И все же на процессе по реабилитации значительно большее развитие получила другая составляющая образа Жанны д’Арк – ее сравнение с самим Иисусом Христом. Через эту аналогию теологи и юристы попытались прежде всего разрешить некоторые спорные вопросы, касавшиеся обстоятельств жизни французской героини: ее личных качеств и не совсем благовидных, с точки зрения современников, поступков.

Одним из них, в частности, являлся отъезд Девы из дома без разрешения родителей. Несмотря на то что свидетели из Лотарингии попытались в своих показаниях «отредактировать» прошлое девушки, представив ее отъезд в Вокулёр как согласованное с семьей решение, авторы трактатов сочли необходимым вернуться к нему еще раз. При этом никто из них не стал приукрашивать действительность: напротив, они признавали, что благовидность ее поступка вызывает определенные сомнения, и пытались развеять их, вновь прибегнув к библейским аналогиям. Христос, для которого сознательный отказ от семьи оказался единственным возможным способом исполнить миссию, возложенную на него Отцом Небесным, являлся для них в данном случае идеальным образцом для подражания. Так полагал, в частности, Жан Бреаль, писавший, что Жанна – как и Иисус – покинула своих родителей ради высшей цели[1061]. Ему вторил Тома Базен, заявлявший, что так должен был поступить любой истинный последователь Спасителя, и находивший подтверждение своим словам в историях Фомы Аквинского, Алексея Римлянина, а также уже упоминавшихся выше святых дев Маргариты, Феодоры, Марины и Евфросиньи[1062].

Столь же важным авторам трактатов представлялся и вопрос об обмане, который, по мнению противников французов, творила Жанна д’Арк. Прежде всего это касалось ее писем, где рядом с подписью и словами «Иисус-Мария» она изображала (или просила изобразить) крест. Как полагали судьи на обвинительном процессе 1431 г., этот знак имел магическое значение, а также указывал сторонникам девушки на то, что содержанию тех ее посланий, в которых он присутствовал, верить не следовало. Сама Жанна в ходе допросов никак не комментировала подобные обвинения – вместо нее это попытались сделать теологи и юристы на процессе по реабилитации. Они полагали, что, даже если крест и указывал на заведомо ложные сведения, содержащиеся в письмах девушки, данное обстоятельство можно было легко объяснить и извинить. Жанна якобы просто не желала, чтобы важная информация попала в руки врагов французского короля, и делала все, чтобы этого избежать. Обман, к которому она таким образом прибегала, извинялся особыми обстоятельствами, при которых он совершался. Ведь именно так поступал и Иисус Христос, открывшийся своим ученикам после Воскрешения лишь по прошествии определенного времени[1063].

Отдельно был рассмотрен в трактатах и вопрос об условиях, при которых Жанна получала откровения от своих «голосов». Справедливо отмечая, что и сад родного дома в Домреми, и поля сражений, и тюремную камеру можно счесть местами, недостаточно подходящими для общения со Всевышним (в отличие от церкви или монастыря), наши авторы тем не менее склонны были полагать, что здесь нет ничего странного или предосудительного, приводя в подтверждение своей мысли разнообразные примеры из Библии. В частности, Жан Бреаль ссылался на Авраама, получившего откровения у входа в свой шатер (Быт. 18: 10); на Лота, узнавшего о грядущей гибели Содома в стенах собственного дома (Быт. 19: 10–13); на Агарь, услышавшую Господа в пустыне (Быт. 21: 14–18); на Гедеона, пребывавшего в точильне (Суд. 6: 11–14); на родителей Самсона, работавших в поле (Суд. 13: 8–14); на царя Давида, встретившего ангела на гумне (2 Цар. 24: 16–18), а также на самого Христа, который молился в одиночестве и был услышан Господом на вершине горы Елеонской (Лук. 22: 39–41)[1064].

