Безусловно, трактаты, составленные для процесса по реабилитации, были далеко не первыми сочинениями, в которых поступки Орлеанской Девы и ее личные качества оценивались сквозь призму агиографических и библейских образцов. Система подобных аналогий впервые была задействована в 1429 г. в рамках процедуры discretio spirituum и наиболее полно представлена в трактатах Жака Желю, Жана Жерсона, Генриха фон Горкума и Жана Дюпюи. Сравнения с Моисеем, Давидом, Гедеоном, Деборой утверждали Жанну в роли активного пророка, политического и военного лидера, способного лично претворить свои откровения в жизнь и оказать действенную помощь королю и стране[937]. Иными словами, в 1429 г. профранцузски настроенных авторов интересовали прежде всего цели, которые ставила (или могла ставить) перед собой их героиня. В рамках discretio spirituum ее обещания, названные в текстах пророчествами, представлялись единственно возможным доказательством Божественного характера ее миссии – знаком, который позволит судить о ней как об истинном пророке.

Думается, с тех же позиций рассматривали деяния Жанны и свидетели на процессе по реабилитации. Для них также оказывался важен именно конечный результат данного предприятия – сбывшиеся предсказания, которые понимались ими как чудеса, а потому могли считаться подтверждением избранности девушки. Эта концепция, однако, не нашла развития в составленных в 1452–1455 гг. трактатах теологов и юристов. Значительно больше внимания в них было уделено обстоятельствам получения Жанной откровений. Это не означает, что понятие цели полностью исчезло из их рассуждений, однако оно оказалось включено в несколько иной контекст.

Для теологов и юристов, писавших для процесса по реабилитации, было очевидно, что большинство предсказаний, сделанных в свое время Девой, уже исполнились. Но одного этого факта было, по их мнению, недостаточно (non est sufficiens argumentum) для того, чтобы судить об избранности Жанны, поскольку ее откровения с равным успехом могли происходить не только от ангелов, но и от демонов (ab demone), а также являться результатом ее собственных умственных усилий (ab humano ingenio)[938]. При этом все без исключения авторы, высказывавшиеся по вопросу о невиновности французской героини, легко допускали саму возможность явления ангела (или демона) человеку, хотя и настаивали, что подобная встреча обязана носить сугубо приватный характер. Как Агарь получала откровения в пустыне, Захария – в храме, а Мария – в своем доме, так и Жанна общалась с «голосами» тайно, без свидетелей[939], но видела архангела Михаила и свв. Екатерину и Маргариту в физическом обличье – в той особой форме телесности, которую принимают ангелы, дабы человек мог их различить[940]. Тем не менее, писал Жан Бреаль (ссылаясь в данном случае на Блаженного Августина), подобные явления следовало признать исключением из правил, поскольку обычно ангелы навещают людей «духовно» (spiritualis) или «в воображении» (sensibilis et imaginaria)[941]. Однако подобная исключительность, по мнению Мартина Берруйе, не была связана с особыми задачами, стоявшими перед девушкой: истории Товии и архангела Рафаила, а также св. Агаты, чьи страдания были временно облегчены апостолом Петром, указывали, что и не столь значительные предприятия, как спасение целой страны, предварялись явлением ангела во плоти[942].

Понять, что перед человеком находится именно ангел, а не демон, возможно было, с точки зрения Жана Бреаля, по манере общения, по его поведению и по тому, как он сам себя называет[943]. Главным же различием небесных и дьявольских сил, как полагал Эли де Бурдей, оказывалось то воздействие, которое они призваны были оказать на людей: ангелы воспламеняли человеческий разум Божественным огнем познания (illuminando intellectum), тогда как демоны насылали обманчивые иллюзии (ignorantiam et nubila fantasiarum)[944]. Однако сам способ передачи откровений был настолько сложен и неясен, что по нему нельзя было с уверенностью судить, от кого именно происходят пророчества[945]. Единственной возможностью это узнать была оценка целей, которые ставил перед собой человек: благие и справедливые деяния, каковыми, вне всякого сомнения, являлись поступки Жанны, всегда совершались лишь по указанию и при помощи добрых ангелов, посланцев самого Господа[946].

И все же, по мнению всех без исключения авторов, ответа на вопрос о происхождении откровений того или иного человека было недостаточно для того, чтобы считать его истинным пророком. Необходимым было также проведение полноценной процедуры discretio spirituum, оценки личности претендента, его образа жизни[947]. Именно этому вопросу и оказались посвящены все трактаты, созданные в 1452–1455 гг. При этом результаты discretio, предпринятого в отношении Жанны д’Арк в 1429 г., никоим образом не ставились под сомнение: не случайно в материалы процесса по реабилитации оказался включен De mirabili victoria Жана Жерсона, в котором особое внимание уделялось чудесному знаку, данному девушкой в подтверждение истинности своей миссии. Однако наличие свидетельских показаний, собранных в 1452–1455 гг. у людей, лично знавших Жанну, позволяло еще раз вернуться к вопросу, оставшемуся в 1429 г. практически без ответа, – попытаться соотнести обстоятельства жизни героини с библейскими образцами и доказать их идентичность. Ибо соответствие жизни человека Священному Писанию прежде всего делало из него истинного пророка.