Трактат De mirabili victoria был создан Жерсоном не только для того, чтобы подтвердить Божественный характер миссии французской героини, но и для того, чтобы оправдать ношение девушкой «мужского военного костюма» (vestis virilis et militaris)[1197]. Этой проблеме канцлер Парижского университета посвятил всю вторую часть сочинения, настаивая, что обстоятельства времени, места и цели должны быть обязательно рассмотрены, прежде чем решать, действительно ли ношение мужского костюма в том или ином конкретном случае является нарушением библейского запрета[1198]. Оправдание поступка Жанны Жерсон видел в ее превращении в «мужчину и воина», ведущего справедливую войну против врагов королевства[1199]. Однако именно это превращение представляло, как кажется, для автора определенную проблему. Не случайно, дабы развеять возможные сомнения будущих читателей в истинности своих слов, он прибег к сравнению Девы с героинями прошлого. И среди этих последних он выбрал отнюдь не библейские образцы, а амазонок и Камиллу, что было весьма неожиданно для средневекового теолога, но вполне логично для представителя первого поколения французских гуманистов. Истории именно этих героинь, с точки зрения автора, должны были укрепить его тезис о том, что в случае необходимости ношение женщиной мужского костюма не возбраняется[1200].

Та же проблема волновала и других авторов XV в. Так, история Камиллы (под влиянием как Боккаччо[1201], так и Жерсона[1202]) оказалась включена в IV книгу «Защитника дам» Мартена Ле Франка, прославлявшую женщин, особо отличившихся в делах управления и воинских искусствах, и завершавшуюся рассказом о французской героине[1203]. То же сравнение фигурировало в «Комментариях» Энеа Сильвио Пикколомини (Пия II)[1204]. В его же «Знаменитых мужах», созданных в 1445–1450 гг., Жанна впервые, насколько можно судить, была названа virago – женщиной, одетой в доспехи и приносящей гибель своим врагам, англичанам и бургундцам[1205].

Однако наиболее полно сравнение Девы с Камиллой использовал в «Джиневере знаменитых дам» Джованни Сабадино дельи Арьенти. В его сборнике были собраны 33 биографии представительниц самых могущественных семейств Италии: феррарских Эсте, миланских Висконти и Сфорца, мантуанских Гонзага. И только одно жизнеописание являлось рассказом об иностранке – история Жанны д’Арк. Возможно, для того, чтобы сгладить данное противоречие, автор в прологе очень подробно останавливался на особенностях жизни и воспитания Камиллы – прототипа французской героини, желая продемонстрировать, что «и в нашу эпоху слава и мужество… доблестной Девы являлись отнюдь не меньшими»[1206]. Однако его главной целью было стремление понять, каким образом скромная пастушка, проживавшая в деревенской глуши, превратилась в военачальника королевского войска. При этом Сабадино, в отличие от своих предшественников, также интересовавшихся этим вопросом, давал совершенно новую трактовку данного превращения.

Он полагал, что такие качества, как смелость и отвага (fiera e gagliarda), были присущи Жанне уже в самом детстве. Точно так же как и Камилла, которую изгнанный из родного города отец воспитал в лесу, французская героиня выросла вдали от людей, среди полей[1207]. Как и Камилла, которая отлично управлялась с луком и стрелами, охотясь на диких зверей, она научилась обращаться с оружием, используя вместо копья тяжелую палку (una grossa verga come astra), а вместо боевого коня – кобылу пастуха соседского стада. Безусловно, отмечал Сабадино, Жанна получила примерное христианское воспитание, но оно было далеко не таким, какое получают обычно простые пастушки (non che a la custodia de le pecore). Прежде всего это касалось обета безбрачия, который она – по примеру Камиллы, посвятившей свою девственность богине Диане, – дала еще в ранней юности (fu vergene)[1208]. Однако главным отличием девушки от ее односельчан автор полагал ее изначальное стремление к военной карьере. В его интерпретации занятия пастушеством были лишь незначительным эпизодом в жизни Жанны: несмотря на то что она «происходила из бедняков», она с самого детства знала, что ее ждет совершенно особая судьба[1209]. Роль Господа в этом превращении была сведена Сабадино к минимуму. В отличие от предшественников, он вообще не упоминал об откровениях своей героини или о визитах, которые наносили ей посланцы Свыше, но лишь указывал, что ее новый статус «капитана и начальника [королевского] войска» был, с ее точки зрения, «приятен Богу», поскольку должен был принести победу французам[1210].

