Предсказания Жанны д’Арк, которые запомнились ее современникам и которые стали впоследствии предметом пристального интереса судей на процессе по ее реабилитации, условно можно поделить на две группы. К первой относились пророчества, имевшие политическое значение, т. е. способные повлиять на судьбу Французского королевства и на исход Столетней войны. Ко второй можно причислить более «частные» проявления профетического дара героини, относившиеся, если угодно, к повседневной жизни самой девушки и окружавших ее людей.

Что касается политических пророчеств Жанны, т. е. целей, якобы поставленных перед ней самим Господом, то их точные количество и содержание никогда не были известны современникам. Хотя уже в марте 1429 г. сторонники дофина Карла были уверены, что странная «пастушка из Домреми» явилась, дабы оказать им военную помощь[885], характер этой помощи каждый из них понимал по-своему. Так, Генрих фон Горкум весьма туманно сообщал о грядущем «освобождении народа» (ad populi liberationem), а Жан Жерсон полагал, что функции Жанны заключались в возвращении королю его королевства и изгнании врагов (restitutio regis ad regnum suum et inimicorum justissima repulsio)[886]. В переписке французских придворных с иностранными правителями, весьма оживившейся летом 1429 г., количество задач, якобы поставленных девушкой перед собой, неуклонно возрастало, а их содержание становилось все более разнообразным. Например, в письме Персеваля де Буленвилье говорилось о том, что Жанна намеревается восстановить Французское королевство, защитить Карла, а также освободить герцога Орлеанского из английского плена[887]. В письме Алана Шартье таких задач упоминалось уже четыре: взятие Орлеана, помазание Карла в Реймсе, его коронация и, как следствие, возвращение ему Парижа и всего королевства[888].

У иностранных авторов трактовка «пророчеств» Жанны д’Арк часто носила, по мнению исследователей, совсем уж фантастический характер. Типичным примером здесь может служить письмо Псевдо-Барбаро, в котором к освобождению страны и коронации Карла (названной самым малым из будущих свершений Девы) добавлялась помощь королю в восстановлении былого великолепия Италии, в улучшении положения в Церкви, а также их совместный крестовый поход с обязательной христианизацией покоренных народов, восстановлением христианских святынь в Азии и созданием новой единой империи (unius imperii regimen constitues) во главе с французским монархом[889]. Имперскую идею разделял и другой итальянец, Джованни да Молино, в письме от 30 июня 1429 г. размышлявший о «подарках», сделанных Карлу самим Господом при посредничестве Жанны д’Арк: о коронации, «возвращении» ему королевства и «обещании еще лучшего подарка» – завоевания Святой Земли[890].

Реальные или нет, предсказания девушки тем не менее крайне мало интересовали ее судей в 1431 г. Действуя в рамках discretio spirituum и пытаясь развенчать складывающийся культ Жанны во Франции, они стремились замолчать любые факты, подтверждавшие ее статус истинного пророка, и в первую очередь ее профетический дар. Значительно больше внимания они уделили тем пророчествам, которые не сбылись, и прежде всего неудавшемуся штурму Парижа 8 сентября 1429 г., к которому в ходе допросов они возвращались четыре раза[891]. Более всего судей интересовало, являлся ли этот поход на самом деле исполнением приказа, полученного Жанной от ее «голосов», т. е. результатом Божественного откровения, а не дьявольского наваждения, как, возможно, им хотелось бы думать[892]. Сложность ответа на данный вопрос заключалась в том, что штурм состоялся в праздник Рождества Богородицы, т. е. стал грубым нарушением религиозных норм: любые военные действия в такие дни были запрещены[893]. Именно поэтому судьи требовали от девушки признать, что она совершила в данном случае смертный грех (peccatum mortale)[894], хотя сама она настаивала, что идея взятия Парижа принадлежала не ей, но ее боевым товарищам[895].

