Чтобы попытаться ответить на вопрос, почему официальное причисление к лику святых Орлеанской Девы не состоялось в конце XV в., следует прежде всего понять, чем был процесс по ее реабилитации для Карла VII, от которого в первую очередь зависело принятие подобного решения. Начиная с XIII в., когда канонизация превратилась в исключительную прерогативу папского престола[1122], делом светских правителей стала политическая пропаганда местнопочитаемых святых. Они заказывали жизнеописания «своих» кандидатов, оплачивали поиски их мощей и сбор свидетельских показаний о совершенных ими чудесах, отправляли в курию официальные запросы о начале канонизации и, наконец, лично присутствовали на этих процессах[1123].

В сознании современников вся жизнь и политическая карьера Жанны д’Арк были неразрывно связаны с династией Валуа, с самим существованием королевской власти во Франции: восшествие Карла VII на престол стало следствием ее военных кампаний, ей одной он был обязан коронацией и помазанием в Реймсе 17 июля 1429 г. Аннулировав результаты процесса 1431 г., официально признав невиновность девушки и ее статус истинного пророка, сторонники французского монарха стремились тем самым подтвердить законность его притязаний на трон, доказать, что его власть имеет Божественное происхождение, ибо получена при помощи «практически святой», а не ведьмы или еретички. Именно так понимали смысл реабилитации Жанны участники процесса 1455–1456 гг., заявлявшие, что обвинения, выдвинутые против нее в 1431 г., должны были опорочить не только ее, но и Карла VII[1124]. Точно так же рассуждали и авторы XVI в. Так, Франсуа де Бельфоре писал, что для «наших королей было бы большим бесчестием, если бы та, кому Франция обязана буквально всем, оказалась сумасшедшей ведьмой (garse folle, sorciere), склонной к разврату и служившей игрушкой для солдат»[1125]. «Ибо, – проницательно заключал он, – если бы Дева была признана ведьмой, ее репутация, безусловно, отразилась бы на короле, который оказался бы замешан в ее преступлениях, ибо знал о ее колдовских занятиях»[1126].

Цели Карла VII, политический характер которых признавали как современники, так и авторы XVI в., были, таким образом, достигнуты: отныне никто не мог усомниться в легитимности его власти. Однако о его намерении канонизировать Жанну д’Арк в дошедших до нас источниках не сохранилось ни слова: вероятно, такой задачи король перед собой в принципе не ставил, поскольку в этот период его занимали уже совершенно иные проблемы, нежели отношения с практически побежденными англичанами. С середины 30-х гг. XV в. и до самой своей смерти в 1461 г. Карл вел весьма агрессивную внешнюю политику, отстаивая интересы Франции в соседней Италии[1127], что приводило к ухудшению его отношений с папой римским, от которого прежде всего зависел исход канонизации Жанны д’Арк, если бы она состоялась[1128]. После окончания Великой схизмы понтифики желали восстановить утраченный было авторитет и распространить свое влияние на все европейские страны. Французская церковь, последовательно придерживавшаяся принципа главенства решений вселенских соборов над папскими постановлениями, всячески противодействовала этим планам Святого престола. В 1438 г. была принята Буржская Прагматическая санкция, в которой излагались основные положения галликанизма, утверждавшего существование во Франции «королевской религии», независимой от папы Церкви[1129]. В 1450 г., в понтификат Николая V (1447–1455), санкционировавшего начало процесса по реабилитации Жанны д’Арк, французские прелаты пошли на прямой подлог, опубликовав текст «Прагматической санкции Людовика Святого» и, таким образом, отнеся возникновение галликанской церкви к XIII в.[1130] При Каликсте III (1455–1458) и Пие II (1458–1464) напряженность в отношениях с папским престолом лишь нарастала, поскольку Карл VII отказался участвовать в крестовом походе против турок и не пожелал увеличить размеры церковных налогов во Франции ради этой благой цели. Ответом на его политику стала булла Execrabilis, расценивающая апелляцию правителя к церковному собору по поводу любого постановления папы римского как поступок, достойный анафемы, что являлось неприкрытой критикой Прагматической санкции[1131]. Очевидно, что именно по этой причине действие санкции было приостановлено (1461), однако произошло это уже после смерти Карла VII.

