К историкам-«философам», не желавшим видеть в Провидении движущую силу исторического процесса, в первой половине XVIII в. относились многие авторы, писавшие о Жанне д’Арк. Подробнейший анализ их произведений дал в свое время Жером Веркрюс[1679], а потому я позволю себе остановиться лишь на некоторых из них – на тех, которые входили в личную библиотеку Вольтера, которые он, безусловно, читал и на которых сохранились его собственноручные пометы[1680].

Ж. Веркрюс выделял несколько направлений в исследованиях писателей-рационалистов данного периода. К первому относились авторы, полагавшие, что своими успехами Жанна была обязана не помощи сверхъестественных сил, но себе самой, однако стремившиеся преуменьшить ее историческую роль. На такой позиции стоял, к примеру, Бернар де Фонтенель: в «Диалогах мертвых» 1687 г. он описывал выдуманную беседу Роксаны и Агнессы Сорель об ужасном состоянии дел во Франции в 1429 г. и о готовности Карла VII бросить все на произвол судьбы. От бегства «в горы» его в последний момент якобы удерживали лишь уговоры Агнессы, а потому, заявляла она своей визави, нельзя все заслуги в деле спасения страны приписывать только Жанне д’Арк, ведь без помощи любовницы короля эта деревенская простушка ничего не смогла бы сделать[1681].

Однако наиболее распространенной трактовкой истории Орлеанской Девы среди авторов-рационалистов в первой половине XVIII в. оставалась версия, согласно которой она была не более чем игрушкой в руках ближайшего окружения Карла VII, использовавшего ее в собственных целях. При достаточно схожем изложении основных этапов карьеры Жанны здесь менялись лишь имена сторонников короля, которые якобы руководили ее действиями. Так, для Жан-Батиста д’Аржана таким человеком был Робер де Бодрикур[1682]. Для Поля Рапена де Тойра и Дэвида Юма главными заговорщиками выступали Агнесса Сорель и Мария Анжуйская, супруга Карла VII, к которым примкнули «главные куртизаны» последнего[1683]. Шарль Дюкло полагал, что появление девушки на исторической сцене стало следствием «политической интриги» Агнессы Сорель и графа Дюнуа[1684].

К сторонникам той же версии примыкал и Вольтер, не раз обращавшийся к деяниям Жанны д’Арк в своих исторических сочинениях. Впервые это произошло в «Генриаде», вышедшей (под названием «Лига, или Генрих Великий») в 1723 г.[1685] Поэма основывалась на реальных событиях, и действовали в ней реальные, а не вымышленные персонажи. Жанна была представлена здесь в ряду других выдающихся героев прошлого, в свое время ставших защитниками своей родины (guerriers vengeurs de la Patrie): Жоржа де Ла Тремуйя, Оливье де Клиссона, Анн де Монморанси, Гастона де Фуа, Бертрана Дюгеклена и графа Дюнуа. Среди них находилась и «знаменитая амазонка», освободительница Франции и «поддержка трона»[1686].

Казалось бы, в подобном описании Жанны д’Арк не было ничего существенно отличного от ее образа, созданного в исторических сочинениях XVI–XVII вв.: здесь все так же использовались уже знакомые нам составляющие героического дискурса. Тем не менее стихи «Генриады» сопровождались прозаическими комментариями Вольтера, проясняющими его позицию по данному вопросу. Он, в частности, сообщал, что Дева, родившаяся в деревне Домреми, в юности «прислуживала в таверне». Ее отличали большая физическая сила и «чрезмерная для ее пола» отвага, что позволило графу Дюнуа использовать ее для «улучшения положения Карла VII». Захваченная в плен, она была обвинена в колдовстве абсолютно безграмотным и варварским церковным судом и отправлена на костер англичанами, которые в действительности должны были бы почитать ее за мужество[1687]. Вольтер не скрывал, что своими знаниями по истории XV в., а также ее специфической трактовкой он в первую очередь обязан Ангеррану де Монстреле, одному из наиболее рассудительных (de plus raisonnable), с его точки зрения, средневековых авторов[1688]. В более поздних изданиях «Генриады» (начиная с 1730 г.) он также всегда приводил большие выдержки из «Хроники» Монстреле, однако его собственная трактовка образа французской героини претерпела за это время определенные изменения. Об этом свидетельствовали, в частности, дополнения, сделанные в издании 1740-х гг. Здесь Вольтер отмечал, что следует лишь восхищаться личными качествами Жанны, ее «спокойной уверенностью» в своих поступках, «простотой ее нравов», «благоразумием ее поведения и слов»[1689]. Он полагал, что «идеи бедной девушки» (les idées d’une pauvre fille) оказали существенное влияние на замыслы властей предержащих и изменили их планы (les desseins les mieux concertés)[1690].