Возможно, именно этот ответ Жанны стал причиной того, что на процессе по реабилитации вопрос о неудавшемся штурме столицы Франции был обойден практически полным молчанием[896]: свидетелей интересовали только исполнившиеся политические пророчества Девы. Однако и в их показаниях не наблюдалось никакого единства: очевидцам событий помнилось разное количество предсказаний и разное их содержание. Так, Жан Пакерель называл всего одну цель – помазание дофина в Реймсе[897]. Граф Дюнуа настаивал на двух задачах, поставленных и с честью исполненных Жанной: взятие Орлеана и помазание в Реймсе[898]. В показаниях Франсуа Гаривеля фигурировали уже три исполнившихся пророчества: все те же снятие осады и коронация Карла, но также «утверждение дофина в его королевстве» (pro reponendo eum in suo regno)[899]. Наконец, существовала версия с четырьмя пророчествами, содержание которых вновь варьировалось. У герцога д’Алансона это были изгнание англичан из Франции, взятие Орлеана, помазание в Реймсе и освобождение герцога Орлеанского[900]. У Сегена де Сегена – снятие осады с Орлеана, коронация в Реймсе, освобождение Парижа и возвращение герцога Орлеанского из плена[901].

Сочинения, созданные во второй половине XV в., также не внесли никакой ясности в данный вопрос. В них по-прежнему фигурировали самые разные варианты пророчеств. Наиболее устойчивой, пожалуй, являлась версия о двух задачах, поставленных перед собой Жанной д’Арк и заключавшихся в снятии осады с Орлеана и коронации дофина Карла в Реймсе[902]. Однако эти цели могли легко модифицироваться (например, коронация в Реймсе и освобождение от англичан[903]) или разрастаться (восстановление Французского королевства, изгнание англичан и восстановление короля в его правах[904]).

В историографии вопрос о том, как следует понимать путаницу, царящую в источниках относительно количества и сути предсказаний Жанны д’Арк, насколько можно судить, никогда специально не рассматривался. Историки всегда предпочитали указывать максимальное число «пророчеств», очевидно, чтобы не упустить из виду какое-нибудь из них[905]. Единственным, кто, на мой взгляд, попытался хоть как-то объяснить существование различных списков, был Филипп Контамин. Он писал, что с самого начала – с момента появления Жанны на политической сцене – ее история подверглась мифологизации, а потому предлагал разделять изучение легендарного и реального персонажей. Признавая мистические способности Девы, Контамин тем не менее полагал, что ее современники (прежде всего приближенные дофина Карла) вовсе не видели – или не желали видеть – в ней пророка и воспринимали ее как воина, способного участвовать в сражении и вести за собой армию. Они всячески замалчивали профетический дар девушки, а потому свидетельства о ее пророчествах столь противоречивы, а порой фантастичны. Королевским советникам, по мнению французского историка, был нужен военный лидер, не имевший никакого отношения к мистике, и слова Жанны они интерпретировали не как откровения, но как план военной операции, возможно, и не ею самой придуманный[906].

Гипотеза Ф. Контамина заслуживает самого пристального внимания хотя бы потому, что он первым указал на особую связь, существовавшую между содержанием предсказаний Жанны д’Арк и ее непосредственным участием в боевых операциях. Тем не менее его предположение о том, что сторонники Карла VII отказывались видеть в девушке пророка, нуждается в важном уточнении. С моей точки зрения, в восприятии современников в данном конкретном случае противоречие между функциями военачальника и функциями пророка отсутствовало, поскольку уже при завершении процедуры discretio spirituum в отношении Жанны после ее победы под Орлеаном она была отнесена к категории активных пророков, суть миссии которых во все времена состояла именно в исполнении собственных предсказаний[907].

Связь, существовавшая между словами Девы и ее последующими действиями, подчеркивалась и в материалах процесса по реабилитации. В 101-й статье, составленной для допроса свидетелей, исполнение пророчеств Жанны было названо главным (наравне с девственностью) доказательством ее Божественной избранности: только Господь мог посредством подобной посланницы даровать французам столько побед, изменить политическую ситуацию в их пользу, подтвердив тем самым, что отныне Он – на их стороне, что их войну следует считать справедливой. Именно с этой точки зрения, как мне представляется, и следует рассматривать весь комплекс политических пророчеств Жанны д’Арк, упоминавшихся в текстах XV в. Их общий смысл, а не конкретная возможность претворения в жизнь, более всего, на мой взгляд, занимал современников.