Политика Людовика XI (1461–1483), по мнению исследователей, радикально отличалась от политики его отца: с его восшествием на престол начался совершенно новый период французской истории[1132]. Людовика прежде всего интересовала внутренняя политика, он предпринимал самые активные и весьма успешные действия по консолидации земель, последовательно включив в состав королевства Пикардию, Ниверне, герцогство Бургундское, Мэн и Прованс. Что же касается отношений с другими странами, то они представляли собой полную противоположность политике Карла VII. Еще при жизни последнего Людовик поддерживал Фердинанда Арагонского в Неаполе (выступая, таким образом, против Анжуйского дома) и семейство Сфорца в Милане (ущемляя интересы герцогов Орлеанских). В Испании он встал на сторону Карла Вианского, тогда как Хуан II опирался на Карла VII. В Англии он отстаивал права Йорков, а не Генриха Ланкастера и Маргариты Анжуйской, искавших поддержки у его отца[1133].

Однако, став королем, Людовик вел, скорее, политику невмешательства в дела соседей, предпочитая войне дипломатические переговоры и тонкие интриги. В частности, он использовал сам факт существования Буржской Прагматической санкции для налаживания отношений с папами римскими – Пием II, Павлом II (1464–1471) и Сикстом IV (1471–1484), которым то обещал ее полную отмену, то грозил вновь ввести ее в действие. В 1472 г. король заключил с Сикстом IV конкордат о крестовом походе против турок, но не предпринял никаких решительных действий в этом направлении, чем вызвал возмущение папы, отказавшего в результате нескольким французским прелатам в кардинальских мантиях. В ответ Людовик постановил созвать в 1476 г. в Лионе собор, посвященный искоренению «ошибок и заблуждений», распространившихся в церкви[1134]. В 1478 г. благосклонное отношение Сикста к Максимилиану Австрийскому и поддержка, оказанная им участникам заговора Пацци против семейства Медичи, вновь вынудили французского короля собрать в Орлеане собор галликанской церкви, на котором был выражен протест против «беззаконий, творящихся при папском престоле»[1135].

Столь напряженные отношения с Римом отнюдь не мешали Людовику XI на протяжении всей своей жизни оставаться чрезвычайно набожным человеком: напротив, галликанская идея о Франции как о стране, управляемой христианнейшим королем, чья власть имеет Божественное происхождение, позволяла ему открыто противостоять папе[1136]. Людовик был склонен к провиденциализму, искренне верил в чудеса и пророчества, с вниманием относился к культу святых[1137]. Своей главной покровительницей он считал Деву Марию и испытывал особую привязанность к базилике Нотр-Дам в Клери (вблизи Орлеана), строительство которой частично финансировал, придав ей статус королевской часовни, которой постоянно преподносил все более и более роскошные дары и которую в конце концов избрал своей усыпальницей[1138]. Исследователи отмечают также энергичные усилия Людовика XI по продвижению культов «королевских» французских святых – Хлодвига, Людовика Святого и Карла Великого, – необходимых ему для поднятия престижа страны[1139]. Однако наибольший интерес представляет предпринятая им кампания по канонизации монаха-бенедиктинца Жана из Гента, считающегося непосредственным предшественником Жанны д’Арк на поприще политических пророчеств, дававшихся французским королям[1140].

Жан из Гента был отшельником, принадлежавшим к монашеской общине Сен-Клод, затем проживал в Труа, где умер в 1439 г. По своей собственной инициативе он предпринял попытку примирить королей Англии и Франции и заставить их покончить с войной, ссылаясь на полученные Свыше откровения. Вскоре после подписания в 1422 г. договора в Труа Жан явился к дофину Карлу (будущему Карлу VII) и пообещал ему скорую победу над врагом. Затем он отправился ко двору Генриха V, которому заявил, что английскому королю Господь не дал ни способностей, ни сил, чтобы вести военные действия против христианнейшего народа Франции. Он предсказал ему поражение от противника и гибель, но не был услышан.

