Формирование протестантской историографии во Франции пришлось на период, последовавший за Религиозными войнами, т. е. на конец XVI в., когда, по справедливому замечанию Мишеля де Серто, протестантизм из «ереси», каковым его воспринимали на протяжении практически всего предшествовавшего столетия, превратился во вполне официальную «религию», право на существование которой уже не нужно было отстаивать[1538]. Впрочем, даже в этот период сочинения историков-протестантов носили, скорее, «частный», мемуарный характер, трактуя преимущественно события Религиозных войн и историю участия в последних самого автора, его покровителей и/или его семьи. Таковы были, к примеру, «Мемуары» Жана де Мерже, в 1554–1589 гг. принимавшего участие в столкновениях в Сентонже, или «История Франции» Анри де Ла Попелиньера, изданная в 1581 г. и охватывавшая период с начала Религиозных войн и до конца 70-х гг. XVI в.[1539] Исследований всеобщей истории Франции в этот период авторами-протестантами создавалось крайне мало, и среди них следует прежде всего назвать «Историческую библиотеку» Николя Винье, историографа Генриха III, а также «Общий свод истории Франции» Жана де Серра, являвшегося королевским историографом с 1596 г., но уже при дворе Генриха IV[1540].
Николя де Винье (1530–1596) был сыном королевского адвоката и происходил из Шампани. В юности он изучал в Париже право и медицину, однако после принятия протестантизма вынужден был уехать в Германию, где женился и занялся врачебной практикой. Одновременно, начиная с 1560-х гг., он работал над главным произведением своей жизни – всеобщей историей, которая впоследствии получила название «Историческая библиотека». В 1575 г. в Базеле было опубликовано первое сочинение Винье – «Хроника Бургундии» на латинском языке. Примерно тогда же автор принял решение вернуться во Францию и отречься от протестантизма. Благодаря личному участию Генриха III он получил должность «королевского историографа и врача» и посвятил оставшиеся годы жизни созданию своей «Библиотеки». В 1579 г. ее часть, посвященная истории Франции, вышла в Париже под названием «Свод истории французов»[1541].
Для Винье, по справедливому замечанию Дж. Хапперта, движущей силой исторического прогресса был исключительно сам человек, его воля и поступки. Даже рождение Христа и Его смерть не являлись для него знаковыми событиями и не знаменовали начало новых этапов истории[1542]. Именно с этих позиций Винье рассматривал и эпоху Столетней войны, при описании которой основное внимание уделял королевским капитанам, «как будто специально рожденным для спасения страны»[1543], и, в частности, Жанне д’Арк, чьи военные победы не только приободрили французов, но и удивили их врагов[1544]. Он полностью отрицал участие в земных делах ангелов и святых, не верил ни в чудеса, ни в происки дьявола[1545], считая, вслед за Ангерраном де Монстреле, что девушка лишь притворялась посланницей Господа[1546]. Винье не желал ничего сообщать о «знаках», которые она якобы представила Карлу VII в подтверждение своих слов. Тем не менее, идя на уступки своей католической аудитории, он называл их «чудесными» и заявлял, что в появлении Жанны на политической сцене «было больше религиозных предрассудков, нежели злого умысла» (plus de superstition, que de meschanceté)[1547].
Винье, таким образом, пытался воздержаться от формулировки однозначного мнения относительно истории Орлеанской Девы и природы ее откровений. С одной стороны, он вроде бы считал, что сам Господь чудесным образом (miraculeusement) вмешался в дела французов, послав им на помощь эту удивительную особу[1548]. С другой – совершенно явно полагал все заявления этой последней обманом, т. е. грехом перед лицом Господа, даже если он совершался ради спасения и освобождения своей страны и заслуживал восхваления со стороны людей[1549]. Винье также ничего не сообщал о процессе реабилитации Жанны д’Арк: положительный ответ на вопрос об ангелической природе «голосов», навещавших французскую героиню, надо полагать, был для него как для протестанта совершенно неприемлем.