Новый образ Жанны д’Арк, с самого детства готовившейся к военным свершениям и превратившейся в virago еще до своего официального появления на исторической сцене, получил широкое распространение в сочинениях XVI–XVII вв. Мы встречаем его, в частности, в «Знаменитых женщинах» Форести да Бергамо, также полагавшего, что воинскому искусству девушка обучилась еще в родной деревне и все свое время посвящала подготовке к исполнению главной миссии – будущим сражениям с врагом[1211]. Пусть Господь и избрал ее для подобной задачи, однако сделал Он это, по мнению Форести, не потому, что она являлась «простецом», открытым для откровений Свыше, но потому, что она всегда была virago, т. е. могла стать военачальником, иметь боевое оружие и коня, а также собственный герб[1212]. Мысль об овладении Жанной воинским «ремеслом» еще в детстве последовательно развивал и А. Дюфур, писавший, что девушка обучилась «быть воином» в деревенских полях[1213]. «Сельской Амазонкой» (Amazone champestre) именовал ее Ф. де Бельфоре в «Истории девяти Карлов, королей Франции», опубликованной в 1564 г.[1214] Ради спасения страны «эта добродетельная и доблестная Дева» (vertueuse et vaillante Fille), по мнению Антуана Дюбретона, оставила «свое одеяние пастушки» (sa robe de Bergere)[1215], и король при первой встрече увидел в ее лице, «несмотря на ее деревенское происхождение, не только мужскую отвагу (un courage viril), но и совершенно нечеловеческое целомудрие и мужество» (une vertu et une vaillance plus qu’humaine)[1216].

Таким образом, трактовка образа Жанны д’Арк как скромной пастушки, лишь силой Господа оказавшейся во главе королевского войска, практически не прослеживалась в созданных во Франции в XVI–XVII вв. жизнеописаниях знаменитых людей. На смену «простецу» в этих сочинениях приходила женщина-воин, которой девушка становилась с самых юных лет, готовясь к делу всей своей жизни – борьбе с врагами королевства. Соответственно, изменялась и оценка личных качеств французской героини: к доброте, мудрости, набожности и целомудрию (характеристикам, которыми охотно наделяли Жанну авторы XV в.) теперь добавлялись отвага и благородство – характеристики, которыми историки-гуманисты прежде всего наделяли своих главных героев[1217]. Наиболее показательным с этой точки зрения являлся текст А. Дюфура: Дева, по его мнению, обладала «мягким сердцем, небольшим ростом, была немногословной, рассудительной, легкой, подвижной, мудрой, набожной и целомудренной, отважной и благородной»[1218].

Главным достоинством Жанны авторы XVI–XVII вв. единодушно признавали способность одерживать победу над противником, пусть даже для утверждения данного тезиса им и приходилось порой идти против истины, например, опуская подробности неудавшегося штурма Парижа в сентябре 1429 г.[1219] «Везде, куда бы она ни направлялась, – писал в «Знаменитых мужах» Пий II, – ей сопутствовала победа, а враги пребывали в страхе»[1220]. Не менее важной особенностью Девы являлось ее безусловное превосходство не только над всеми прочими представительницами слабого пола, но и над мужчинами: не случайно ей, по мнению Дж. Сабадино, Ф. да Бергамо, Ф. де Бельфоре, А. Теве и В. де ла Коломбьера, подчинялись все прочие капитаны французского войска и даже сам король[1221].

Тема превосходства женщин над мужчинами имела во Франции XV в. свою давнюю традицию, связанную прежде всего с так называемым Спором о «Романе о Розе», в котором в разное время принимали участие Кристина Пизанская, Жан Жерсон и Мартен Ле Франк[1222]. Получившая новый импульс благодаря творчеству итальянских гуманистов, данная полемика продолжила развиваться и в сочинениях XVI–XVII вв., получив название «Спор о женщинах» (Querelle des femmes)[1223]. С учетом изменившихся условий дебаты отныне разворачивались по нескольким основным направлениям, среди которых следует прежде всего назвать обсуждение вопросов о свободе волеизъявления женщин, об их моральной реабилитации, о возможности получения ими образования, о возможности общения женщин между собой и, наконец, о реальном положении женщины в современном ей обществе, ее отношениях с мужчиной, ее равноправии с ним[1224].