Внимание к Жану из Гента со стороны Людовика XI можно объяснить по-разному. С одной стороны, современники полагали, что именно этот монах предсказал Карлу VII рождение у него давно ожидаемого наследника. С другой – почитание святых, которым Людовик всегда отличался, особенно обострилось у него к старости: при помощи различных реликвий и святых мощей, присылаемых к королевскому двору со всей Франции и даже из других стран, он надеялся одолеть болезни и отсрочить собственную смерть. В числе прочего монарх пожелал получить и мощи Жана из Гента. По его приказу в Труа, где был похоронен отшельник, отправилась специальная комиссия, могила монаха была найдена, о чем незамедлительно сообщили Людовику, который повелел эксгумировать останки. Гроб подняли и перенесли в церковь, после чего в самом Труа и его окрестностях начали распространяться слухи о чудесах, происходящих рядом с останками святого: в материалах ординарного процесса, предпринятого для последующей канонизации Жана из Гента, сообщалось о чудесном аромате, исходящем от его костей, об удивительных свойствах воды, которой их омыли, и об исцелениях местных жителей[1141].

Реликвии были доставлены в королевский замок Плесси-дю-Парк в начале 1483 г., однако еще раньше Людовик XI обратился с письмом к папе Сиксту IV (отношения с которым улучшились благодаря очередной приостановке действия Буржской Прагматической санкции в 1480 г.). В нем он просил начать официальный процесс канонизации Жана из Гента, а также приводил собственные доводы в пользу подобного решения, ссылаясь на сбывшиеся предсказания, сделанные тем в свое время Карлу VII, на примерный образ жизни отшельника и на чудеса, происходящие около его останков[1142]. Одновременно в Рим было отправлено еще одно послание, адресованное некоему кардиналу (возможно, им был Гийом д’Этутвиль, руководивший в 1455–1456 гг. процессом по реабилитации Жанны д’Арк[1143]), которого король просил проследить за тем, чтобы его пожелание было услышано папой[1144]. Однако дождаться результатов своей активной деятельности Людовику XI не удалось: 25 августа 1483 г. он умер в замке Плесси. Канонизация Жана из Гента, таким образом, оказалась незавершенной.

В истории отшельника-бенедиктинца, чуть было не ставшего официально признанным французским святым, прежде всего обращает на себя внимание то, насколько его пророчества были схожи с предсказаниями, данными чуть позже Жанной д’Арк: и в том и в другом случае речь шла о судьбах Французского королевства и его правителей. Иными словами, о политических пророчествах, которые не только были переданы Карлу VII лично, но и исполнились, что подтверждало их Божественное происхождение и приравнивало к чуду. Именно этим обстоятельством Людовик XI обосновывал свое желание канонизировать Жана из Гента в письме Сиксту IV[1145]. Однако он никогда, насколько можно судить, не рассматривал подобную возможность применительно к Орлеанской Деве.

Как я упоминала выше, Филипп Контамин связывал подобное «замалчивание» заслуг французской героини с личной неприязнью, которую испытывал Людовик к своему отцу и его окружению. И все же, на мой взгляд, данную гипотезу нельзя считать обоснованной. Следует прежде всего учитывать, что, отправив многих советников Карла VII в отставку в начале собственного правления, король очень быстро вернул большинство из них ко двору[1146]. Важным представляется и то обстоятельство, что некоторые авторы конца XV – начала XVI в. искренне считали, что процесс по реабилитации Жанны д’Арк был начат лично Людовиком XI. Такого мнения придерживались, к примеру, Джованни Сабадино дельи Арьенти, Джакопо Филиппо Форести да Бергамо и Антуан Дюфур[1147]. Франсуа де Бельфоре полагал также, что в правление именно этого монарха последние остававшиеся в живых судьи Девы были преданы казни за выдвинутые против нее лживые обвинения[1148].

