«Орлеанская девственница» Вольтера стала, вне всякого сомнения, одним из наиболее ярких событий литературной жизни Франции XVIII в. Еще до ее официальной публикации, начиная с 1730-х гг., образованная публика знакомилась с отдельными песнями поэмы, а затем – и с ее пиратскими изданиями. Известности произведения способствовали и публичные выступления самого автора, пытавшегося таким образом бороться с неаутентичными копиями, которых, по его собственным подсчетам, к 1755 г. существовало уже около 6 тысяч. За вторую половину XVIII в. «Девственница» переиздавалась 68 раз, еще 29 изданий последовало в XIX в.[1784] Таким образом, как справедливо замечал Ж. Веркрюс, поэма «подчинила» себе весь век Просвещения, столь же масштабной оказалась и реакция на это произведение, причем многие авторы не только приняли позицию Вольтера, но и прямо ссылались на него, продолжая развивать его трактовку образа Жанны д’Арк как сильной девушки, своими личными способностями добившейся не только всеобщего восхищения, но и радикального перелома в противостоянии французов и англичан.

Подобные отзывы на «Орлеанскую девственницу» стали появляться еще до ее официальной публикации. Так, Ф.-А. Шеврие еще в 1754 г. сообщал своим читателям, что существуют «две поэмы, способные обессмертить имя Девы»: одна из них поражает своей нелепостью, другая – глубиной сюжета, разнообразием деталей и интересных эпизодов. Тем самым он противопоставлял Шаплену, «лишенному поэтического таланта», «тонкого и редкого гения» (ce génie sulime et rare) – Вольтера, достигшего в «Девственнице» таких вершин, которые делали уместным его сравнение с Ариосто. Вслед за великим философом Шеврие полагал «откровения», якобы получаемые Жанной Свыше, не более чем следствием ее самовнушения, которое было столь велико, что смогло убедить и окружавших ее людей[1785]. Он, как и Ж.-Б. д’Аржан, считал, что англичане изначально предъявили девушке обвинение в распущенности, однако, не будучи в состоянии его доказать, сожгли ее как ведьму[1786].

На схожих позициях стоял и Ж.-З. Обле де Мобуи, заявлявший буквально в первых строках «Жизнеописаний знаменитых женщин», что он не является сторонником ни английской, ни французской версий событий, т. е. не считает Жанну ни ведьмой, ни святой. Его, как и Вольтера, интересовали лишь достоверные факты ее биографии, из которых он исключил многочисленные легенды: рассказы о Дереве Фей, являвшихся девушке там «голосах» и наставлениях, которые она якобы от них получала. По мнению самого Обле, решение идти к Карлу VII созрело у Девы по той простой причине, что ей не хотелось провести всю жизнь в деревне, силе же ее слова мог позавидовать любой: она не только саму себя убедила в собственной избранности, но смогла заставить поверить себе и Робера де Бодрикура, и короля[1787].

Обычным человеком, принесшим славу своей стране, представала Жанна и у Ж.-П.-Л. Люше. Несмотря на то что «большинство историков», как он отмечал, почитали девушку святой[1788], сам он отказывал ей в данном статусе. Не верил он и в легенду с узнаванием переодетого дофина, полагая, что Провидению было совершенно неважно, каким именно путем продвигались королевские войска к Орлеану, и не усматривал в их походе ничего чудесного. Советы Жанны при обсуждении боевых операций Люше именовал не более чем «загадочными» (enigmatiques) и весьма далекими от истинных откровений Свыше[1789]. Следует еще доказать, писал он, что Орлеанская Дева действительно являлась боговдохновенной, как, впрочем, и то, что ее пророчества не были обычными угрозами по отношению к врагу. Следует доказать, что она была настоящей девственницей и что это последнее обстоятельство хоть как-то связано с «небесными секретами», которые ей якобы сообщали[1790].

Схожим образом рассматривал появление Жанны д’Арк на исторической сцене и аббат К. Милло. Ясно давая понять своим читателям, что придерживается точки зрения Вольтера, он писал, что девушка действительно стала «главным инструментом» (le principal instrument) для спасения Франции, однако двигали ею ее собственное воображение и желание избавить свою страну от «ужасов войны»[1791]. Лишь ее настойчивость привела к тому, что советники Карла VII и его капитаны решили воспользоваться неожиданно представившейся им возможностью: иными словами, то была не политическая интрига, но воля случая, когда «авторитет Девы (l’autorité de la Pucelle) заставил всех действовать»[1792].

