Процесс над Жанной д’Арк, завершившийся 30 мая 1431 г., вне всякого сомнения, был крайне важен для всех заинтересованных лиц. Прежде всего признание девушки виновной в преступлениях против веры и ее последующая казнь оказывались чрезвычайно выгодны для противников французов. Англичане получили возможность прямо обвинять Карла VII в том, что все его военные победы, а также само восшествие на французский престол были не более чем происками дьявола, чьим орудием выступала «женщина, называвшая себя Девой»[670]. То, что для французов являлось справедливым и законным, поскольку совершалось по воле Господа и при помощи Его посланницы, отныне можно было официально рассматривать как нарушение Божественных установлений и узурпацию власти.

Не менее важным оказывался процесс против Жанны д’Арк и для парижских теологов, поскольку он практически впервые (если не считать упоминавшегося выше дела Жана де Бара) позволил им на практике применить свои теоретические выкладки, касавшиеся восприятия колдовства и зафиксированные в Conclusio и Determinatio 1398 г. Широкая известность, которую получил процесс 1431 г., дала представителям университета возможность познакомить с собственными взглядами на данную проблему не только центральную светскую власть (прежде всего Парижский парламент), но и провинциальных судей. Трактовка колдовства как иллюзии, как вымысла, как заблуждения – иными словами, как ереси – становилась отныне официально принятой во всем Французском королевстве. Не случайно во второй половине XV в. из всех демонологических трактатов здесь получил особую популярность «Молот ведьм», где колдовство рассматривалось сходным образом[671], а в XVI в. на выводы, сделанные парижскими теологами, ссылался в своей «Демономании колдунов» Жан Боден[672].

Однако наибольшее значение, как мне представляется, процесс 1431 г. имел для дальнейшего развития доктрины discretio spirituum, особенно той ее части, которая касалась характеристики человека, объявленного лжепророком. Отныне, с точки зрения французских теологов, его следовало считать еретиком, посягающим на догматы христианской веры и своим учением вводящим в заблуждение окружающих.

Материалы дела Жанны д’Арк в полной мере дают возможность проследить, как шло развитие данной концепции в ходе самого процесса. Действуя в рамках discretio spirituum, руанские судьи отталкивались от осознания того факта, что их обвиняемую уже почитают во Франции как святую, что в королевстве начал складываться ее культ, несмотря на отсутствие его официального признания со стороны Церкви. Именно об этой опасности предупреждал своих университетских коллег Парижский клирик в «Ответе» Жану Жерсону[673]. О ней же, буквально цитируя данный текст, писал прокурор трибунала Жан д’Эстиве: «Также Жанна своими выдумками совращала [истинных] католиков, так что многие из них… почитали ее как святую, заказывая в ее честь мессы и молебны… Они считали ее более великой, чем все святые Господа… они устанавливали ее изображения в соборах и носили их при себе… как это принято делать с образами святых, канонизированных Церковью»[674]. К этому вопросу он возвращался еще раз, указывая, что, оставив доспехи в Сен-Дени, Жанна явно рассчитывала на последующее поклонение им как собственной реликвии[675], а также утверждая, что обвиняемая вела себя «недостойно святой женщины» (non decent mulierem sanctam), поскольку постоянно врала, преступала клятву и противоречила сама себе во время допросов[676].

Впрочем, для д’Эстиве (как, возможно, и для Жерсона) понятие «лжепророк» смыкалось с понятием «ведьма», поскольку под колдовством он понимал не только вызов демонов и занятия магическими практиками, но и ложные предсказания[677]. В этом состояло его отличие от экспертов по делам веры, которым материалы процесса 1431 г. были направлены для анализа. Исходя из основного для доктрины discretio spirituum постулата о том, что любое откровение, дабы считаться Божественным, должно быть подтверждено чудом или Священным Писанием[678], эти последние также отмечали, что поступки и слова обвиняемой никак не соответствуют образу жизни истинного пророка, а потому весьма далеки от понятия святости[679]. Однако, квалифицируя «преступления» девушки как ересь, эксперты по делам веры тем самым автоматически проводили знак равенства между этим обвинением и признанием девушки лжепророком. Подобная интерпретация доктрины discretio spirituum была идентичной ее трактовке судьями Инквизиции и, таким образом, сближала процесс 1431 г. с процессами против членов «обычных» еретических сект XIII–XIV вв. Именно она оказалась представлена и в официальных письмах, разосланных после казни Жанны во все французские города, а также европейским правителям, церковным иерархам и самому папе римскому.