При анализе этих высказываний, безусловно, необходимо учитывать пропагандистские цели, которые преследовали их авторы. Как отмечала Колетт Бон, правление Людовика XI было отмечено появлением огромного количества произведений, прославлявших Карла VII: короля-победителя сравнивали с его сыном, в упрек которому ставили как его личные качества, так и неудачную внутреннюю и внешнюю политику[1149]. С восшествием на престол Карла VIII (1483–1498) восхваление его деда достигло апогея: Карл VII уподоблялся Людовику Святому, тогда как Людовик XI практически не упоминался в исторических сочинениях. Та же тенденция, хотя и в более мягкой форме, сохранилась в правление Людовика XII (1498–1515)[1150]. Произведения Джованни Сабадино и Джакопо Филиппо Форести, превозносивших Людовика XI за его участие в реабилитации Жанны, безусловно, никак не вписывались в данную историографическую традицию, и тому имелись веские причины. Так, сочинение Сабадино (1483) было посвящено Джиневре Сфорца, супруге герцога Болоньи Санте Бентивольо и племяннице Франческо Сфорца, первого герцога Милана из этой династии, пользовавшегося поддержкой Людовика XI[1151]. Компиляция Форести (1497) посвящалась Беатриче Арагонской, королеве Венгрии и Богемии и родной тетке Беатриче д’Эсте, бывшей замужем за Лодовико Сфорца, к этому времени превратившимся в противника Карла VIII на Апеннинском полуострове[1152]. Таким образом, восхваление Людовика XI в сочинениях этих итальянских авторов объяснялось сугубо политическими причинами. Однако появление того же сюжета у Антуана Дюфура, королевского исповедника и одного из самых близких Людовику XII людей[1153], никак не укладывалось в намеченную К. Бон историографическую традицию. Стоит также отметить, что и в тех сочинениях конца XV в., авторы которых весьма критически оценивали Людовика XI, тема его пренебрежительного отношения к памяти Девы никогда не поднималась. Именно поэтому анализ текста «Розария войн», в котором Ф. Контамин видел подтверждение нелюбви Людовика XI к Жанне д’Арк, представляется особенно важным.

Наставление будущему Карлу VIII было создано в 1481–1482 гг. и сохранилось в девяти манускриптах, один из которых считается королевским и является наиболее полным, т. е. включает в себя, помимо собственно поучений короля своему сыну, историческую хронику, тексты молитв и календарь[1154]. Автором «Розария…» на сегодняшний день принято считать придворного врача и астролога Пьера Шуане[1155], однако ряд исследователей допускает личное участие Людовика XI в создании данного текста[1156].

Rosier des guerres состоял из девяти глав, семь из которых были посвящены разнообразным проблемам, связанным с делами управления государством. Своей главной целью автор полагал обучение дофина «преуспевать, править и побеждать, увеличивая территорию королевства»[1157], а потому основное внимание он уделил правилам ведения войны и отдельных битв, вопросам организации войска, а также подбора советников и военачальников, их личным качествам, необходимым для успешного воплощения в жизнь политики правителя, первоочередной задачей которого являлось, по мнению автора, сохранение мира и справедливости, защита Церкви и подданных[1158]. Девятая глава представляла собой краткую историческую хронику, повествующую о правлении всех предыдущих королей Франции, начиная от легендарного Приама и заканчивая Карлом VII[1159]. История всегда повторяется (ne soit riens advenu que presque semblable autreffoiz n’ait este), писал Шуане, а потому управление страной можно считать удачным только в том случае, если монарх помнит о прошлом, опирается на опыт своих предшественников и не повторяет их ошибок[1160]. Именно в этой последней части сочинения был помещен и рассказ о деяниях Жанны д’Арк, стиль которого Ф. Контамин определил как краткий и сухой.

На первый взгляд история французской героини в изложении Пьера Шуане действительно производила подобное впечатление. События ее жизни оказывались сведены в «Розарии…» к самому необходимому минимуму: среди них отсутствовали подробности о детстве и юности девушки, упоминания о ее первых откровениях, сцена узнавания дофина в Шиноне[1161]. Снятию осады с Орлеана автор посвятил всего пять предложений[1162]. Следует при этом отметить, что в хронике Жиля ле Бувье по прозвищу Герольд Берри (1451–1455), являвшейся основным источником информации для Пьера Шуане, многие из этих особенностей жизненного пути Жанны присутствовали.

И все же у этих двух сочинений имелось одно важное сходство. И в том и в другом тексте главным действующим лицом являлась отнюдь не Дева. Она выступала здесь всего лишь как один из военачальников Карла VII, действиям которого, напротив, было уделено основное внимание. Военные кампании, следующие за снятием осады с Орлеана, рассматривались обоими авторами как результат решений, принятых монархом, а не его помощницей: в большинстве случае она даже не упоминалась в тексте. Не посланница Господа вела дофина за собой, но он сам собирал войско, подчинял себе города, лежавшие у него на пути, торжественно входил в Реймс, где и становился королем[1163]. При этом и Жиль ле Бувье, и Пьер Шуане «забывали» сообщить своим читателям о том, что девушка участвовала в данной церемонии, хотя и перечисляли имена других присутствующих[1164]. Точно так же все последующие походы – взятие Суассона, Шато-Тьерри, Провена, Компьеня и Санлиса, штурм Парижа, покорение жителей Ланьи и т. д. – они приписывали самому Карлу VII[1165]. Жанна появлялась в обоих текстах лишь эпизодически. Так, ле Бувье мельком упоминал о ее участии во взятии Божанси, о ее присутствии в авангарде войска, вошедшего в Сен-Дени и, наконец, о ее пленении[1166]. Шуане уделял девушке еще меньше внимания: он вспоминал лишь о ее ранении при штурме Парижа, о ее пленении и смерти[1167].