Важно отметить, что большинство сторонников Вольтера относились к «Орлеанской девственнице» как к историческому сочинению[1793]. И точно так же восприняли поэму ее критики, чьи отклики появились в печати также до ее официальной публикации. Уже в 1756 г. (т. е. сразу после издания первой пиратской версии текста) в Bibliothèque impartiale было опубликовано «Письмо Вельзевула автору “Девственницы”» К.-М. Жиро, в 1760 г. вышедшее в Женеве отдельной брошюрой. Называя Вольтера своим «дорогим сыном», Сатана сообщал адресату, что тот помог ему «увеличить число моих подданных больше, чем врачи, чума и англичане, вместе взятые», ибо, развенчивая святых, которых создает Рим, Вольтер отправляет их прямиком в ад[1794]. В благодарность дьявол обещал своему «другу» поместить его имя в свой собственный список святых (parmi les Saints de mon calendrier)[1795]. Ту же мысль Жиро развивал и в следующем произведении – «Письме дьявола господину Вольтеру», опубликованном в 1760 г., а затем переизданном в 1761 и 1762 гг. Здесь автор «Девственницы» именовался «лейтенантом ада» (Lieutenant des Enfers), «истинным дьяволом» (Diable à plus d’un titre) и «самым лучшим» из всех врагов папы римского, которые перешли на сторону Нечистого[1796]. Благодаря его гению «тирания неправедной религии» (de la Religion l’injuste tyrannie) постепенно утрачивала свою силу, а «корабль папизма» (la barque de Papisme) шел ко дну. Дьявол вспоминал, что и прежние сочинения Вольтера заставили говорить о нем как о наиболее значимом из всех писателей, выступающих против Бога (conjurés contre Dieu). Однако появление несравненной «Девственницы» (Pucelle incomparable) ожидалось особо: она была нужна, дабы увековечить славу ее автора и оправдать все надежды Сатаны на низвержение Господа[1797]. «Когда я прочел ее, – восклицал дьявол, – мне захотелось забрать тебе к себе. Но я все же решил оставить тебя в земном мире, где ты с таким успехом служишь аду»[1798].

Менее изысканная критика содержалась в «Историческом словаре» П. Барраля 1758 г., писавшего, что Вольтер, «никогда ни к чему не относившийся с уважением», нелепо спародировал сочинение Шаплена, превратив его в «поэму-бурлеск», в которой в значительно большей степени заметны «извращения его воображения», «черствость его сердца» и «странное желание оскорбить добрые нравы и противопоставить себя всему, что религия почитает самым святым», нежели «острота его ума»[1799]. Для самого Барраля Жанна оставалась «Божественным существом», «избранницей Господа», в которой окружавшие ее люди чувствовали «нечто сверхъестественное» и которая погибла «как мученица за религию, свою родину и своего короля»[1800]. Не менее жестко критиковал Вольтера и Л.-М. Шодон, отмечавший, что мыслитель достоин предстать перед судом общества, а также перед церковным трибуналом, поскольку ничего святого для него не существует[1801]. Так же полагал и Г.-А. Гайар, выступавший против «философии», которая «извращает факты» и стремится представить Деву всего лишь «инструментом в руках политиков» (un instrument entre les mains politiques), тогда как в действительности речь идет о «чудесном» и «необъяснимом» историческом явлении[1802]. На тех же позициях стоял и М. Мерсье, писавший, что Вольтер оклеветал исторических персонажей, «достойных нашего почитания» (dignes de notre vénération)[1803].

Наибольший, однако, интерес представляют для нас отклики иезуита К.-Ф. Ноннота – прежде всего потому, что на его замечания автор «Орлеанской девственницы» счел возможным ответить. Ноннот, издавший в 1762 г. в Амстердаме труд под названием «Заблуждения Вольтера», писал, что «глубокая критика», которой автор «Орлеанской девственницы» подверг деяния Жанны д’Арк, не только предполагает отрицание «чудесного» в ее жизни (rien de merveilleux), но и рассматривает девушку всего лишь как «инструмент» (un heureux artifice), использованный французами, дабы спасти Карла VII от гибели. Всего три историка, отмечал он далее, пытались на протяжении веков, прошедших с момента смерти Девы, «ослабить чудесное» в ее истории: это были Ангерран де Монстреле, дю Гайян и П. Рапен-Тойра. Теперь к ним присоединился четвертый – Вольтер[1804].