С той же особенностью трактовки личности Девы мы сталкиваемся и в сочинении другого протестанта, Жана де Серра (1540–1598). Историк и теолог, он получил образование в Лозанне и Женеве, где занял затем профессорскую кафедру[1550]. Став королевским историографом после смерти Николя Винье, де Серр придерживался популярной в период правления Генриха IV идеи о мирном сосуществовании двух церквей[1551], и эти мечты отчасти нашли свое отражение в его интерпретации истории Жанны.
Несмотря на то что де Серру оказывалось близко разработанное итальянскими гуманистами понятие «необходимости» в истории и он писал о Деве как о «полезном и важном инструменте» (utile et necessaire instrument), использованном Карлом VII для спасения страны, главную роль в истории он тем не менее отводил Провидению (la providence divine), которое послало Франции ее героиню, обратило свой взор на терпящий бедствие Орлеан[1552] и в конце концов продемонстрировало, что спасение королевства было заслугой отнюдь не людей[1553]. Будучи протестантом, Жан де Серр, однако, называл свою героиню «пророком» (Oracle), а ее откровения – «настоящими предсказаниями» (veritables predictions). Он полагал, что доказательством истинности последних являлось освобождение Орлеана, в чем чувствовалась «рука Господа» (la main de Dieu)[1554]. Упоминание статуй Карла VII и Жанны д’Арк, установленных в городе в память об этом событии, было особенно показательно для автора-протестанта: ведь именно гугеноты в 1562 г. разрушили этот памятник[1555].
В целом можно сказать, что если Н. Винье в принципе воздерживался от собственных суждений относительно личности и деяний Орлеанской Девы, то сочинение Ж. де Серра практически ни в чем не противоречило католической традиции. Ни тот ни другой автор-протестант не вели никакой – очной или заочной – полемики со своими коллегами-католиками. Тем не менее подобное положение вещей не продлилось долго: в середине XVII в. французское образованное общество стало свидетелем первого открытого столкновения протестантов и католиков относительно личности Жанны д’Арк.
Речь шла о корпусе писем, которыми в 1646–1648 гг. обменялись французская писательница Мадлен де Скюдери, основатель и первый пожизненный секретарь Французской академии Валентин Конрар, известный протестантский министр, профессор Лейденского университета, а впоследствии ректор коллежа в Бреде Андре Риве и племянница последнего Мари дю Мулен[1556]. Документы сохранились в архиве Андре Риве в Голландии, где и были обнаружены в конце XIX в.[1557] Поводом к этому обмену мнениями послужили более ранние письма Риве, которыми он обменивался в 30–40-е гг. XVII в. с протестанткой Анной Марией ван Шурман, нидерландской поэтессой и ученым, первой женщиной, окончившей университет, знавшей 14 древних и новых языков и обладавшей глубокими познаниями в самых разных областях – истории, праве, литературе, богословии, географии и астрономии. Переписка велась на латыни, но в 1646 г. она была переведена на французский язык и издана в Париже Гийомом Кольте под названием «Важнейший вопрос о том, необходимо ли девушкам получать образование»[1558].
Именно здесь, в письме от 18 марта 1638 г., Риве, в частности, касался истории Жанны д’Арк и отмечал, что в Орлеане до сих пор почитают ее как освободительницу города и вторую Афину Палладу. Тем не менее, писал он далее, он также знал, что самые большие почитатели ее военных талантов, а также самые злые ее ненавистники говорят о ее достоинстве и чистоте с большим сомнением[1559]. Иными словами, Риве высказывал предположение, что девушка, находясь постоянно в войсках, т. е. среди солдат, не могла сохранить невинность.