Таким образом, «Хроника» Жиля ле Бувье и «Розарий войн» разительно отличались – как стилистически, так и по содержанию – от прочих текстов второй половины XV в., которые в той или иной степени были посвящены истории Жанны д’Арк и в которых она представала как главное действующее лицо[1168]. Подобное отношение этих авторов к своей героине можно было бы, вне всякого сомнения, объяснить их личной антипатией, как это сделал Ф. Контамин применительно к сочинению Пьера Шуане. Мне, однако, представляется, что проблема заключалась в другом. Совершенно иной стиль изложения событий прошлого был, на мой взгляд, связан в данном случае с влиянием на французов принципов гуманистического историописания, заимствованных ими у итальянских коллег.

Как отмечал Жильбер Уи, рождение французского гуманизма относилось к концу XIV в. и было связано в первую очередь с влиянием итальянской культуры[1169]. Данная тенденция сохранялась на протяжении всего XV в., и глубокий интерес, который проявляли Карл VII, а затем и Людовик XI к Апеннинскому полуострову, их вмешательство в местную политику и постоянные контакты с папским престолом, вне всякого сомнения, способствовали дальнейшему проникновению новой культуры во Францию[1170]. Как отмечают исследователи, начиная с 1450-х гг., ее влияние неуклонно возрастало, достигнув апогея в период Итальянских войн[1171]. Сам Людовик XI, насколько можно судить, был далеко не чужд гуманистическим веяниям: в его библиотеке хранились сочинения Плутарха, Саллюстия, Сенеки, Вергилия, Цицерона, имелись там «Римская история» Тита Ливия и «Жизнеописание Карла Великого», составленное флорентийцем Донато Аччайуоли и преподнесенное им лично королю во время официального визита во Францию в 1461 г.[1172] Известно также, что Людовик восхищался «Декадами истории» Флавио Бьондо и лично просил автора упомянуть в заключительной части его сочинения о неаполитанских событиях 1442 г.[1173] В подарок монарху предназначался и список с «Комментариев к деяниям Франческо Сфорца», созданных Джованни Симонетта и вышедших в Милане в 1483 г.[1174] Именно в правление Людовика XI в Париже возник кружок единомышленников-гуманистов, во главе которого стоял профессор Сорбонны Гийом Фише, а после его отъезда в Рим в 1471 г. – его ученик и последователь Робер Гаген, также совершивший несколько поездок в Италию, прежде чем издать свой Compendium de origine et gestis francorum. Cодержание и стиль этого сочинения ясно указывали на влияние гуманистических идей на традицию историописания во Франции[1175], и оно оставалось здесь одним из наиболее популярных исторических трудов на протяжении всего XVI в.[1176]

История королевства представала в изложении Гагена как череда великих свершений его правителей, достойных славы и памяти потомков. Неудивительно, что при таком подходе основное внимание автора было уделено военным событиям – описаниям походов французских войск, подробностям отдельных битв, взятию городов и восхвалению того или иного конкретного монарха, заслугой которого являлась очередная победа[1177]. Именно эти сюжеты в XV в. стали основными для итальянских гуманистов, полагавших, что только так они смогут придать истории дидактический смысл, продемонстрировать личные качества участников событий, делающих их для потомков примерами для подражания[1178]. Не случайно главными авторитетами в историописании для итальянских авторов XV в. (а вслед за ними и для их французских коллег) стали Тит Ливий и Гай Саллюстий с их вниманием к внешнеполитическим событиям и войнам (т. е. к светским аспектам истории) и стремлением объяснить их происхождение психологическими мотивами[1179]. Признавая за человеком личную ответственность за те или иные его поступки, итальянские историки-гуманисты использовали для описания прошлого героический дискурс, хотя и понимали под «героями» далеко не всех людей, но лишь выдающихся личностей – государственных мужей, военачальников и прежде всего правителей[1180].