Восхищение личными качествами Девы, в которых Вольтер усматривал непосредственную причину небывалых успехов французов в противостоянии англичанам, было ясно выражено и в более поздних сочинениях. В «Эссе о всеобщей истории» 1754 г. он уподоблял девушку Маргарите Анжуйской, супруге Генриха VI, графине де Монфор и Изабелле-Французской Волчице, супруге английского короля Эдуарда II, также прославившимся своими военными кампаниями. В этих женщинах автора более всего привлекали героизм, смелость, предприимчивость, упорство в достижении поставленной цели, способности к управлению и к военному делу (les talents du gouvernement et toutes les vertus guerrieres)[1691].

С тех же позиций оценивал Вольтер свою героиню и в «Эссе о нравах и духе наций» (1765–1769). Здесь он, правда, писал, что своим появлением на исторической сцене Дева оказалась обязана не графу Дюнуа, но Роберу де Бодрикуру, однако замечал, что его главной задачей является проследить «дух эпохи», который «направляет все великие события»[1692]. И именно дух Жанны, ее отвага, по мнению автора, стали тем решающим обстоятельством, которое смогло переломить ход Столетней войны[1693].

Наиболее же развернутая характеристика деяний Девы содержалась в «Вопросах об “Энциклопедии”» 1770–1772 гг. Здесь Вольтер вновь сравнивал ее с другими героинями прошлого, ставшими волею судьбы истинными воинами, замечая, впрочем, что все они превосходили своими достоинствами Жанну, поскольку «не притворялись боговдохновенными девственницами»[1694]. В биографии самой девушки философа теперь интересовали прежде всего наиболее спорные моменты, которые, как он отмечал, стали уже традиционными в ее жизнеописании, но которые противоречили здравому смыслу и/или не подтверждались фактами. К подобным легендам Вольтер относил, в частности, явление Жанне «голосов» и сам факт ее боговдохновенности, содержание задач, которые она якобы перед собой ставила, отправку личных писем англичанам при полной неграмотности, смелое поведение в суде[1695] и, наконец, легенду о спасении с места казни[1696]. Великий мыслитель также по-прежнему полагал, что своими успехами на политической сцене Дева была обязана графу Дюнуа, и усматривал логическую связь между этой интригой и появлением во французских войсках следующего «пророка» – Гийома Пастуха, «придуманного» Потоном де Сентрайлем[1697]. Вместе с тем, вслед за Антуаном Гаше д’Артиньи[1698], Вольтер писал, что Жанной, возможно, руководил также брат Ришар, собравший вокруг себя сразу несколько женщин, притворявшихся боговдохновенными: Перрон, Екатерину из Ла-рошели и еще одну, чье имя осталось неизвестным[1699]. Таким образом, признавая военные таланты Жанны, философ категорически отказывался верить в Божественный характер ее миссии и видеть в ней, как и в других женщинах-воинах прошлого, любые признаки святости.

Наиболее ясно эту мысль Вольтер выразил в памфлете «Канонизация святого Кукуфина» (1767). Высмеивая новые правила канонизации, утвержденные Тридентским собором, он заявлял, что, поскольку раннехристианских мучеников за веру делало святыми исключительно общественное мнение (le consentement du peuple)[1700], он вполне допускает, что каждый человек может создать себе своего собственного святого. Сам Вольтер, к примеру, желал бы объявить мучеником Генриха IV[1701], однако этому как раз и мешали церковные постановления, согласно которым, дабы «создать святого», следовало сначала «ждать сто лет, чтобы умерли все свидетели его проказ»[1702]. Что же касается женщин-святых, то к ним Вольтер предлагал немедленно отнести Маргариту Анжуйскую, которая «лично участвовала в дюжине сражений с англичанами, дабы извлечь из тюрьмы своего идиота-мужа»[1703], а также Орлеанскую Деву, которую уже и так «прославляют на церковной службе в стихах»[1704].