В ответ на обвинения Ноннота прославленный философ издал в 1763 г. Eclaircissements historiques, одна из глав которых была полностью посвящена истории Жанны д’Арк. Оценка ее личности здесь мало чем отличалась от иных исторических выкладок Вольтера: в ней вновь нашлось место сомнениям в чудесной природе девушки, в том, что она получала откровения Свыше и могла пророчествовать. Автор полагал, что главным доказательством вымышленного характера миссии Девы было то обстоятельство, что одновременно с ней французские капитаны использовали другого «провидца» (Гийома Пастушка) для поддержания боевого духа своих войск[1805]. Вольтер укорял своего оппонента в плохом знании материалов обвинительного процесса 1431 г.,[1806] откуда, по его мнению, проистекали все ошибки иезуита, в частности, поддержанная им легенда о якобы выжившей в Руане Жанне д’Арк[1807]. «Научись, Ноннот, изучать историю, если отваживаешься о ней говорить», – писал в заключение Вольтер[1808].

Подобный совет тем не менее не смутил его оппонента, который в 1766 г. выпустил второе издание «Заблуждений». Вольтер, имевший их в своей библиотеке[1809], ответил вновь. В Honnêtetés littéraires 1767 г. он сообщал, в частности, что Ноннот предлагал выкупить у него рукопись «Орлеанской девственницы» за тысячу экю (pour mille écus)[1810]. В экземпляр Honnêtetés, принадлежавший Вольтеру, был вклеен лист с текстом его письма издателю Фе из Авиньона от 17 мая 1762 г., в котором он сообщал об условиях невозможной для него сделки и которое сопровождалось рукописными пометками автора, указывающими, что история эта длится уже давно[1811]. Дискуссия с Ноннотом продолжилась и в 1769 г., когда было опубликовано «Анонимное письмо господину Вольтеру с ответом». В нем ближайшие сторонники философа (среди них – его секретари Ж.-Л. Ваньер и С. Бигекс, а также основной издатель трудов философа Г. Крамер-старший) именовали иезуита клеветником, у которого «нет ни одной страницы, где бы не содержалась ложь». Еще в апреле 1772 г. в письме Жану Франсуа Лагарпу Вольтер вспоминал о Нонноте как о «человеке, который делает сто исторических замечаний человеку, который занимался историей всю свою жизнь»[1812].

Впрочем, помимо того, что критики восприняли «Орлеанскую девственницу» как серьезное историческое сочинение, направленное на критику Церкви и идеи святости Жанны д’Арк, они также представляли ее как сочинение либертена. Эта тема поднималась уже в 1756 г. в «Письме Вельзевула», в котором философ сравнивался по уровню своего таланта с «либертеном Лафонтеном»[1813]. Точно так же полагал и Л.-М. Шодон, писавший, что в поэме Вольтера все прочие либертены черпают вдохновение[1814]. А М. Мерсье заключал, что нет ничего удивительного в том, что в XVIII в., «веке вырождения» (un siècle dégénéré), «при звуке имени Девы фривольность улыбается»[1815]. Сторонники Вольтера пытались всячески смягчить подобную оценку творчества их «гения». Так, Люше заявлял, что «либертенскими» можно назвать лишь пиратские издания поэмы, к которым сам автор не имел никакого отношения[1816]. Ш. Палиссо, напротив, не отрицая некоторой вольности «Девственницы», полагал подобный стиль оправданным потому, что весь XV век, описанию которого поэма и была посвящена, являлся веком либертинизма – веком свободных нравов и свободных сексуальных связей, при которых поведение Девы, как его описал Вольтер, не выходило за рамки принятых норм поведения[1817].

Вполне естественно, что практически все критики философа, выражавшие возмущение «Орлеанской девственницей», являлись католическими авторами, для которых и его отношение к культу святых, и его предполагаемая приверженность идеалам либертинизма были наиболее болезненными вопросами. Для светских авторов и для светской просвещенной публики Вольтер оставался властителем умов. В периодической печати того времени не появилось практически никаких негативных упоминаний поэмы, а при возвращении Вольтера в Париж в 1778 г. восторженная толпа встречавших скандировала, по воспоминаниям Кондорсе: «Да здравствует “Девственница”!»[1818]