Получила на процессе по реабилитации дополнительное развитие и идея, впервые высказанная в «Латинской хронике» Жана Шартье, о процессе над Жанной д’Арк как процессе над Христом[1065]. Как следствие, смерть Девы на костре была расценена как мученическая, как повторение жертвы, принесенной Спасителем за все человечество. Так, Тома Базен утверждал, что в огне костра, на котором сжигали французскую героиню, возникло имя Христос[1066], а Мартин Берруйе настаивал, что после смерти Жанны из огня вылетел голубь[1067].

Противоречие, крывшееся, казалось бы, в подобном сравнении (ибо Дева приняла мученическую смерть за короля и страну, тогда как Христос страдал за веру), было, по мнению теологов и юристов, легко разрешимо. С их точки зрения, пророчества Спасителя касались не просто религиозных вопросов – очень часто они носили военный характер и предназначались людям, посвятившим всю свою жизнь защите родины от захватчиков[1068]. Поскольку же войны, которые велись народом Израиля, рассматривались как библейской, так и средневековой традициями прежде всего как борьба за сохранение истинной веры, сравнение Жанны д’Арк с Иисусом Христом логично развивало тему ее уподобления Деборе и святым мученицам первых веков христианства. Главное же сходство со Спасителем заключалось в том, что французская героиня, как и Христос, могла считаться победителем, триумфатором над силами зла. На этом вопросе самым подробным образом останавливался Эли де Бурдей. Он писал, что Жанна была весьма набожна и крестилась каждый раз, когда ее посещали «голоса». Если бы ей являлись демоны, они не смогли бы с ней общаться, а потому она одержала победу, действуя по наставлению ангелов. Точно так же и Христос силой крестного знамения одержал победу над силами ада[1069].

Образ Жанны как второго Христа-победителя возник на процессе по реабилитации не впервые, он использовался и ранее, начиная с 1429 г., и был связан прежде всего с темой знамени девушки – ее боевого штандарта, на истории которого здесь следует также остановиться[1070].

Согласно книге счетов военного казначея Эмона Рагье, знамя «для Девы» было изготовлено в апреле 1429 г. «художником» Овом Пульнуаром из Тура[1071]. Жанна заявляла, что штандарт был создан по приказу, полученному Свыше и переданному ей свв. Екатериной и Маргаритой: в центре поля, усеянного лилиями, располагалась фигура Господа, державшего земной шар, в окружении двух ангелов; сбоку шла надпись «Иисус Мария»[1072]. Сама девушка ничего не смогла (или не захотела) рассказать своим судьям в Руане о смысле данной композиции. Она лишь знала, что ангелы на знамени были нарисованы по примеру тех образцов, которые она видела в церкви, и не передавали внешний вид посещавших ее «голосов»[1073].

Жанна заявляла, что ценила знамя «в сорок раз больше», чем меч, и в сражении всегда несла его сама, «чтобы никого не убить»[1074], однако никто из авторов первой трети XV в. не считал ее штандарт чем-то исключительным – напротив, с их точки зрения, он являлся обычным атрибутом человека, ставшего еще одним капитаном французского войска[1075]. Соответственно, далеко не все они считали необходимым писать о столь рядовых вещах. Единственным, пожалуй, кто уделил знамени Жанны д’Арк особое внимание, был Жан Жерсон. В своем De mirabili victoria, посвященном снятию осады с Орлеана, он назвал девушку «знаменосцем Господа», избранным «для уничтожения врагов справедливости и для помощи друзьям»[1076]. При этом знаменитый французский теолог, как и все прочие авторы, писавшие в 1429 г. о Деве, ее главным атрибутом не без оснований считал мужской костюм, которому посвятил половину своего небольшого трактата. Указание на доспехи чаще всего оказывалось вообще единственным описанием внешности героини, как, например, в Dissertatio Жака Желю, у Генриха фон Горкума или в анонимной «Французской сивилле», не говоря уже о более поздних свидетельствах[1077].