Именно этот, последний вопрос особенно волновал авторов жизнеописаний знаменитых людей. Так, Симфорьен Шампье в двойном рондо, предварявшем основной текст его «Корабля добропорядочных дам» (1503), воспевал путешествующих на борту героинь, чьи достоинства «ослабят злость» тех, кто обвиняет дам во всевозможных грехах, кто оскорбляет их словом или делом[1225]. Та же мысль присутствовала и в «Удивительных победах женщин нового мира» Гийома Постеля (1553), вспоминавшего давние мизогинные споры (une commune querelle contre ledit sexe), в которые оказались втянуты французские гуманисты начала XV в.[1226], и с сожалением отмечавшего, что о тех или иных поступках женщин пишут, только если они портят жизнь мужчинам[1227]. Сам автор был абсолютно уверен в превосходстве слабого пола над сильным как в делах войны, так и в религиозных вопросах[1228] и полагал, что в будущем (в «новом мире») именно женщинам следует передать бразды правления[1229]. Точно так же и сочинение Ф. де Бийона «Неприступная крепость женского достоинства» (1555) не только содержанием, но уже самим названием прямо отсылало к «Книге о граде женском» Кристины Пизанской и к полемике, которую вела поэтесса со своими коллегами-мужчинами вокруг «Романа о Розе»[1230]. О чести женщин вспоминал и Франсуа Бероальд де Вервиль, посвятивший свою «Орлеанскую Деву» (1599) жительницам Орлеана, которым, по мнению автора, «будет приятно прочесть о достоинстве той, кто составляет вашу славу»[1231]. Наконец, в 1665 г. Жакетт Гийом назвала свое сочинение «История знаменитых дам, в которой приводятся разумные и убедительные причины, почему женский пол превосходит мужской», намереваясь продемонстрировать «славу нашего пола» (la gloire de nostre sexe) во всей его красе[1232].

В сочинениях XVI–XVII вв. Жанна д’Арк выступала, таким образом, как одна из главных героинь прошлого и настоящего, чья история лишний раз должна была подтвердить выдающиеся способности женщин, их силу и даже превосходство над мужчинами. Не случайно именно в этот период Дева начала уподобляться преимущественно амазонкам – девам-воительницам, самым независимым от мира мужчин существам, рассказы о которых были хорошо известны не только античным, но и средневековым авторам[1233]. Все они единодушно отмечали реальность существования королевства Femenie, расположенного на далеком острове или где-то в Азии. Все они настаивали на уникальном жизненном укладе, царившем там: ни один мужчина не мог находиться постоянно среди амазонок, которые вступали лишь в кратковременные связи, чтобы иметь потомство. В остальном, как отмечали все без исключения средневековые авторы, они прекрасно обходились без представителей сильного пола: женщины-воины, они обучали своих дочерей не прядению и ткачеству, но обращению с оружием, они жили войной, участие в которой их временных сожителей даже не предусматривалось – они ожидали возвращения своих подруг из очередного похода дома, где и воздавали им почести. Иными словами, амазонки всегда оказывались сильнее, опытнее и искуснее мужчин, и только некоторым, особо выдающимся героям (например, Гераклу, завладевшему волшебным поясом Ипполиты, Ахиллу, убившему Пентесилею, или Александру Македонскому, покорившему королевство Femenie) удавалось одолеть их. Во всех прочих случаях девы-воительницы оставались непобедимыми[1234].

С началом Нового времени и эпохи Великих географических открытий вера в реальность существования амазонок не исчезла[1235]. Напротив, на протяжении всего XVI в. путешественники, устремившиеся в Америку, привозили оттуда рассказы о многочисленных племенах амазонок, якобы обнаруженных в Новом Свете. Та же история повторилась и с началом изучения Африканского континента: о существовании амазонок сообщалось в донесениях из Эфиопии и Зимбабве[1236].

Популярностью данной темы в литературе раннего Нового времени и объяснялось, с моей точки зрения, отсутствие у авторов, писавших о Жанне д’Арк, каких бы то ни было подробных рассуждений о том, почему сравнение французской героини с той или иной представительницей этого воинственного племени казалось им не просто допустимым, но и единственно верным. Уподобление Орлеанской «воинствующей Девы амазонке» (guerroyante Amazone) было понятно читателям XVI–XVII вв. вне всякого контекста. С этой особенностью мы сталкиваемся, в частности, у Ф. де Бийона, Леона Триппо, а чуть позднее – у Рене де Серизье, Бенинь Григетта и Ж. Гийом[1237]: в их сочинениях можно выделить сразу несколько крупных тем, при рассмотрении которых данная аналогия выглядела наиболее актуальной.