Столь категорический отказ от сложившейся в XVII в. традиции восприятия Жанны д’Арк как святой был, безусловно, связан с тем, что и в первой половине XVIII в. идеи провиденциализма и профетизма в сочинениях французских историков оставались по-прежнему сильны. Особое значение имели в данном случае труды Жака Бенинь Боссюэ (1627–1704), знаменитого проповедника и богослова, наставника Людовика Великого Дофина, для которого, в частности, он написал «Краткую историю Франции», проникнутую духом провиденциализма. Исторические события рассматривались Боссюэ исключительно как отражение промысла Божьего: в деяниях Жанны он прежде всего обращал внимание на ее «всем хорошо известную набожность» (grand témoignage a sa piété), на наличие у нее откровений (les révélations), на ее «исключительную простоту» (une simplicité extraordinaire), на ее поведение «опытного воина» в битвах (un cavalier consommé dans ses exercices). Он писал, что «военную жизнь» девушка начала по «приказу Свыше» (par ordre de Dieu), вот почему все ее пророчества исполнялись в обязательном порядке, а ее слова вдохновляли солдат так, как будто исходили от Господа[1705]. Именно победы, одержанные королевскими войсками под руководством Девы, с точки зрения Боссюэ, убедили французов в том, что Карл VII является их истинным правителем: ведь сам Спаситель пришел ему на помощь[1706].

В XVIII в. идеи Боссюэ были развиты в трудах историков. Наиболее важным и интересным среди них с этой точки зрения являлось сочинение аббата Лангле Дюфренуа «История Жанны д’Арк, девственницы, героини и мученицы за страну», увидевшее свет в 1753–1754 гг.[1707] Впрочем, в действительности данный труд являлся всего лишь переработанным вариантом «Истории Орлеанской Девы» Э. Рише, созданной в 1626–1630 гг., но в связи со смертью автора оставшейся неопубликованной.

Эдмон Рише (1560–1631), с 1608 г. являвшийся синдиком богословского факультета Парижского университета, был известен своей приверженностью идеалам галликанизма и антииезуитскими настроениями. Именно ему в 1611 г. было поручено составить суждение о сочинении кардинала-иезуита Роберто Беллармино «Трактат о верховной власти папы в мирских делах». В «Брошюре о церковной и политической власти» Рише отстаивал Божественный характер власти французского короля, независимой от папских установлений, и суверенные права епископов в своих епархиях[1708]. Данные положения, получившие впоследствии название ришеризма, были осуждены провинциальными ассамблеями духовенства, а само сочинение – внесено в Индекс запрещенных папским престолом книг[1709]. В 1629 г. кардинал Ришелье, понимая, какое влияние оказывает это учение на французские церковные круги, заставил Э. Рише отречься от своих идей[1710].

Именно к этому периоду относилось создание «Истории Жанны д’Арк» – новаторского для своего времени труда, первой биографии французской героини, основанной исключительно на архивных документах: материалах процессов 1431 и 1455–1456 гг., а также «Журнале осады Орлеана». Впрочем, главной особенностью данного труда оставался общий подход автора к истории Девы – позиция теолога, с которой он ее рассматривал[1711]. Для Рише, являвшегося провиденциалистом, тщательное изучение источников представлялось необходимым прежде всего для того, чтобы доказать Божественный характер миссии героини, соответствие всех ее поступков предначертанному Свыше, а вовсе не замыслам политических советников Карла VII. Материалы двух процессов, с его точки зрения, были необходимы, чтобы освободить историю Жанны от вымыслов, которыми наполнили ее враги Франции: если Господь и допустил существование подобных «сказок», писал Рише, Он же позаботился и о сохранении истины[1712].

Важнейшей особенностью сочинения именитого богослова являлось понимание им всех допросов, которым подверглась за свою короткую жизнь Орлеанская Дева, как этапов процедуры discretio spirituum. Уже в рассказе о пребывании девушки в Шиноне и Пуатье он обращал внимание на исключительно теологический характер вопросов, которые задавали ей советники дофина[1713]. Их подробный перечень, отсутствовавший в непосредственных источниках по истории Жанны, в действительности представлял собой вольный пересказ трактатов Жана Жерсона, посвященных разработке доктрины discretio. Ответы девушки, с точки зрения Рише, не противоречили этой последней ни в одном пункте, а потому свидетельствовали о «святости ее жизни» (sainteté de vie). Что же касается пророчеств, которые она давала и которые исполнялись на поле боя, их «чудесный» характер (les effets miraculeux) безусловно указывал на их Божественное происхождение[1714]. Вот почему, полагал Рише, с религиозной точки зрения процесс 1431 г. лишался всякого смысла: все необходимые для оценки личности Жанны сведения уже были получены ранее, и оценивали их не менее уважаемые, нежели судьи девушки, теологи – люди, которые, собственно, и имели исключительное право проводить discretio spirituum[1715].