На этом фоне особенно интересным выглядит единственный текст 1429 г., в котором о мужском одеянии Жанны вообще не упоминалось, а ее главным атрибутом было названо именно знамя: «Было объявлено в Париже, что в прошлое воскресенье многочисленное войско дофина… взяло укрепление, которое защищал Уильям Гласдейл… и что в тот же день другие капитаны и [английское] войско, осаждавшие Орлеан, сняли осаду, чтобы прийти на помощь Гласдейлу и его товарищам и сражаться с врагами, имевшими, как говорят, в своих рядах деву со знаменем»[1078]. Данное сообщение было оставлено 10 мая 1429 г. в журнале секретаря гражданского суда Парижского парламента Клемана де Фокамберга и сопровождалось рисунком, выполненным самим автором на полях: на нем была представлена молодая женщина с распущенными волосами, левой рукой сжимавшая рукоять меча, а в правой державшая знамя[1079] (см. ил. 1). Его детали (впрочем, как и сам рассказ) указывали, что никаких достоверных подробностей о девушке секретарь гражданского суда на тот момент, видимо, не знал. Он не упомянул ни о ее доспехах (изобразив Жанну в женском платье), ни об имени, не имел представления о том, что «Дева» (Pucelle) – прозвище, которое следует писать с прописной буквы. Тем не менее Фокамберг дал своей героине собственное определение – «дева со знаменем», хотя представляется крайне сомнительным, что он знал о существовании штандарта, не зная больше ничего.

Самое простое объяснение этого странного факта заключается в том, что секретарь парижского суда, как и многие другие авторы XV в., рассматривал Жанну д’Арк как еще одного военачальника французского войска. Однако Фокамберг узнал о том, что «Дева» руководила армией «вместе с другими капитанами» только осенью 1429 г.[1080] Видимо, наличие знамени он объяснял не только военными функциями девушки, и ответ на вопрос, почему он изобразил ее именно так, был менее всего связан с реальными событиями, о которых он мало что знал. Следует, вероятно, предположить, что секретарь гражданского суда вкладывал в свой рисунок некий символический смысл и что его «дева» отсылала к образцам, далеким от образа настоящей Жанны.

Одним из таких прототипов могло стать так называемое пророчество Беды, в котором в аллегорической форме возвещалось пришествие некоей «девы со знаменем»[1081]. Самое раннее его упоминание содержалось в тексте «Бридлингтонского пророчества», копия с которого была снята во Франции в начале XIV в.[1082] В 1429 г. многие авторы напрямую связали «пророчество Беды» с появлением Жанны: о нем писали Кристина Пизанская, Антонио Морозини и декан Сен-Тибо в Метце[1083]. Как справедливо отмечал Оливье Бузи, этот текст вполне мог быть известен и Клеману де Фокамбергу и стать основой для его рисунка[1084]. Однако не только он один: секретарь Парижского парламента, вероятно, опирался и на другие, прежде всего иконографические, источники.

Как мы помним, на знамени Жанны, по ее собственным словам, был изображен Господь, державший в руке земной шар. Однако кто это точно – Бог Отец или Бог Сын, в показаниях не уточнялось. Использованный в протоколе термин mundus обозначал в средневековой теологии и геральдике земной шар с водруженным на нем крестом, символизировавший Вселенную и обычно являвшийся атрибутом Создателя. Впрочем, и Иисус Христос, восседавший во славе, также довольно часто изображался с земным шаром в левой руке[1085]. Насколько можно судить, именно о нем говорила Жанна, отождествлявшая Господа со своего штандарта со Спасителем. Как о «Царе небесном, сыне пресвятой [Девы] Марии» писала она о нем герцогу Бедфорду 22 марта 1429 г., призывая английского регента покинуть вместе с войсками Францию[1086]. «Царем Иисусом, правителем неба и земли» называла она его в письмах к жителям Труа и к герцогу Бургундскому от 4 и 17 июля 1429 г.[1087] Таким образом, по мнению Ф.-М. Летеля, знамя Жанны являлось квинтэссенцией ее «христологии», отмеченной явным влиянием «народной» теологии и францисканства, основное внимание уделявших идее Христа-Царя и монограмме Иисуса как Его главному символу[1088]. Именно Его имя стояло, по свидетельству очевидцев, на штандарте девушки, будучи частью ее девиза – «Иисус-Мария». О том, что на знамени был изображен именно Спаситель, сообщали и многие современники французской героини. Ангерран де Монстреле, анонимные авторы «Хроники Девы» и «Хроники Турне», а также Эберхард Виндеке описывали его так же, как сама Жанна во время допросов в Руане[1089].