Тот же принцип описания событий прошлого мы наблюдаем в сочинении Робера Гагена и, в частности, в пассаже, посвященном Жанне д’Арк. Здесь – как и у Жиля ле Бувье или Пьера Шуане – главным действующим лицом была не посланница Господа, а Карл VII. Это была история его свершений и побед, при описании которых девушка упоминалась лишь потому, что являлась одним из королевских военачальников. Даже в удачном снятии осады с Орлеана Гаген видел заслугу самого монарха, отмечая, что это событие стало важнейшим в его судьбе[1181]. Решение о походе в Реймс на коронацию, с точки зрения автора, также было принято лично Карлом[1182]. Что же касается описания последующих военных кампаний, то их, по мнению автора, вел исключительно король: о присутствии в его войске Девы упоминалось лишь при рассказе о неудавшемся штурме Парижа[1183].

Таким образом, стиль изложения событий прошлого в сочинении Гагена оказывался идентичным стилю, избранному Жилем ле Бувье и Пьером Шуане. Иными словами, «Хроника» и «Розарий войн», точно так же как и «Компендиум» и, соответственно, как итальянские образцы, тяготели к биографическому жанру историописания, а их авторы выступали в данном случае в роли настоящих панегиристов. Вместе с тем сочинение Пьера Шуане подпадало и под определение жанра «трактатов о государе», столь свойственных итальянским историкам XV в., – наставлений просвещенному правителю, снабженных многочисленными поучительными примерами (exempla), почерпнутыми из истории. Подобные сочинения относились к так называемой парадной истории, написание которой должно было соответствовать определенным правилам: maiestas (величие), dignitas (достоинство), decorum (красота). Однако наиболее важным оказывалось требование brevitas – краткости изложения, при которой в тексте сочинения должны были упоминаться лишь выдающиеся события, необходимые для возвышения фигуры правителя[1184]. Влияние этого принципа гуманистического историописания мы обнаруживаем и в «Розарии войн», где были представлены только значимые события, касавшиеся истории Карла VII, в том числе описания действий Жанны д’Арк как одного из королевских военачальников. Французская героиня, таким образом, не выступала здесь как «практически святая» посланница Господа[1185], чьим предсказаниям и советам следовал король. Она была представлена как воин, как сильный и доблестный капитан французского войска, под руководством монарха освобождающий страну от захватчиков и достойно принимающий от них смерть.

Подобная трактовка истории Орлеанской Девы в «Розарии войн» отнюдь не являлась, на мой взгляд, следствием «сухости» Пьера Шуане или Людовика XI, их недоброжелательного отношения к соратнице Карла VII. Скорее, она свидетельствовала об определенных изменениях в восприятии французской героини, а возможно, и о глобальной смене парадигмы, в рамках которой выстраивался ее образ. Как отмечал Джордж Хапперт, в исторических сочинениях конца XV – начала XVI в. четко прослеживалась тенденция замалчивания заслуг Жанны д’Арк: о ней вспоминали лишь потому, что без рассказа о ней невозможно было рассказать о правлении Карла VII[1186]. Приверженность принципам гуманистического историописания требовала от авторов концентрации внимания на фигуре правителя, на его выдающихся решениях и поступках. В подобной ситуации трактовка образа Жанны как «практически святой» Французского королевства оказывалась невозможна, как невозможны были и любые намеки на канонизацию девушки, противоречившие новому пониманию истории: скромная фигура помощницы не должна была заслонять собой главного героя – Карла VII Победителя[1187]. Именно поэтому, по мнению Дж. Хапперта, историки XVI в. предпочитали молчать о Деве, нежели говорить о ней[1188].

И все же Жанна д’Арк не исчезла полностью из исторических сочинений. Хотя авторы обширных «Историй» и «Анналов» французских королей писали о ней действительно мало, ее деяния в тот же период стали одним из излюбленных сюжетов жизнеописаний знаменитых людей, во множестве появившихся во Франции под влиянием итальянского Возрождения. Здесь Орлеанская Дева представала перед читателями как самостоятельный персонаж, как главное действующее лицо истории. Здесь она вновь превращалась в героя, достойного восхваления и памяти потомков в неменьшей степени, чем король, которому она оказала поддержку и помощь.