История Деборы была хорошо знакома авторам XV в., писавшим о Жанне д’Арк. Начиная с 1429 г. они обращались к ней, дабы подчеркнуть активную роль женщины-пророка в противостоянии с врагами своей страны, а также справедливый характер войны, которую она вела. Личное участие Деборы в битве против ханаанеев и руководство, которое она фактически осуществляла в этом сражении вместо Барака, делало ее одной из тех, с кем наиболее охотно сравнивали Жанну на протяжении всей ее недолгой карьеры[1032]. Однако на процессе по реабилитации образ библейской героини, по-прежнему включавший в себя все привычные составляющие, обогатился новым и достаточно неожиданным смыслом. Изменение это касалось внешнего облика пророчицы, поскольку Дебора оказалась женщиной, надевшей ради достижения высшей цели мужской костюм, что, с точки зрения теологов и юристов, объясняло и оправдывало идентичный поступок Жанны д’Арк.

Проблема переодевания французской героини весьма интересовала авторов трактатов, созданных для процесса по реабилитации. Так же, как и светские свидетели, они интерпретировали мужской костюм Девы прежде всего как защиту ее непорочности. Как писал Эли де Бурдей, столь уважительная причина не просто извиняла подобное решение, но и позволяла назвать его «правильным», основанным на «рациональности»[1033]. О продуманности поступка Жанны сообщали также Гийом Буйе[1034] и Тома Базен, который, в частности, полагал, что мужское облачение сдерживало вожделение солдат, среди которых девушка находилась и которые не могли не обращать внимание на ее внешность и манеру поведения[1035]. На женское платье как на возможную причину возникновения сексуального влечения к своей героине со стороны окружающих указывал и Мартин Берруйе: именно поэтому, с его точки зрения, она отказалась от него, присоединившись к королевскому войску[1036]. Буквально слово в слово рассуждения Берруйе повторяли Жан Бошар, Жан де Монтиньи и Робер Цибуль[1037].

Однако, в отличие от свидетелей, дававших показания на процессе по реабилитации, теологи и юристы не ограничились в своих трактатах простым указанием на утилитарность мужского костюма Жанны д’Арк. Важным и совершенно новым элементом в их рассуждениях следует, безусловно, признать ссылки на авторитетное мнение их предшественников, и прежде всего Фомы Аквинского, полагавшего, что переодевание любой женщины вполне допустимо и не является грехом, если вызвано особыми обстоятельствами: необходимостью укрыться от врага, отсутствием иной одежды или «чем-то подобным»[1038]. К идеям Аквината обращался, в частности, Робер Цибуль, в качестве уважительной причины переодевания Жанны указывавший «защиту или освобождение родной страны» (ad deffensionem seu liberationem communitatis)[1039]. Жан Бреаль писал, что, согласно «святому доктору» (sanctus doctor), человеческие поступки могут объясняться рациональными причинами (secundum rationem finis) и освобождение Франции от врагов, вне всякого сомнения, следует признать одной из них[1040]. Он полагал, что только ради исполнения данной задачи Жанна вступила в войско и находилась среди мужчин. Ее женское платье могло вызвать у них сексуальное желание, а потому она сменила его на мужское одеяние, дабы сохранить целомудрие (как свое собственное, так и окружавших ее людей), поскольку «страх потери девственности должен быть выше страха смерти». Именно поэтому, полагал Бреаль, поступок девушки следовало признать рациональным (rationabilis causa est)[1041].

Помимо Фомы Аквинского, инквизитор Франции ссылался в данном вопросе и на Александра Гэльского (ок. 1185–1245), английского теолога, учившегося, а затем преподававшего в Парижском университете[1042], чье главное произведение – Summa theologica, более известное как Summa Alexandri или Summa Halensis, – оказало большое влияние на схоластику XIII в. В третьей части «Суммы…» ее автор останавливался на проблеме сексуального желания, которое порой способен вызвать один лишь вид женского платья, побуждающего мужчин к предосудительным фантазиям[1043]. Допуская таким образом ношение женщиной мужского костюма в крайних обстоятельствах, английский теолог полагал таковыми, в частности, условия войны[1044]. На эти рассуждения Александра Гэльского ссылался на процессе по реабилитации и Робер Цибуль, отмечавший, что библейские слова «Не стало обитателей в селениях у Израиля, не стало, доколе не восстала Девора, не восстала мать в Израиле» можно отныне перефразировать, говоря: «Не стало обитателей в селениях Галлии, не стало, доколе не восстала Дева»[1045]. Данное обстоятельство полностью снимало с нее обвинение в нарушении, во всех прочих случаях считавшемся преступлением и смертным грехом, библейского запрета на ношение женщиной мужского платья[1046]. Того же мнения придерживались Мартин Берруйе и Эли де Бурдей[1047]. Следует, однако, отметить, что текст Александра Гэльского французские авторы интерпретировали весьма вольно. В пассаже из «Суммы», который якобы цитировал Цибуль, речь шла о предосудительной практике переодевания не женщин, но мужчин[1048]. Теолог допускал, что последние могут надеть женское платье лишь в двух исключительных ситуациях: если им угрожает опасность и они таким образом пытаются спасти свою жизнь или если они исполняют обязанности, обычно возлагаемые на женщин[1049]. Во всех остальных случаях мужчина, взявший за обыкновение ходить в платье, нарушает Божественные установления и совершает грех[1050]. Любопытно, что данное утверждение не было проиллюстрировано автором ни единым – библейским или средневековым – примером: оказавшись, очевидно, не в состоянии вспомнить хотя бы одного героя прошлого, надевшего женскую одежду, Александр вынужден был обратиться к истории Деборы, облачившейся в доспехи ради участия в сражении.