Подобная трактовка событий прошлого не являлась новой для французской историографии, представители которой в XVI в. далеко не всегда придерживались провиденциалистского взгляда на историю. Впервые сомнения в Божественном характере миссии Девы были высказаны еще Гийомом дю Белле (1491–1543), выдающимся французским дипломатом и военным теоретиком. Он полагал, что все действия Жанны, которую современники и потомки почитали как «чудесную и ниспосланную самим Господом персону» (reputee une personne divine et envoyee de par Dieu), являлись в действительности «хитростью» (ruse), задуманной королем, желавшим дать своим войскам надежду и веру в то, что Господь заботится о его королевстве. Вот почему Карл VII постарался, чтобы все кампании, в которых участвовала девушка, оказались успешными, вот почему он одел ее в доспехи, вооружил и отправил в бой[1560]. И король, как полагал дю Белле, достиг своей цели: французы настолько уверовали в Жанну, что силы англичан стали убывать день ото дня[1561].
Еще более жестко «рациональный» подход к истории Девы утверждался в сочинении Бернара де Жирара дю Гайяна «О состоянии и успехах Франции», первое издание которого вышло в 1570 г. Автор полагал, что не следует расценивать появление Жанны на политической сцене как какое-то исключительное событие. С его точки зрения, девушка была всего лишь игрушкой в руках ближайших советников Карла VII, использовавших ее в собственных целях[1562]. Он также подозревал, что она являлась любовницей одного из капитанов королевского войска, которых в действительности Господь и послал для спасения страны[1563]. Это они были настоящими авторами всех «откровений» девушки и, в частности, неоднократно показывали ей портрет дофина Карла, чтобы она узнала его при первой встрече[1564]. Таким образом, по мнению дю Гайяна, Жанна, хоть и смогла воспламенить сердца солдат, короля и всего народа, была «искусственным» чудом, рожденным скорее суевериями, нежели истинной верой[1565]. Такая точка зрения, признавался далее автор, могла, безусловно, не понравиться его соотечественникам, привыкшим считать историю Девы «святой и чудесной» (une chose saincte et miraculeuse), для него же она представлялась всего лишь выдумкой (fable)[1566].
Позиция дю Белле и дю Гайяна уже в XVI в. вызывала резкую критику со стороны их коллег-историков. Настаивая на чудесном характере всей миссии Жанны д’Арк, Г. Постель, в частности, замечал, что гипотеза о заговоре Карла VII не должна рассматриваться всерьез. Тех же, кто отказывается верить в роль Провидения в истории, следует признать «протестантами и атеистами» (les Protestantz ou Atheistes)[1567]. На схожих позициях стоял и Ф. де Бельфоре, уподобляя своих коллег, отрицавших Божественную избранность его героини, Фоме Неверующему[1568]. О «хитрости» (ruse) капитанов, которая, согласно дю Белле и дю Гайяну, лежала в основе всех политических и военных демаршей Жанны, упоминал и Ж. дю Тилле: по его мнению, сторонники подобной версии событий «забыли истории Деборы, Иаили и Юдифи», т. е. о роли Провидения в истории[1569]. Точно так же Ф. де Мезере удивлялся, почему некоторые историки, позволяющие себе верить в «абсурдные обвинения», выдвинутые против французской героини, не боятся, что кара Господня настигнет их точно так же, как это произошло с судьями Жанны[1570].
Тем не менее не рассуждения дю Белле и не широко известное сочинение дю Гайяна, а краткое замечание А. Риве вызвало негодование м-ль де Скюдери, получившей «Важнейший вопрос» Г. Кольте от В. Конрара и пожелавшей встать на защиту французской героини. Однако самому протестантскому министру Скюдери писать не стала: она сочинила небольшой трактат и 1 декабря 1646 г. отправила его Конрару, также бывшему протестантом и поддерживавшему личную переписку с Риве. Весь последующий обмен письмами между заинтересованными сторонами – м-ль де Скюдери и племянницей Риве, м-ль дю Мулен, – также велся через Конрара, которому обе отправляли свои послания. Таким образом, секретарь Французской академии выступал в данном споре (или, как он сам называл его, «маленьком судебном процессе»[1571]) третейским судьей.