Речь прежде всего шла о весьма значительных изменениях, произошедших в сочинениях XVI–XVII вв. в вопросе о личном участии Жанны д’Арк в военных действиях. В источниках XV в. данный сюжет практически не рассматривался: исключительное внимание, которое уделялось знамени Девы, подразумевало неспособность девушки сражаться с противником. Подобная трактовка как нельзя лучше отвечала задачам, стоявшим перед участниками процесса по реабилитации Жанны 1455–1456 гг., стремившимися представить ее истинным пророком, посланницей Господа, «практически святой», всегда выступавшей за правое дело, но никогда не бравшей в руки меч и никого не убившей[1238].

Этот образ, однако, претерпел радикальные изменения в сочинениях раннего Нового времени. Описывая свою героиню как virago, авторы стремились подчеркнуть, что она не просто руководила французским войском и давала советы королю, но и сама принимала участие в истреблении его противников. Пролитие вражеской крови отныне воспринималось как выдающаяся заслуга Орлеанской Девы, указывающая на ее близкое родство с античными амазонками, также, согласно легендам, весьма активно ведшими разнообразные военные кампании.

Изменение отношения авторов XVI–XVII вв. к вопросу о личном участии Жанны в битвах Столетней войны влекло за собой и совершенно новую трактовку ее основных атрибутов. На место знамени отныне приходил меч – средство, благодаря которому можно было рассчитывать на безусловную победу над врагом. «Удивительные потоки крови» (merveilleuses effusions de sang), которые, по образному выражению Ф. де Бийона, оставляла за собой Дева на полях сражений[1239], могли возникнуть только в том случае, если вместо штандарта она сжимала в руке оружие. Тот же воинственный образ появлялся уже у Дж. Сабадино, с восторгом повествовавшего о французской «земле, омытой кровью» врагов (la terra fu di sangue bagnata)[1240]. Об особой ненависти (une haine particuliere), которую испытывала Жанна к англичанам, и о великой мести (une vengeance extraordinaire), которую она планировала в ответ на их бесконечные оскорбления, писал и А. Дюбретон[1241]. А. Дюфур напрямую связывал обретение меча из Сент-Катрин-де-Фьербуа с военным характером миссии Девы: по его мнению, только после этой чудесной находки король и его окружение поверили в предназначение девушки и согласились сделать ее капитаном французского войска[1242]. Эта же мысль последовательно развивалась и у П. Ле Муана: меч «покрытой кровью» Жанны (teinte de sang) напоминал автору о «смерти и уничтожении» (de morte et d’extermination), которые она несла врагам «избранного народа»[1243]. Старинное оружие, оказавшись в руках французской героини, «забыло о времени и ржавчине», «обрело огонь и новую жизнь», ибо получило выдающегося владельца, способного вновь обагрить его кровью «чужестранцев»[1244].

Активное использование в сражениях меча, безусловно, сближало, по мнению авторов XVI–XVII вв., Жанну д’Арк с амазонками, никогда не расстававшимися со своими луками и копьями. Не случайно во многих из интересующих нас сочинений девушка именовалась «дочерью Марса» – римского бога, отождествляемого с греческим Аресом, считавшимся покровителем амазонок и отцом их цариц Ипполиты и Пентесилеи. Это сравнение мы встречаем у Дж. Сабадино, в стихотворных прологах к сочинению Жана Ордаля[1245], а также на его фронтисписе – гравюре Леонара Готье, выполненной специально для этого издания[1246] (см. ил. 5). Стремясь, вероятно, усилить связь, существовавшую в их представлении между девами-воительницами и Орлеанской Девой, некоторые авторы также именовали последнюю Беллоной, богиней войны, в римской мифологии являвшейся матерью (или сестрой) Марса[1247].