Важным отличием «Истории…» Э. Рише было внимание, которое он уделил проблеме непорочности героини: ей он посвятил отдельную главу своего сочинения[1716]. Автор полагал, что на лице Жанны читалось «девственное целомудрие» (une pudeur virginale), которое остужало плотское желание у любого увидевшего ее мужчины, несмотря на всю ее красоту, и которое можно было наблюдать даже на ее «прижизненных портретах» (les portraits tirez au vif sur son naturel). Для сохранения невинности девушка и носила мужской костюм, писал Рише, развивая идеи, высказанные в ходе процесса по реабилитации. Данная уловка сослужила ей верную службу: не случайно она получила прозвище Дева, а в военных операциях ей всегда сопутствовала удача[1717].

В целом же, как полагал Э. Рише, вся жизнь Жанны д’Арк была историей истинной святой – девственницы, посвятившей себя Христу, мученицы, претерпевшей тяготы тюремного заключения и ужас смерти на костре и попавшей в рай, как ей и было обещано в ее откровениях. Именно так понимались основные признаки женской святости в агиографических сочинениях, церковной литературе и папских постановлениях XVII в.[1718]

«История Жанны д’Арк» не была опубликована при жизни автора. Ее рукопись хранилась в королевской библиотеке, где с ней в первой половине XVIII в. смогли ознакомиться некоторые французские историки. В частности, Клеман де Л’Аверди указывал на работу Э. Рише как на один из основных текстов по истории Девы наряду с архивными материалами XV в. А. Гаше д’Артиньи, также высоко оценивший труд известного богослова, планировал подготовить его к изданию[1719], однако в этом ему помешала публикация Николя Лангле Дюфренуа, расцененная многими его современниками как откровенный плагиат[1720].

Трактовка образа Жанны д’Арк у Лангле Дюфренуа действительно мало чем отличалась от позиции Рише. Он также видел во всех поступках девушки руку Провидения (Providence) и критиковал авторов, настаивавших на политической подоплеке ее появления на исторической сцене. Вместе с тем следует отметить, что к «голосам», которые якобы являлись Жанне, и к ее пророчествам Лангле относился более осторожно, чем Рише. Он полагал, что речь в данном случае должна, скорее, идти о некоей «внутренней убежденности» (une persuasion intérieure) девушки, о ее воображении, влияние на которое оказали внешние обстоятельства и, в частности, осознание бедственного положения Франции в Столетней войне[1721]. Впрочем, писал Лангле, «религиозный энтузиазм и героизм» (cet enthousiasme, cet héroïsme dans la Religion), пробудившиеся в душе этой неграмотной крестьянки, следовало, вне всякого сомнения, признать даром Свыше (un effet d’une grace supérieure): именно так всегда действует Провидение, воспламеняя сердца своих героев, от которых это чувство передается окружающим их людям. Его прямое воздействие автор видел и в случае Жанны д’Арк, в качестве подтверждения своих слов приводя в пример историю со взятием Труа и переходом брата Ришара, подчинившегося силе убеждения Девы, на сторону французов[1722]. «Святое доверие» (sainte confiance), которое, по его словам, испытывала героиня к полученным Свыше (du Ciel) импульсам, заставляло его допустить, что ее «святые мысли» можно назвать «интеллектуальными откровениями» и что в подобных «святых обстоятельствах» ее убежденность в непосредственном общении с Господом нельзя назвать преступлением или грехом[1723].

Вслед за Э. Рише Лангле Дюфренуа рассматривал набожность Девы как основную составляющую ее репутации и важнейшее доказательство того, что ее поведение и поступки «чудесны» по своей сути[1724]. Он также уделял особое внимание допросам в Шиноне и Пуатье как процедуре discretio spirituum[1725], в результате которой раз и навсегда были определены главные достоинства героини: ее набожность, покорность Божьей воле, терпение, с которым она переносила страдания. Особый же упор – как и у Рише – делался на девственности Жанны[1726].