Уже освобождение Орлеана – первое, если следовать хронологии событий, из исполнившихся предсказаний – указывало на то, что Дева намеревалась совершать только справедливые поступки. Это был знак Свыше – знак, свидетельствовавший о Божественном характере посещавших ее «откровений», о ее избранности[908]. Сутью ее миссии, как и в случае с ветхозаветными героями-воителями, с которыми современники сравнивали девушку, являлось отражение нападения врагов-иностранцев, вторгшихся в ее страну[909]. Это условие еще со времен Блаженного Августина считалось основным для начала справедливой освободительной войны, а многие средневековые авторы рассматривали его как единственно возможное[910]. Таким образом, изгнание англичан из Франции расценивалось сторонниками Карла VII как богоугодное дело.

Несколько более сложной на первый взгляд представляется связь дискурса справедливой войны с обещанием Жанны во что бы то ни стало короновать дофина Карла в Реймсе. Однако практически все средневековые авторы, уделявшие внимание этому вопросу, отмечали, что для начала такой войны необходим законный правитель, самостоятельный и не зависимый ни от кого другого[911]. С одной стороны, к 1429 г. Карл уже семь лет фактически являлся королем Франции, во всяком случае, той ее части, которая признавала власть династии Валуа[912]. Ничто не мешало ему издавать законы, собирать и увеличивать налоги, созывать армии, что делало процедуру коронации простой формальностью. С другой стороны, для самой Жанны д’Арк, а также для многих ее современников помазание и коронация были тем необходимым для существования самой власти монарха условием, которое не было соблюдено, когда умер Карл VI и престол перешел к его сыну. Данная церемония должна была подтвердить характер этой власти, данной от Бога, подчеркнуть Божественное происхождение самого Французского королевства[913]. Только официально став правителем своей страны, Карл получал, с точки зрения современников, право назвать свою войну с англичанами справедливой[914].

Что же касается герцога Орлеанского, то его освобождение, как мне представляется, логично следовало за снятием осады с Орлеана – столицы его владений. В представлении людей Средневековья каждый сеньор был неразрывно связан со своим городом, идентифицировался с ним – вместе они составляли две части единого целого[915]. Если же город и его население, захваченные противником, получали свободу, на нее имел право и их господин. Таково было одно из положений доктрины справедливой войны[916], знакомое, насколько можно судить, и авторам, писавшим о пророчествах Жанны д’Арк.

В рамках той же доктрины довольно просто решалась и проблема с «вымышленными» пророчествами французской героини. Так, идея нового крестового похода обретала совершенно конкретный смысл, если учесть, что ее авторы видели в нем естественное продолжение справедливой войны, несущей поражение не только врагам-христианам, но также неверным и еретикам. Надежды итальянцев на содействие Карла VII и Жанны д’Арк в возрождении былого могущества их страны также перестают вызывать удивление, равно как и странная на первый взгляд мысль о скором возникновении французской империи: многие теоретики справедливой войны полагали, что вести ее может только император.

Другое дело, что для каждого конкретного автора, писавшего о пророчествах Жанны д’Арк, было характерно свое понимание справедливой войны. С одной стороны, вполне естественно было ожидать от анонимного немецкого автора «Французской сивиллы» размышлений о роли Жанны в грядущем «отвоевании Богемии» (Bohemiae regnum foret recuperandum), под которым понималось освобождение Чехии от еретиков[917], а от Псевдо-Барбаро – заявлений о ее участии в возрождении Италии, по сравнению с которым коронация Карла VII выглядела «самым малым» из ее деяний[918]. Подобные интерпретации политических пророчеств Жанны представляются мне вполне допустимыми применительно к дискурсу справедливой войны, ибо зависели они прежде всего от национальной принадлежности авторов: то, что казалось важным французам, совсем не обязательно оставалось таковым для итальянцев или немцев. Собственно, и сама доктрина справедливой войны, разрабатываемая на протяжении веков самыми разными авторами, никогда не сводилась к какому-то одному, определенному раз и навсегда ряду положений. А потому разделение откровений Жанны д’Арк на «реальные» и «вымышленные» лишено, на мой взгляд, всякого смысла.

