Данное обстоятельство, впрочем, не означало, что эта тема впервые зазвучала только в 1452–1456 гг.: уподобление французской героини Деве Марии возникло еще весной 1429 г. Впервые его использовал неизвестный рыцарь-иоаннит в письме, адресованном главе ордена в Иерусалиме[981]. К нему же прибегал итальянский купец Джованни да Молино, писавший из Авиньона в Венецию 30 июня 1429 г. и видевший в Жанне такую же спасительницу «лучшей части христианского мира» (la plu bela parte de cristade), какой до нее была «госпожа святая Мария» (donna santa Maria)[982]. Чуть позже данное сравнение использовала Кристина Пизанская: воздавая хвалу своей героине, она писала, что девушка «даст Франции напиться сладкого и питательного молока мира» (qui donne France la mamelle de paix et doulce norriture), и уподобляла ее тем самым Богородице – как единственной непорочной деве, способной одновременно выступать в роли матери[983]. Вслед за поэтессой Псевдо-Барбаро заявлял, что Жанна, руководствуясь полученными Свыше указаниями, защитит свой народ, как это случилось в свое время с блаженной Девой Марией[984]. Ditié de Jeanne d’Arc во второй половине XV в. вдохновлялся и Матье Томассен, создавший по заказу дофина Людовика (будущего Людовика XI) свой Registre Delphinal: в его интерпретации девушка спасала страну, стоявшую на краю гибели, точно так же, как Богородица спасла все человечество[985].

Образ Девы Марии как первой заступницы людей перед лицом Господа и постоянной их защитницы от происков Сатаны был прекрасно знаком средневековой культуре. Его значение лишь возрастало со временем, и начиная с XII в. Богородица воспринималась не только как помощница слабых и обездоленных, но и как покровительница воинов, ведущая их к победе[986]. Именно поэтому сравнение с ней Жанны д’Арк стало столь актуальным в XV в., долгая жизнь была уготована ему и в более поздних источниках[987]. Однако на процессе по реабилитации данный сюжет не получил никакого развития, что, как мне кажется, объяснялось заботой его участников о придании французской героине образа миролюбивой христианки, никогда не использовавшей свой меч по прямому назначению. Значительно более важной для них казалась другая тема, связанная с уподоблением Жанны Деве Марии, – тема девственности.

Обет безбрачия, данный в ранней юности обеими героинями, безусловно, являлся первым общим элементом их биографий, на который обращали внимание авторы XV в. Объяснялось это тем особым положением, которое занимала Орлеанская Дева при дворе Карла VII, ее ролью помощницы, пришедшей на помощь своему герою[988]. Современники девушки никогда не воспринимали ее только как одного из королевских военачальников: по мнению многих, Жанна не просто руководила военными кампаниями, она выступала от имени монарха, фактически правила вместо него. Без нее Карл не принимал ни одного сколько-нибудь важного решения, он подчинил ей всех прочих своих капитанов. Именно она «создавала» французскую армию, своим авторитетом обеспечивая приток в нее новых сил[989]. Подобное «присвоение» Девой функций правителя, очевидно, не слишком удивляло современников событий, часто воспринимавших ее как антитезу Изабеллы Баварской, жены Карла VI. Это сравнение было вполне естественным, учитывая бытовавшие в то время предсказания, согласно которым Францию, погубленную женщиной, должна была спасти невинная девушка[990].

Главная претензия подданных к Изабелле заключалась в том, что ее политическое влияние постоянно возрастало. С 1401 г. королева являлась соправительницей своего супруга и замещала его в моменты его помешательства. На ней лежала опека наследника престола, а также разрешение конфликтных ситуаций между принцами крови. В тот момент, когда симпатии Изабеллы склонились в сторону Людовика Орлеанского, герцог Бургундский начал кампанию по ее дискредитации, и по стране поползли слухи о любовной связи королевы с родным братом ее супруга. Эту ситуацию французы характеризовали как скандальную. Когда в 1417 г. Карл VI отправил жену в Тур и распустил ее двор, данное событие было воспринято как следствие ее развратного поведения. Точно так же современники интерпретировали и договор в Труа 1420 г.: единственным объяснением того, что дофин Карл был лишен права претендовать на престол, стал для них адюльтер, якобы совершенный Изабеллой. Все это дискредитировало власть короля и, как следствие, вело к краху всей страны[991].