Несмотря на то что сочинения Лангле Дюфренуа у Вольтера не имелось, ему, безусловно, была известна позиция католических авторов-провиденциалистов относительно французской героини, поскольку их сочинения входили в его библиотеку. В рассказах Л. Ле Жандра, Ж.-К. Фабра и К.-П. Гуже, а также Ф. Гайо де Питаваля[1727] содержалась примерно одна и та же трактовка событий. Все они полагали, что девушку послало французам само Провидение, которое во все времена вершило судьбы людей[1728]. В качестве доказательства ее Божественной избранности все авторы приводили легенды об узнавании дофина Карла и королевском «секрете», т. е. стремились к усилению идеи discretio spirituum, что было свойственно и более ранним провиденциалистам[1729]. Наиболее любопытную интерпретацию данного сюжета давали Ж.-К. Фабр и К.-П. Гуже, настаивавшие, что сам король поверил девушке сразу же после того, как она открыла ему содержание его тайной молитвы. Однако, желая убедить свое окружение в Божественном характере ее миссии, он предложил провести процедуру discretio. Результатом допросов стала «чудесная репутация» героини: ее признали скромной и набожной, а ее пророчества – истинными[1730]. Последующие события лишь подтвердили справедливость данного вывода. Как писал Ф. Гайо де Питаваль, Жанна постоянно демонстрировала силу своих предсказаний: ее военная стратегия не давала осечек, установленные по ее указанию пушки били без промаха, она уберегла герцога Алансонского от гибели на поле боя и открыла ему его будущее «до самой смерти», она столь же верно предсказала судьбу герцога Орлеанского[1731]. Все это убеждало провиденциалистов XVIII в. в «сверхъестественном» характере данного явления: для них девушка являлась истинным пророком, посланницей Свыше, а потому – «Божественным созданием»[1732]. Даже в момент казни Жанны многие, по мнению Ф. Гайо де Питаваля, верили, что «в силу своей святости она избежала смерти»[1733]. И хотя это ужасное преступление все же свершилось, сердце Девы осталось не тронутым огнем, что было расценено как безусловное чудо. Вот почему вскоре после суда слухи о полной невиновности Жанны переросли в уверенность, что позволило в кратчайшие сроки провести процесс по ее реабилитации, который завершился ее полным оправданием[1734].

Важно отметить, что в ряду доказательств Божественной избранности Девы и ее святости авторы первой половины XVIII в. особо выделяли одно обстоятельство – обет девственности, который французская героиня дала еще в юности. Наиболее подробно этот сюжет рассмотрел Ф. Гайо де Питаваль, опиравшийся на сочинения Ле Жандра и Р. де Серизье. Прежде всего он обращался к эпизоду с изгнанием из французского лагеря проституток[1735], а также к репутации Жанны в войсках, где ни один солдат не мог даже прикоснуться к ней, что воспринималось всеми как настоящее чудо[1736]. С точки зрения англичан, писал далее Гайо де Питаваль, было очень важно доказать, что Дева вела в армии распутный образ жизни, поскольку в этом случае она никак не могла обладать теми выдающимися достоинствами, которыми наделяли ее французы. Тем не менее надеждам врагов не суждено было сбыться: Жанна оказалась невинной[1737], а потому герцог Бедфорд вынужден был признать, что ее деяния носят Божественный характер (l’œuvre de Dieu). Только тогда англичанам пришлось задействовать против своей пленницы обвинения в колдовстве и ереси (de la magie et de l’hérésie)[1738], однако, как полагал автор, они ни на чем не основывались: ведь ни один демон не смог бы избрать для исполнения своих замыслов набожную девственницу, получавшую откровения Свыше при помощи святых[1739]. Вот так, заключал он, целомудрие Девы оказалось сильнее либертинизма, который исповедовали ее противники-англичане[1740].

Любопытно, что то же самое обвинение в приверженности идеалам либертенов было впоследствии выдвинуто французскими критиками и против Вольтера[1741]. Причиной тому явилась его «Орлеанская девственница», центральной проблемой которой также оказалась невинность Жанны и ее связь с декларируемой историками-провиденциалистами святостью девушки, с успехом всех ее военных кампаний и спасением страны.