Важным, на мой взгляд, представляется и еще одно обстоятельство – символическая принадлежность полученной инсигнии. Согласно Книге пророка Исайи, знамя, с которым избранный народ должен был отстаивать свою независимость, было не просто даровано Создателем: «Так говорит Господь Бог: вот, Я подниму руку Мою к народам и выставлю знамя Мое племенам, и принесут сыновей твоих на руках и дочерей твоих на плечах»[1090]. Иными словами, обладателем знамени здесь объявлялся сам Бог Отец, превращавшийся, таким образом, в знаменосца. Однако та же самая роль отводилась Иисусу Христу средневековой иконографией, предполагавшей наличие у Него личного знамени. Собственно, первые подобные изображения появились еще в IV в. в Византии, где главной темой христианского искусства стало торжество Господа, Христос во славе, что и определило выбор аллегорических атрибутов, присутствовавших в сценах апофеоза[1091].

Впрочем, значительно чаще вместо Воскресения художники предпочитали эпизод с двумя Мариями у пустой гробницы либо сошествие Христа в ад[1092]. Здесь его главным атрибутом выступал крест, иногда понимаемый как знамя – символ победы и искупления[1093]. Очевидно, именно поэтому в западноевропейских изображениях данной сцены также иногда присутствовало знамя в руках Спасителя, о чем свидетельствуют, к примеру, фреска Фра Беато Анжелико в монастыре Сан-Марко во Флоренции (1437–1446) или гравюра Альбрехта Дюрера (1512) (см. ил. 2–3) Вместе с тем на Западе возникло и огромное количество изображений собственно сцены Воскресения, в которой Христос неизменно фигурировал со Своим знаменем. На средневековых миниатюрах вексиллум Спасителя в подавляющем большинстве случаев являл собой штандарт черного, желтого или красного цвета с двумя (реже – с тремя) косицами[1094]. Знаком Божественной принадлежности выступали также крест либо монограмма[1095] (см. ил. 4).

Именно такое знамя и изобразил на «портрете» Жанны д’Арк Клеман де Фокамберг – штандарт с двумя косицами, украшенный монограммой «Иисус». О том, что речь шла именно о монограмме, упоминал в своем «Дневнике…» Парижский горожанин: «И повсюду с арманьяками следовала эта одетая в доспехи Дева, и несла она свой штандарт, на котором было написано только [одно слово] – Иисус»[1096]. Безусловно, оба эти свидетельства были явной выдумкой авторов: ни один из них никогда не встречал французскую героиню лично и не знал, что на самом деле было изображено на ее знамени. Впрочем, историческая точность и не являлась, как представляется, их главной задачей. Скорее, их общим желанием было передать свои собственные впечатления от дошедшей до них удивительной новости. И с этой точки зрения абсолютно символическое изображение штандарта как знамени Иисуса Христа имело первостепенное значение, поскольку уподобляло Деву самому Спасителю – триумфатору, победителю смерти и сил ада.