Тема «развратной правительницы», своими интригами погубившей собственных подданных, была известна европейской политической мысли задолго до XV в. В раннее Средневековье ее подробно разрабатывали Лиутпранд Кремонский и Хинкмар Реймсский, для которых королевская чета и их двор воплощали в себе все государство[992]. Моральную ответственность за порядок и спокойствие, царящие там, несла прежде всего супруга монарха. Следовательно, она сама обязана была быть безупречной. Если же ее подозревали или прямо обвиняли в сексуальной распущенности, она дискредитировала саму идею высшей светской власти. Это было особенно важно в тех случаях, когда королева являлась соправительницей своего супруга (consors regni) и разделяла с ним ответственность за страну. Запятнавшая себя аморальным поведением королева-консорт прямо противопоставлялась Деве Марии – соправительнице Иисуса Христа[993].

Именно это противопоставление мы наблюдаем и в случае с Изабеллой Баварской. Уже ранней осенью 1429 г. Псевдо-Барбаро без тени сомнения утверждал: «Французская столица… как будто населена не одним народом, но многими. Здесь собрались все короли и герцоги. Здесь – последнее пристанище знати. А о многочисленных представителях королевского дома, восходящих к Карлу, говорят, что в их жилах течет кровь Богородицы (genetricis Dei sanguinem)»[994]. Однако эта благословенная земля оказалась под угрозой, и причиной тому, по мнению автора, стало недостойное поведение принцев крови, но прежде всего – королевы, признавшейся в совершении адюльтера, который опозорил всю династию (confessa est iuvenem se ex adulterio peperisse)[995].

Как полагал Оливье Бузи, Жанна д’Арк, знавшая о царивших во французском обществе настроениях, намеренно еще ранней весной 1429 г. избрала себе прозвище La Pucelle (Дева), подчеркивавшее ее целомудренность и сближавшее ее тем самым с Богородицей[996]. Предположение о столь раннем возникновении имени Жанна Дева не подтверждается, однако, данными источников. Согласно собственным показаниям девушки, в родной деревне ее звали исключительно Жанеттой (Iohanneta), а после отъезда из Домреми – Жанной (Iohanna)[997]. Что же касается прозвища, то, по воспоминаниям французской героини, оно появилось у нее только после снятия осады с Орлеана[998]. Оно не упоминалось в текстах, созданных весной–летом 1429 г. или – что особенно важно – описывающих этот период: слово Pucelle/Puella (написанное с прописной буквы), безусловно, использовалось авторами в отношении Жанны при рассказе о начале ее карьеры, однако несло, на мой взгляд, несколько иную смысловую нагрузку. Выражения laditte Pucelle, cujusdam Puella, predicta Puella, haec Puella[999] смыкались в этих сочинениях с определениями, данными со строчной буквы, – une pucelle, una poncela, une pucelle josne fille, une pucelle de l’eage de XVIII ans ou environ[1000] – и указывали, скорее, на социальный статус никому пока не известной особы, появившейся при королевском дворе, – на ее возраст, позволявший говорить прежде всего о ее правоспособности.

Представления о возрасте как о важнейшем факторе в жизни человека были заимствованы средневековой традицией из римского права, где существовало разделение на infantes (детей до 7 лет), impuberes (детей в возрасте до 12–14 лет), puberes (подростков от 12–14 лет) и minores (молодых людей в возрасте до 25 лет). После наступало совершеннолетие – legitima aetas, однако уже puberes считались вполне взрослыми людьми, способными к правовым действиям: девушки становились таковыми уже в 12 лет (virgo viripotens)[1001]. В раннее Средневековье именно этот возраст считался признаком совершеннолетия, когда молодую особу можно было выдать замуж[1002]. Данные возрастные рамки оставались практически неизменными и позднее. Так, Филипп де Бомануар специально отмечал в «Кутюмах Бовези», что только в полные 12 лет девушка, как знатная, так и простолюдинка, становится совершеннолетней. Он также опровергал распространенное убеждение, что выходцы из простонародья могли считаться дееспособными в любом возрасте[1003]. Только в XIV–XV вв. нижняя граница возраста, с которого молодая особа имела право заключить брак, сдвинулась в сторону 14–15 лет[1004]. Именно тогда вопрос о замужестве встал и перед Жанной д’Арк, что же касается откровений, то их, согласно ее показаниям в 1431 г., девушка впервые получила в 13 лет, т. е. сразу после того, как перешагнула порог, отделявший детство от юности[1005]. Этот последний вопрос, как кажется, более всего заботил судей, допрашивавших Жанну в Шиноне и Пуатье: по воспоминаниям Жана Пакереля, они отправили ее на медицинское освидетельствование, желая узнать, с кем имеют дело. Ответ оказался в высшей степени положительным: девушка «была найдена mulier, virgo tamen et puella»[1006], т. е. очевидным образом являлась женщиной (а не мужчиной, как можно было бы подумать, глядя на ее костюм и коротко остриженные волосы), невинной и – достигшей совершеннолетия, т. е. вполне взрослой, чтобы лично отвечать за свои поступки.