Проблема, однако, заключалась в том, что о мужском одеянии (или доспехах) библейской пророчицы не упоминалось в Книге судей Израилевых. Не был знаком данный образ и средневековой традиции: за исключением пассажа из «Суммы» Александра Гэльского, он не встречается ни в письменных, ни в иконографических источниках[1051]. Таким образом, его использование на процессе по реабилитации следует рассматривать как фикцию: образ Деборы был сознательно «отредактирован» здесь в соответствии с требованиями момента. Желая во что бы то ни стало оправдать самое спорное решение Жанны д’Арк, наши авторы создали для нее идеальный образец – библейскую героиню, совершившую точно такой же поступок и преследовавшую при этом схожие цели. Вот почему самым главным элементом в образе Деборы в трактовке французских теологов и юристов оказались не ее пророческий дар или готовность лично участвовать в военных операциях, но ее вымышленное переодевание в мужское платье.

Впрочем, стремление любым способом оправдать ношение Жанной мужского костюма привело в 1452–1456 гг. не только к новой трактовке образа Деборы. Не менее интересным в данном контексте стало их сравнение французской героини со святыми первых веков христианства, также сменивших собственное одеяние на мужское. Список этих мучениц за веру оставался практически неизменным во всех интересующих нас текстах и был заимствован преимущественно из «Золотой легенды» Иакова Ворагинского и «Исторического зерцала» Винсента из Бове[1052]. Так, Тома Базен уподоблял Жанну д’Арк свв. Маргарите (Пелагию), Феодоре (Феодору), Марине (Марину) и девице Евфросинье из Александрии, принявшей имя Смарагд. Все они, как отмечал теолог, сделали свой выбор ради высшей цели – поступления в мужские монастыри[1053]. То же сравнение с переодетыми в монахов святыми – на сей раз Феклой, Евгенией, Пелагией и Мариной – использовал в своем сочинении и Мартин Берруйе. Жан Бошар добавлял к ним блаженную Наталью и св. Андоэну. Похожие списки приводили также Гийом Буйе и Жан Бреаль[1054].

Тема переодевания, необходимого той или иной героине для сохранения собственной девственности и, как следствие, своего «Я», действительно была крайне популярна в агиографической литературе. Однако у этого мотива имелось две составляющие. Переодевание в мужскую одежду защищало женщину от посягательств со стороны мужчин, позволяло ей сохранить целомудрие и статус virgo, девственницы, посвятившей себя – и свою непорочность – Богу. Однако важнейшим условием всех этих попыток являлось состояние тайны, в которой они осуществлялись: бегущие из дома от ненавистных женихов; встречающие на своем пути разбойников и готовые, скорее, умереть, нежели отдаться им; поступающие в мужские монастыри и там – все как одна – подпадающие под обвинения в изнасиловании себе подобной и в отцовстве, эти девушки никогда не признавались в том, что являются особами женского пола. Даже грозящее им наказание (вплоть до смертной казни) не могло заставить их открыть свое истинное лицо. Это происходило лишь в конце жизни в присутствии весьма ограниченного круга лиц, либо правда становилась известной уже после смерти той или иной страдалицы посредством ее прощального письма или последней исповеди.

Случай Жанны д’Арк представлял собой, однако, совершенно иную ситуацию, когда сокрытия тела, а вместе с ним собственной половой идентичности не предполагалось. Напротив, окружающие отлично знали, что перед ними – женщина, и она сама не делала из этого никакой тайны. Современники Девы понимали, что она сознательно присвоила себе определенные знаки мужской власти – костюм, доспехи, оружие, звание военачальника, и в данном контексте декларируемая ею девственность становилась еще одним подобным символом, поскольку сознательный отказ от материнства представлял собой не что иное, как принижение женской сущности, переход к некоей андрогинности. Жанну, таким образом, следовало отнести к совершенно иному типу женщины, нежели virgo (девственница): она являлась virago – женщиной-мужчиной.

Данное понятие, заимствованное из восточной литературы[1055], прижилось в Западной Европе еще в раннем Средневековье. Его развернутое объяснение давал, в частности, Ратхер Веронский (890–974): «Virago, т. е. мужественной, женщина была названа впервые, дабы отважно сражаться против грехов и быть послушной словам Господа. Мужчина в душе, но женщина во плоти (vir itaque mente, mulier carne), постарайся совладать со своими греховными желаниями, используя силу своего мужества»[1056]. Впрочем, начиная уже с меровингской эпохи virago воспринималась как идеальный образ женщины, и подобных примеров на протяжении всего Средневековья мы встречаем немало[1057]. Использовалось данное определение и в отношении Жанны д’Арк[1058]. Однако на процессе по реабилитации теологи и юристы предпочли обойти его вниманием, предложив более удачные, с их точки зрения, примеры для сравнения – образы святых дев, посвятивших свою девственность не военным свершениям, но страдавших и умерших за веру. Таким образом, в их трактатах произошло определенное смещение в понимании образа Орлеанской Девы как женщины-воина, вставшей на защиту своей страны и ради этой цели надевшей мужской костюм. Сравнение с Деборой (в оригинальной трактовке Александра Гэльского) и святыми первых веков христианства позволило отныне говорить о войне, которую вела Жанна д’Арк, как о борьбе за веру, победу в которой над «язычниками»-англичанами одержали в конце концов французы[1059].

Что же касается понятия virago – женщины, выбравшей мужской образ жизни, – и его связи с историей нашей героини, то и оно, насколько можно судить, не было полностью забыто в 1452–1456 гг. Ведь именно его имел в виду инквизитор Франции Жан Бреаль, рассуждавший в своем «Сводном изложении» о том, насколько «по-мужски» (viriliter) действовала девушка на полях сражений[1060].