Как я уже отмечала выше, сравнение с Христом присутствовало и в других ранних откликах на деяния французской героини. Так, Персеваль де Буленвилье соотносил день рождения Жанны с праздником Богоявления: «Она увидела свет сей бренной жизни в ночь на Богоявление Господне (in nocte Epiphaniarum Domini), когда все люди радостно славят деяния Христа. Достойно удивления, что все жители деревни были охвачены в ту ночь необъяснимой радостью (inaestimabili commoventur gaudio) и, не зная о рождении Девы (nativitatis Puellae), бегали взад и вперед, спрашивая друг друга, что случилось. Петухи, словно глашатаи радостной вести (novae laetitiae praecones), пели в течение двух часов так, как никогда не пели раньше, и били крыльями, и казалось, что они предвещают явление чего-то небывалого (novae rei praenosticare videntur eventum)»[1097]. Эберхард Виндеке, описывая штурм Парижа 8 сентября 1429 г., замечал, что ему сопутствовали «великие знаки Господа» (gross zeichen von Got): в частности, на штандарт Жанны (baner) в разгар битвы опускался белый голубь (ein wiss tube), державший в клюве золотую корону (ein gulden crone), – олицетворение Святого Духа, как его представляли себе люди Cредневековья[1098]. Однако наиболее важным в данном контексте оказывались слова Жака Желю: «Если Бог Отец послал своего Сына для нашего спасения, почему Он не мог послать одно из Своих творений, дабы освободить короля и его народ из пасти их врагов?»[1099]

Именно эта идея, как мне представляется, получила дополнительное развитие и на процессе по реабилитации Жанны. Девушка, как второй Иисус Христос, избавила свой народ от нашествия захватчиков и одержала в сражении с ними убедительную победу. Не случайно в прошении о пересмотре ее дела, составленном от имени семьи д’Арк, говорилось: «Вслед за св. Бернаром мы должны воспринимать как великое чудо Господа то, что Он сумел привести все человечество в христианскую веру с помощью небольшой горстки простых и бедных людей (paucis pauperibus et simplicibus). Точно так же мы можем сказать, что, если молодая девушка смогла поднять дух своих сторонников и обратила в бегство врагов, это должно быть расценено как Божье чудо (divino miraculo)»[1100]. Не случайно в материалы процесса оказался включен и текст De mirabili victoria Жана Жерсона, объявлявшего свою героиню знаменосцем Господа и тем самым усиливавшего тему победы, которую принесет французскому народу его новая предводительница, вооруженная штандартом, дарованным Свыше.

Образ «девы со знаменем» прочитывался как образ победителя и в других текстах, посвященных Жанне д’Арк. Связь между ее знаменем и военными успехами французов подчеркивал, в частности, Персеваль де Каньи: «Все крепости подчинялись ему (королю. – О.Т.), потому что Дева всегда отправляла кого-то, находящегося под ее знаменем (qui estoient soubz son estandart), к жителям этих крепостей, чтобы сказать им: “Сдавайтесь на милость Царя небесного и доброго короля Карла”»[1101]. Автор «Хроники Турне» искренне полагал, что знамя Жанны и ее «сила» суть одно и то же (aiante son estandart et sa puissance)[1102], а автор «Дневника осады Орлеана», описывая взятие Турели, с восторгом сообщал, что прикосновение древка знамени к стене главного городского форта послужило королевским войскам знаком наступления, после которого укрепление было отбито у англичан[1103].

Образ Жанны-победительницы завершал систему библейских аналогий, выстроенных на процессе по реабилитации в трактатах теологов и юристов. Последовательно сравнив свою героиню с ветхозаветными «простецами», невинными телом и душой; с Девой Марией, образцом простоты и невинности; с Деборой и христианскими мученицами, посвятившими себя борьбе за веру, эти авторы представили свое собственное понимание феномена Орлеанской Девы: они, вне всякого сомнения, видели в ней все основные черты избранника Божьего. Уподобление Христу-триумфатору добавляло последние штрихи к ее образу, подтверждая, что французская героиня являлась таким же истинным пророком, каким был и Спаситель, ибо ее откровения несли людям надежду на лучшее будущее, на победу справедливости. Это сравнение, как мне представляется, подводило также определенный итог всей процедуре discretio spirituum, к которой обратились участники процесса 1455–1456 гг. для оценки личности Жанны, и свидетельствовало, что они пришли к вполне определенному выводу в отношении ее возможной святости.