Значительно больший интерес представляет анализ второй группы пророчеств Девы, также в основном касавшихся военных операций, но носивших более «локальный» характер. О них особенно подробно говорили свидетели на процессе по реабилитации, подводившие под категорию сбывшихся предсказаний буквально все действия своей героини. К ним прежде всего относились: путешествие Жанны из Вокулёра в Шинон по вражеской территории, прошедшее без столкновений с противником; изменение ветра и внезапный подъем воды в Луаре, позволившие французскому обозу без проблем переправиться в Орлеан; возвращение герольда, посланного в лагерь англичан с письмом Жанны, целым и невредимым; спасение жизни герцогу Алансонскому под обстрелом пушек; взятие городов в долине Луары, последовавшее за снятием осады с Орлеана; битва при Пате, в которой сторонники дофина победили объединенную армию противника; свободное продвижение французских войск к Реймсу, во время которого все крупные города открыли свои ворота Карлу и его верной помощнице[919]. К этому списку военных удач, предсказанных Жанной, следует добавить и ее знание собственной судьбы. Так, по свидетельству герцога Алансонского, она не раз заявляла королю, что «продержится всего один год» и, соответственно, сможет оказывать ему помощь только в течение этого небольшого срока[920]. Точно так же, будучи уже в Орлеане, она предвидела свое ранение при штурме бастиона Сен-Лу[921], а находясь в заключении в замке Боревуар, говорила о близящейся смерти[922].

Однако и в этой группе предсказаний, несмотря на их «частный» характер, значение, на мой взгляд, имело прежде всего не конкретное содержание, а общая оценка данных событий свидетелями на процессе по реабилитации. Для них самым главным являлся их удивительный или даже чудесный характер. Собственно, они и описывались как последовательность чудес, выступая, таким образом, структурообразующим элементом рассказов очевидцев. Наиболее показательным в данном случае являлось свидетельство графа Дюнуа, который начинал свой рассказ с утверждения о том, что все военные свершения Жанны происходили по Божественному провидению, и полностью отрицал их человеческое происхождение[923]. В изложении Дюнуа вся военная карьера девушки, которой он был свидетелем, представляла собой череду сбывшихся пророчеств: от описания внезапного изменения ветра при приближении французского войска к Луаре он переходил к моменту отправки письма Жанны англичанам, в котором она обещала одержать над ними победу под стенами Орлеана, после чего французы действительно стали побеждать, взяли главный укрепленный форт города Турель, захватили города в долине Луары, разгромили противника при Пате, взяли Труа и вошли в Реймс, где состоялась коронация дофина Карла[924]. По той же схеме, когда любое удачное действие Девы оказывалось заранее ею предсказанным, а потому заслуживало определения «чудо» (miracle), строились и рассказы других соратников девушки: Гобера Тибо, герцога Алансонского, Жана Пакереля, Симона Шарля[925]. Понятие «чудо» являлось для них определяющим, отсылая прямо или косвенно к Божественному характеру миссии Жанны и к справедливому характеру предпринятых ею действий.

Для усиления эффекта реальности во многих показаниях, касавшихся военных кампаний Девы, при записи была сохранена ее прямая речь: собственные слова героини, якобы произнесенные по тому или иному поводу, должны были вызывать у читателей и слушателей больше доверия, нежели воспоминания очевидцев событий. Таким образом, описание каждого следующего поступка девушки предварялось отсылкой к заявлению, сделанному ею ранее. Так, прибытие французского войска в Орлеан, по свидетельству графа Дюнуа, выглядело следующим образом: «Тогда Жанна сказала: “Я принесу вам самую лучшую помощь, какую только получал когда-либо воин или город, помощь Царя Небесного. Однако он помогает не из любви ко мне: помощь идет от Господа, Который сжалился над Орлеаном и не потерпит, чтобы тело герцога Орлеанского и его город захватили враги”»[926]. Точно так же Дюнуа описывал участие девушки в королевском совете, на котором решался вопрос, следует ли продолжать переговоры с жителями Труа, не желавшими открывать Карлу ворота города: «Дева явилась на совет и произнесла следующие слова или похожие: “Благородный дофин, прикажите своим войскам осадить Труа, не прибегая более к переговорам, ибо, во имя Господа, не пройдет и трех дней, как я введу Вас в этот город”»[927]. Наконец, сдаче Реймса предшествовало, по мнению Симона Шарля, очередное пророчество: «Жанна сказала ему (дофину. – О.Т.): “Не бойтесь ничего, ибо жители Реймса выйдут Вам навстречу”; и прежде чем войска приблизились к городу, его жители сдались»[928].