Как я уже упоминала, сочинения авторов Средневековья и раннего Нового времени свидетельствовали, что амазонки часто превосходили мужчин в умении обращаться с оружием, в стратегии и тактике битвы, в военном искусстве. Будучи женщинами, они воспринимались, таким образом, как равные представителям сильного пола. Собственно, в определенном смысле они и не были обычными женщинами, они были воинами, а значит, мужчинами[1248]. Ту же самую метаморфозу мы наблюдаем и с описаниями Жанны д’Арк в сочинениях XVI–XVII вв.: с течением времени в рамках ее уподобления амазонкам французская героиня превращалась – пусть только на словах – в настоящего мужчину, рассказ о жизни которого включался наравне с историями других исторических персонажей в жизнеописания знаменитых мужей, что произошло, к примеру, с «Портретами знаменитых французов» В. де ла Коломбьера или с «Похвалой знаменитых мужей» Б. Григетта[1249]. Уже в анонимном «Зерцале добропорядочных женщин» 1547 г. сообщалось, что Дева ездила верхом в полном доспехе точно так же, как воин[1250]. Л. Триппо замечал, что благодаря выдающимся свершениям Жанна «превосходила представительниц своего пола»[1251]. Н. Вернуль именовал ее «полководцем» (dux), «руководителем» (imperatrix) и «рыцарем» (miles) французского войска[1252], а А. Дюбретон – не только «выдающейся дамой», но и «великим героем»[1253]. Не менее популярным у авторов XVI–XVII вв. было и сравнение Девы с прославленными историческими или литературными персонажами прошлого. Так, Ф. де Бельфоре писал в своей «Истории девяти Карлов»: «Почему бы нам не поверить в то, что Господь послал Жанну Деву для освобождения короля и его королевства от порабощения, если мы верим в истории, рассказанные Титом Ливием о Касторе и Полидевке»[1254]. А. Теве сравнивал Жанну с Гераклом (Алкидом)[1255], а А. Дюбретон – со Сципионом Африканским, Ганнибалом и Юлием Цезарем[1256].

Уподобление Жанны д’Арк мужчине логично дополнялось в сочинениях раннего Нового времени ее сравнением с правителем страны, чье успешное политическое и военное руководство способно обеспечить подданным процветание и превосходство над противником. Данная аналогия, появившаяся еще в конце XV в.[1257], в сочинениях XVI–XVII вв. также преимущественно использовалась в контексте сопоставления французской героини с амазонками и их царицами[1258]. Уже у Дж. Сабадино, использовавшего сравнение Жанны с Камиллой, упоминалось, что последняя стала правительницей своего народа (вольсков) и помогла Турну в его войне с Энеем[1259]. Однако наиболее распространенным в раннее Новое время оставалось сопоставление Орлеанской Девы с другой предводительницей амазонок – Пентесилеей, пришедшей на помощь осажденной Трое: его использовали, в частности, С. Шампье, Ф. де Бийон и Ж. Мейер[1260].

Вместе с тем огромное значение для развития аналогии между Жанной д’Арк и девами-воительницами древности имела и актуализация в конце XV – начале XVI в. мифа о троянском происхождении французской нации. История о Франсионе, покинувшем с соратниками горящую Трою, вместе с Маркомиром прибывшем на территорию Галлии и основавшем здесь новое государство, впервые была рассказана в Historia Francorum Фредегара (VII в.) и в анонимной Gesta regum Francorum (нач. VIII в.). В XII в. она была включена в официальные «Большие хроники» Французского королевства, а затем вошла в «Историческое зерцало» Винсента из Бове, получив таким образом широкое распространение и оставаясь актуальной вплоть до середины XVI в.[1261] Как следствие, история амазонок, во главе с их царицей Пентесилеей явившихся на помощь правителю Трои Приаму, была прекрасно известна французам начиная с раннего Средневековья. Защитницы осажденного города-государства стали, таким образом, идеальным прообразом для Жанны д’Арк, первым выдающимся военным свершением которой стало снятие осады с Орлеана. И хотя в середине XVI в. миф о троянском происхождении французов был поколеблен[1262], сравнение Девы с амазонками продолжало присутствовать в самых различных сочинениях. К нему обращались, к примеру, Н. Гине (в стихотворном прологе к компиляции Ж. Ордаля)[1263] и анонимный автор панегирика мадам де Шеврез 1649 г., уподоблявший свою героиню Пентесилее и Жанне д’Арк[1264].

Данная тема явилась совершенно новым сюжетом в оценке феномена французской героини. Описание ее деяний с использованием героического дискурса в XVI–XVII вв. естественным образом повлекло за собой пересмотр всей системы образов, в рамках которой авторы XV в. интерпретировали личные качества и поступки Девы. Это не означает тем не менее, что их оценка, строившаяся прежде всего на библейских аналогиях, была полностью забыта: напротив, некоторые сюжеты, появлению которых способствовали авторы XV в., были существенно развиты в последующие столетия. Одним из наиболее интересных среди них стало сравнение Жанны с Афиной Палладой, связанное не только с оценкой французской героини как женщины-virago и со специфическим прочтением троянской темы в исторических сочинениях XVI–XVII вв., но и с совершенно новым пониманием Орлеанской Девы как второй Девы Марии.