На это же обстоятельство прежде всего обращали внимание и другие авторы, писавшие о Жанне весной–летом 1429 г.: для них выражения pucelle/puella или Pucelle/Puella первоначально означали всего лишь некую девушку (но не девочку), явившуюся на помощь королю. Только позднее – начиная примерно с сентября 1429 г., когда стали очевидны военные свершения Девы, – появились первые отклики, в которых она действительно обрела свое прозвище: femme vulgaument nommée la Pucelle, Jehanne la Pucelle, femme… qu’on nommait la Pucelle[1007]. И главным здесь становился уже совершенно иной подтекст – религиозный. Собственно, до некоторой степени он присутствовал и в понятии pucelle – определении молодой особы, уже расставшейся с детством, но еще не ставшей женщиной.

Винсент из Бове в трактате «О наставлении детей знатных граждан» (ок. 1246 г.) специально останавливался на этом опасном, с его точки зрения, возрасте, отмечая, что родители должны всячески оберегать дочерей, достигших девичества, воспитывать их в строгости, дабы они не превратились в распущенных особ, не опозорили себя и семью[1008]. Добиться данной цели можно было через приучение к чтению, молитвам и труду[1009], дабы удержать юных девиц дома и не подвергать их уличным искушениям. Главным же примером для подражания, образцом «девушки воспитанной и склонной к уединению» Винсент объявлял «блаженнейшую Деву Марию», на которую следовало равняться всем молодым особам[1010]. Те же идеи развивал в своем трактате «Четыре возраста человека» Филипп Наваррский: он полагал, что девушек надлежит обучать ремеслу и это «не должно быть предметом презрения, т. к. славная Богоматерь… желала работать и шить»[1011]. Фигура Девы Марии, таким образом, становилась ключевой для понимания самой сути девичества: ее добродетельность, девственность, скромность и трудолюбие должны были являться главными чертами в характере любой средневековой девушки (puella)[1012].

В рамках данной парадигмы, на мой взгляд, шло формирование и прозвища La Pucelle, данного Жанне д’Арк. Здесь наиболее показательными являлись отклики тех авторов XV в., кто избрал в качестве определения для французской героини термин vièrge (или Vièrge) вместо Pucelle и, таким образом, автоматически приравнял ее к Деве Марии. Одним из первых подобных сочинений стало письмо Псевдо-Барбаро, созданное в самом конце августа – начале сентября 1429 г. Неизвестный итальянский гуманист использовал в отношении Жанны понятие virgo и именовал ее «святейшей» и «блаженнейшей», каковой традиционно выступала в средневековых текстах Богородица[1013]. Так же поступил позднее и Мартен Ле Франк[1014], а вслед за ним – анонимный автор поэмы о снятии осады с Орлеана, датирующейся 50-ми гг. XV в.[1015] Наконец, Матье Томассен именовал Деву Марию la pucelle Vierge Marie, прямо уподобляя ей Жанну – laditte Pucelle Jehanne[1016]. Наличие подобных сравнений и позволяет утверждать, что в прозвище французской героини был заложен именно религиозный подтекст: оно понималось современниками событий в значении «Дева» именно потому, что сближало ее с Богородицей.

Не случайно и на процессе по реабилитации в отношении Жанны звучало определение virgo – эпитет Девы Марии[1017]. Однако здесь тема девственности получила и свое, совершенно особое прочтение, связанное в первую очередь с истинностью откровений Орлеанской Девы. Данную связь подчеркивал, в частности, Эли де Бурдей, писавший, что нет никаких причин сомневаться в Божественном происхождении пророчеств Жанны, поскольку ее образ жизни и прежде всего данный ею обет девственности свидетельствовали о чистоте ее помыслов[1018]. На это, с его точки зрения, указывало и то, каким образом девушка получала откровения: она никогда не использовала для этого магические заклинания, с помощью которых можно было бы призвать к себе демонов, но читала молитвы, адресованные Святой Троице, Иисусу Христу и «вечно девственной» Блаженной Марии[1019]. Таким образом, де Бурдей творчески развивал свою же, высказанную чуть выше мысль о том, что ангелы целомудренны по своей сущности, а потому девственницы уподобляются им[1020].