Cтоль активное использование концепта чуда в показаниях свидетелей на процессе 1455–1456 гг. особенно ясно дает понять, что в данном случае мы имеем дело со следованием агиографическому канону, причем в той его форме, которая стала основной в XV в. Несмотря на всю конвенциональность житийной литературы, в ее развитии присутствовал один важный переломный момент, о котором следует помнить. В XIV–XV вв., когда к святым стало возможно причислять не только мучеников первых веков христианства, но и людей, умерших недавно, процедура канонизации усложнилась. Отныне внимание обращалось не только на соответствие репутации и образа жизни кандидата более ранним примерам, но и на некоторые индивидуальные черты, позволяющие судить о его исключительности, выделявшей его на фоне прочих людей и, таким образом, превращавшей его в святого. К этим частным особенностям в первую очередь относились чудеса, совершенные человеком при жизни, – прежде всего его пророчества, называемые иногда в материалах канонизационных процессов miracula miraculosa[929].

Подобные изменения были связаны в первую очередь с особенностями восприятия официальными церковными властями религиозных мистиков. От полного неприятия профетизма был сделан шаг в сторону его признания, подразумевавшего, однако, более тщательную проверку каждого кандидата. Именно для этого и была создана доктрина discretio spirituum, без которой не мог состояться ни один подобный процесс. Концепт чуда, уподоблявшегося в агиографическом каноне поучительному примеру (exempla), являлся отныне тем маркером, который позволял судить об истинной (или ложной) святости того или иного человека, а также свидетельствовал об определенной рационализации процедуры канонизации. Это не означало, однако, что личным достоинствам кандидата отныне уделялось меньше внимания. Напротив, их жесткое соответствие предшествующим образцам стало обязательным требованием судей, проводящих допросы свидетелей[930].

Именно эту ситуацию мы наблюдаем, с моей точки зрения, и в случае Жанны д’Арк. Постоянно подчеркивая ее чудесный профетический дар и совершенно особый, действенный характер предсказаний, превращавший девушку в активного пророка и военного лидера, свидетели на процессе по ее реабилитации упоминали весьма ограниченный набор ее личных достоинств, который тем не менее и должен был в полной мере подтвердить ее несомненную святость. Помимо обязательного в таких случаях обета девственности, в материалах дела назывались также: необыкновенная набожность Жанны, в ее детстве часто становившаяся предметом насмешек и шуток в Домреми[931]; дар легких и обильных слез[932]; суровая аскеза, которой она постоянно себя подвергала[933]; скромность и активное противодействие складывавшемуся у нее на глазах собственному культу[934]; любовь к ближнему, выражавшаяся в регулярной раздаче милостыни[935]; мученическая смерть, принятая девушкой на костре, и последовавшее затем чудо – обнаружение ее сердца, оставшегося несгоревшим[936].

Все эти качества французской героини на самом деле не носили какого бы то ни было индивидуального характера: любой из средневековых святых мог похвастаться столь же примерным образом жизни. Однако именно для того, чтобы подчеркнуть их типологическую близость к Деве, в показания свидетелей на процессе по ее реабилитации и были включены подобные утверждения. Не менее важным представляется мне и то обстоятельство, что в материалах следствия оказались задействованы прямые отсылки к судьбам тех или иных библейских и средневековых героев, чей статус святых являлся к середине XV в. неоспоримым. Именно их истории были использованы теологами и юристами, призванными – как и прочие свидетели – подтвердить особое положение Жанны д’Арк, ее Божественную избранность и, возможно, ее святость.