Спор двух дам о Жанне д’Арк любопытен для нас с разных точек зрения. Прежде всего – как размышления о том, чем пристало, а чем не пристало заниматься девушке, с точки зрения двух образованных женщин XVII в., принадлежавших к разным религиозным общинам. Данная полемика явилась отзвуком уже упоминавшегося выше «Спора о женщинах» (Querelle des femmes), шедшего на протяжении XVI – первой трети XVII в.[1572] Второй значимой темой данной полемики стала оценка личности Девы и того, кого и на каких условиях можно признать святым. В этом вопросе особенно важной оказывалась конфессиональная принадлежность спорящих сторон, поскольку, в отличие от всех предыдущих французских писателей, в данном случае у автора-католика (Скюдери) возникла необходимость подробнейшим образом обосновать собственное восприятие Жанны д’Арк как святой, указав конкретные причины, согласно которым ее можно считать таковой.
Проблема, с точки зрения Скюдери, заключалась в том, что Риве, усомнившийся в личных добродетелях Орлеанской Девы, был протестантом. Его вера не позволила ему понять суть самого феномена этой девушки и признать ее святость[1573]. Она побудила его отнестись к своей героине «негуманно» (d’un peu d’inhumanité) и поставить под вопрос целомудрие «этой невинной пастушки» (la pureté de cette innocente bergère). Важным являлось и знакомство с источниками по истории Жанны: в своем первом письме, полностью посвященном проблеме ее святости, писательница укоряла Риве в их плохом знании. В отличие от протестантского министра, сама она уделила этим текстам большое внимание, прочла как сторонников, так и противников французской героини и на основании их сочинений пришла к одному-единственному возможному выводу: Жанна являлась настоящей посланницей Свыше (une personne envoyée du ciel), избранной Господом в качестве ангела-воителя (un ange exterminateur) для избавления Франции от врагов[1574].
Что заставляло м-ль де Скюдери думать, что в случае Девы речь идет о святой? Прежде всего, по ее мнению, на это указывали личные качества героини, развернутый перечень которых писательница приводила в своем первом послании. Она отмечала «невинность» ее образования, что подразумевало прежде всего наставление в истинной вере; упоминала скромность, простоту обращения с окружающими, чистоту нравов, отсутствие стремления к роскоши, малое внимание, которое девушка уделила факту аноблирования ее семьи, заботу о чистоте нравов в армии[1575]. Иными словами, Скюдери видела в Жанне все возможные достоинства, которыми, с точки зрения творцов доктрины discretio spirituum, должен был обладать человек, претендовавший на звание истинного пророка – Божьего избранника, святого, устами которого говорил сам Господь.
Проблема применения доктрины discretio spirituum в случае Жанны д’Арк и вопрос о признании ее святой неоднократно поднимались в сочинениях французских авторов-католиков XVI – первой половины XVII в.[1576] Однако никто из этих последних не уделял внимания доказательствам ее святости. Совсем иначе дело обстояло с Мадлен де Скюдери, которой необходимо было в данном вопросе противостоять протестантам. А потому, помимо перечисления качеств истинного пророка, делавших из ее героини святую, писательница особое внимание уделила «знакам» избранности Жанны, т. е. чудесам, которые та якобы совершила, лично продемонстрировав Божественный характер своей миссии.
Прежде всего – как и многие ее предшественники – Скюдери останавливалась на главном, с ее точки зрения, «откровении» французской героини – узнавании дофина Карла при их первой встрече в Шиноне[1577], что стало возможным исключительно благодаря помощи Свыше[1578]. В подобной трактовке событий писательница была совершенно уверена и резко критиковала Ж. де Серра, указывая, что его приверженность протестантизму не позволила ему допустить возможность вмешательства святых в дела людей[1579].
Столь же чудесным явлением представлялась Скюдери и та участь, что постигла судей Жанны после ее казни: как она полагала, все они умерли страшной смертью[1580]. В данном случае писательница следовала давней традиции, берущей свое начало еще в сочинениях конца XV в. – «Джиневере знаменитых дам» Дж. Сабадино дельи Арьенти 1483 г. и «Истории знаменитых дам» Форести да Бергамо 1497 г.[1581] Позднее та же легенда охотно воспроизводилась и во французских сочинениях[1582]. Однако никто из этих авторов, в отличие от Мадлен де Скюдери, не рассматривал ужасную судьбу судей Жанны как чудо, явленное самой девушкой.