Статус вечных дев не только определял «физическую» близость Жанны д’Арк и Марии. Он же оказывался одним из признаков «простоты», которой отличались многие библейские персонажи – и в том числе Богородица. Так же как и Орлеанская Дева, Она была юной девушкой 13 лет, когда получила свои первые откровения[1021]. Как и Жанну, Ее отличало предельное смирение – настолько глубокое, что только оно могло поспорить с «высочайшей гордыней Люцифера», как отмечал Жан Бошар[1022]. Ей также были свойственны скромность, терпеливость, милосердие и чистота, являвшиеся основными признаками «простеца»[1023]. Все это делало Марию образцом «простоты», человеком, которого можно было избрать для Божественных откровений, – и именно поэтому, с точки зрения теологов и юристов на процессе по реабилитации, Ей уподоблялась Жанна д’Арк.

Важной оказывалась и тема страха, который истинный пророк испытывал при первой встрече с небесными силами. Данный вопрос был впервые затронут на обвинительном процессе 1431 г. Страх перед архангелом Михаилом, впервые представшим перед Девой в саду ее отца, судьи попытались интерпретировать в нужном им ключе, превратив святого в демона, любой контакт с которым, с их точки зрения, вызывал сильный испуг, что, в свою очередь, являлось безусловным признаком связи самого человека с дьяволом[1024]. Та же тема поднималась и в ходе процесса по реабилитации. Уже в списке из 101 статьи, по которым планировалось проводить опросы свидетелей, для оправдания страха Жанны д’Арк было использовано сравнение с Девой Марией, которая столь же сильно испугалась при появлении архангела Гавриила, принесшего Благую весть[1025]. Этот образ фигурировал и в большинстве трактатов теологов и юристов. Так, Тома Базен полагал, что страх – естественная реакция любого человека на встречу с Господом или Его ангелами, и ссылался в подтверждение своих слов на Евангелие от Луки: «И сказал ей Ангел: не бойся, Мария, ибо Ты обрела благодать у Бога»[1026]. Однако, продолжал далее Базен, истинным пророком следует назвать лишь того, кто после страха испытал радость, которая была дарована Жанне точно так же, как и Богородице[1027]. Того же мнения придерживались и Мартин Берруйе, и Робер Цибуль, приводивший в качестве примера не только Деву Марию, но и пророков Даниила и Иезекииля, и Жан Бреаль, упоминавший Марию, а также Захарию, Даниила и Авраама[1028]. Таким образом, страх, сменяющийся облегчением и радостью, в рамках доктрины discretio spirituum выступал, с точки зрения этих авторов, еще одним обязательным условием признания того или иного человека истинным пророком, и Жанна ему вполне соответствовала.

Еще одним требованием к истинному пророку являлось признание его откровений полезными для окружающих. И здесь теологам и юристам на процессе по реабилитации вновь приходила на помощь Мария. Как полагал Гийом Буйе, Дева, как в свое время Богородица, получила свои пророчества в возрасте 13 лет и использовала их на благо королевства[1029]. Военный характер этих откровений, данных к тому же женщине, никоим образом не смущал наших авторов. Не прибегая в данном случае к сравнению с Марией, они тем не менее приводили примеры других библейских героинь, чьи предсказания носили преимущественно или исключительно военный характер. Тома Базен упоминал, в частности, Анну, мать Самуила, Дебору, Юдифь и четырех дочерей диакона Филиппа, настаивая, что Жанна ничем от них не отличалась, будучи посланной Господом «для великой пользы и освобождения королевства Франции от его старейших врагов»[1030]. Жан де Монтиньи и Мартин Берруйе также указывали Дебору и Юдифь, дополняя их супругой Артаксеркса Есфирью[1031].

В этом списке, с моей точки зрения, наиболее интересной оказывалась именно Дебора – библейская пророчица, которая не только получала откровения, но и лично принимала участие в военных экспедициях. Ее образ, активно использовавшийся в трактатах 1452–1456 гг., получил в них совершенно особое прочтение.