431 г. против девушки, это еще не означает, что ее следует признать святой. Девственность, которую смогла сохранить Жанна, по мнению д’Аржана, являлась всего лишь признаком ее целомудрия, но не святости[1781]. И уж тем более, полагал он, не стоит проводить знак равенства между девственностью и пророческим даром[1782].
Именно эту мысль доказывал и Вольтер в своей «Орлеанской девственнице». Вслед за Монстреле он называл Жанну «горничной, дебелой и румяной», с мускулистыми руками, твердой грудью, что «попу, бойцу и книжнику мила», способной отвесить оплеуху любому, кто «ее за грудь или за бедра щиплет». Она все так же заботилась о «лошадях таверны», разливала вино, таскала мешки – пока за ней не являлся св. Денис, отправившийся на поиски «последней девственницы» королевства[1783]. Появление в жизни Жанны крылатого осла должно было, таким образом, завершить общую картину событий, дабы у читателей не осталось ни малейших сомнений в нравственном облике Девы. Заимствовав у Апулея тему осла как фаллического животного, катание на котором означало в символическом плане потерю девственности, Вольтер развил этот мотив, доведя его при помощи хроники Монстреле до логического конца. Его Жанна д’Арк не только теряла девственность, на что указывало наличие у нее чудесного спутника. Вопреки надеждам св. Дениса, она оказывалась вполне сговорчивой особой, готовой отдаться влюбленному в нее Дюнуа, несмотря на то, что подобное поведение наносило, возможно, непоправимый урон будущему Франции.
Однако именно в этом кажущемся противоречии между утратой девственности и окончательной победой королевских войск над врагом и состояла главная задумка великого либертинца. Его поэма призвана была продемонстрировать всю абсурдность признаков истинной святости, которых требовала от претендентов на данный титул официальная Церковь и которые пропагандировали в своих трудах католические авторы XVII–XVIII вв. Девственность Жанны, которую они так превозносили, не являлась для Вольтера – как и для некоторых его современников – признаком особой Божественной избранности. Да и сама предполагаемая святость французской героини не вызывала у него никакого сочувствия. По мнению философа, для спасения страны от захватчиков вовсе не обязательно было становиться святой: достаточно было физической силы, мужества, находчивости и ума – качеств, которые никак не зависели от расположения небесных сил.
Подобная трактовка образа Жанны, насколько можно судить, сильно повлияла на последующие поколения французских историков и, в частности, оказалась воспринята сторонниками рационального подхода к изучению истории.