Не менее важное (а может быть, и самое главное) доказательство святости Девы писательница усматривала в ее девственности. В отличие от своих предшественников, она делала на этом сюжете особый упор: не только потому, что именно он всегда оставался наиболее дискуссионным в истории Жанны д’Арк[1583], но и потому, что для протестантов проблема девственности являлась одним из важнейших религиозных вопросов, в частности, применительно к трактовке образа Девы Марии[1584]. Собственно, и критика поведения французской героини со стороны А. Риве касалась именно ее распущенности, первым признаком которой он почитал пребывание Девы в армии.
Скюдери всячески укоряла своего оппонента за подобную интерпретацию событий. Она писала, что те библейские примеры, которые он приводил в подтверждение собственных слов (истории Деборы и Иаили), напротив, свидетельствуют не о распущенности библейских героинь и не об утрате ими невинности, но о том, что любая женщина способна заниматься в том числе и ратным делом, оставаясь при этом чистой и непорочной, если на это дело ее направил Господь[1585]. Для самой Скюдери Жанна являлась второй Афиной Палладой, девой-воительницей[1586]. Ту же мысль она развивала и в своем втором письме (написанном в начале 1647 г.), где подробно останавливалась на историях Зенобии, Артемис, Агриппы и Пентесилеи, каждая из которых участвовала в военных действиях, что, однако, не помешало им сохранить чистоту[1587].
Скюдери также сравнивала девушку с Юдифью, чьей рукой руководил сам Господь. По ее мнению, Жанна находилась даже в лучших условиях, нежели библейская героиня: на протяжении всей ее военной карьеры девушку повсюду сопровождали братья, которые оберегали ее от посторонних мужчин[1588]. И о том, что ее невинность осталась неприкосновенной, свидетельствовало ее прозвище[1589].
Таким образом, делала вывод м-ль де Скюдери, Риве обязан был прекратить порочить образ святой воительницы (la sainte guerrière) Франции, поскольку (и здесь писательница вновь возвращалась к своей излюбленной теме незнания протестантским министром основополагающих источников по истории Жанны д’Арк) он даже не читал важнейший трактат по данному вопросу – De mirabili victoria Жана Жерсона, как раз и посвященный превращению женщины в воина и его целесообразности[1590]. Для самой же Скюдери переодевание Девы в мужской костюм прочитывалось посредством весьма интересной аллегории: она полагала, что Жанна, которой руководил Господь, обрела свое истинное лицо, сменив платье пастушки на одежду воина, как настоящий ангел, который может стать видимым, обретя тело[1591].
Наконец, последним доказательством святости французской героини для Мадлен де Скюдери оказывалась ее смерть на костре. При этом девушка, по мнению писательницы, выступала не в роли «обычной» мученицы за веру, она страдала и «славно и свято» умерла во имя своей военной миссии[1592].
Таким образом, для м-ль де Скюдери недостаточно было лишь констатировать святость Жанны д’Арк. Она выстраивала целую систему доказательств своего тезиса и была совершенно уверена в собственном мнении, приводя в заключении к первому письму ссылку на, возможно, самого главного французского католического авторитета – кардинала Ришелье, который, по мнению писательницы, так почитал Жанну д’Арк, что пожелал, чтобы ее портрет висел в галерее его дворца[1593].
Трактат Мадлен де Скюдери о Жанне д’Арк являлся настоящим панегириком (panégyrique de la Pucelle), как назвал его Валентин Конрар[1594]. Да и сам он, как кажется, поддерживал точку зрения автора. Большинство людей, писал он Мари дю Мулен 28 декабря 1646 г., отправляя ей опус Скюдери, почитают Деву как святую[1595]. Однако племянница протестантского министра (и сама убежденная протестантка) дю Мулен имела собственное мнение на сей счет. Для нее святость представлялась явлением скорее институциональным, неким официальным статусом (практически должностью), присвоить который тому или иному человеку мог лишь папа римский. Общественное мнение, с ее точки зрения, не играло в данном процессе никакой роли, а потому м-ль де Скюдери не имела права наделять Жанну д’Арк подобным званием.
Именно в этом – самоличном провозглашении Девы святой, в буквальной канонизации ее – и обвиняла М. дю Мулен свою оппонентку-католичку[1596]. «Потерпит ли папа подобное?» – вопрошала она в ответном письме В. Конрару[1597]. Для самой же дю Мулен проблема восприятия французской героини лежала в совершенно иной плоскости. Важнее для нее (как и для ее дяди – министра Риве, на которого она постоянно ссылалась) оказывалось понять, чем пристало заниматься любой благочестивой девушке. Прекрасным занятием для молодой женщины им обоим представлялось литературное творчество: оно было значительно лучше воинского дела, ибо не вело к неизбежной утрате девственности[1598]. Именно эту простую мысль, проиллюстрировав ее историей Жанны д’Арк, и хотел, по мнению Мари дю Мулен, донести до своих читателей А. Риве в письме, столь возмутившем м-ль де Скюдери. Дю Мулен вообще не понимала, почему замечание ее дяди вызвало подобную реакцию: ведь идея об утрате французской героиней невинности в военных походах высказывалась и ранее, например, Б. дю Гайяном, который, по мнению племянницы протестантского министра, являлся «почитателем» (admirateur) Жанны д’Арк[1599].
Подобная трактовка образа девушки вызвала противодействие не только Мадлен де Скюдери. В. Конрар, первым получивший письмо дю Мулен, также призвал своих респонденток вернуться к проблеме святости, представлявшейся ему более актуальной. Правда, будучи сам протестантом, писал он о ней более сдержанно, нежели м-ль де Скюдери: в своем ответе М. дю Мулен от 15 февраля 1647 г. секретарь Академии лишь указывал на недопустимость именовать Б. дю Гайяна «почитателем» Жанны, когда на самом деле он был ее врагом[1600]. Сама же девушка являлась для него «воином и святой»[1601], хотя в письме министру Риве от 22 февраля 1647 г. Конрар был более сдержан в своих оценках. «Совсем уж святой» он, если судить по этому посланию, Жанну не считал[1602], но вместе с тем призывал своего оппонента обратить внимание на «Исследования Франции» Э. Паскье, мнение которого о французской героине считал значительно более взвешенным, нежели суждения Б. дю Гайяна, сочинение которого оценивал как совершеннейший вымысел. Он также писал, что Господь позволяет некоторым представительницам слабого пола заниматься ратным делом, и именовал этих женщин «святыми амазонками» (Sainctes Amazones), в полной мере относя к ним и Жанну д’Арк. Наконец, в письме М. дю Мулен Конрар предлагал прибегнуть к помощи еще одного третейского судьи – той самой Анны Марии ван Шурман, с письма к которой и начался весь последующий спор[1603].
Таким образом, вторая часть переписки между М. де Скюдери, В. Конраром, А. Риве и его племянницей представляла собой затянувшееся ожидание ответа от ван Шурман. Только в конце мая 1647 г. Конрар наконец получил от нее некое послание, переданное ему М. дю Мулен[1604]. Однако ни самого письма, ни даже его краткого пересказа до нас не дошло. Единственное, что можно сказать точно: А.М. ван Шурман встала на защиту Жанны д’Арк, о чем свидетельствовало восторженное послание м-ль де Скюдери неизвестному адресату, написанное летом 1647 г.[1605] Однако в какой контекст знаменитая протестантка вписала образ французской героини, узнать, к сожалению, невозможно.
Впрочем, даже после вмешательства ван Шурман спорящие стороны остались, как представляется, каждая при своем мнении, и их «турнир» не выявил победителя. Сложно также сказать, получила ли эта полемика какой-либо отклик в католической и/или протестантской среде. Тем не менее данный спор представляется весьма интересным этапом в процессе формирования образа Жанны д’Арк во Франции и, в частности, свидетельством того, что французское католическое общество уже в первой половине XVII в. было готово к официальному признанию святости девушки.