Так, в послании, направленном от имени английского короля императору Сигизмунду 8 июня 1431 г., говорилось о том, что народ Франции излишне легко воспринял новые и крайне опасные верования, распространяемые Жанной, еще до того, как было доказано, что ее утверждения имеют Божественную природу (т. е. прежде чем была завершена процедура discretio spirituum)[680]. Однако истинные католики не должны поддаваться влиянию чьих-то ошибочных фантазий и выдумок, особенно в «последнее время, когда повсюду наблюдается появление многочисленных лжепророков, сеющих заблуждения [среди людей]»[681]. В борьбе с ними авторы письма видели главную задачу любого христианского правителя и с этой точки зрения расценивали процесс над Девой как чрезвычайно успешную операцию по борьбе за чистоту веры.

Та же позиция была обозначена и в письме, разосланном от имени Генриха VI 28 июня 1431 г. прелатам, герцогам, графам и прочим светским сеньорам королевства, а также французским городам. Жанна, говорилось в нем, отвратила сердца многих людей от истины, заставив уверовать в «сказки и выдумки» и почитать ее как святую[682]. В действительности же завершившийся процесс подтвердил, что она – одна из тех лжепророков, которые наводнили королевство и с которыми следует бороться всеми силами, дабы истребить «опасный яд ложных верований» (venin perilleux de faulse creance)[683].

Наконец, в письме Парижского университета папе римскому и его кардиналам речь вновь шла о ложных пророках, чьи «тлетворные усилия загрязняют святую Церковь различными заблуждениями»[684]. Ссылаясь на слова апостола Матфея о лжехристах, авторы утверждали, что «последние времена», о которых упоминалось в Библии, уже наступили: появилось огромное количество «новых пророков», заявляющих о своей Божественной избранности и смущающих умы людей предсказаниями будущего[685]. Их «чужеродные учения» и надлежит контролировать Церкви, во всяком случае, пока их носители не пройдут процедуру discretio spirituum[686]. Именно с этой заботой авторы письма связывали процесс против Жанны, представлявший, с их точки зрения, «впечатляющий пример» (spectabili exemplo) того, насколько важнее прислушиваться к церковным наставлениям, нежели к «выдумкам суеверных женщин» (supersticiosarum mulierum fabulis)[687].

Концепция лжепророка как еретика, своими предсказаниями сбивающего окружающих с пути истинного и отвращающего их от Бога, была достаточно внятно, как представляется, изложена в рассмотренных выше письмах английских властей и Парижского университета. Однако – и это обстоятельство следует особо подчеркнуть – она не получила какого бы то ни было развития в откликах современников на процесс 1431 г.: даже в тех из них, где приводилась официальная формулировка приговора, она не сопровождалась комментариями самих авторов. Так, Клеман де Фокамберг отмечал в своем «Журнале»: «Жанна, называющая себя Девой… была сожжена в Руане. И на ее колпаке было написано: “Еретичка, вероотступница, идолопоклонница”»[688]. Антонио Морозини цитировал письмо анонимного итальянского купца от 22 июня 1431 г., в котором содержалось в высшей степени вольное описание произошедшего: «Англичане дважды или трижды хотели сжечь ее (Жанну. – О.Т.) как еретичку, однако им всякий раз угрожал французский дофин. Несмотря на это… на третий раз они ее [все-таки] сожгли»[689].

Более правдоподобная информация, выдающая знакомство автора с официальными документами, была представлена в хронике Персеваля де Каньи, созданной по заказу герцога Алансонского в 1436–1438 гг.: «[Они] допрашивали ее любыми известными им способами, стараясь изо всех сил найти в ее поведении какие бы то ни было признаки ереси: в ее словах о том, что ее откровения (как они утверждали) происходят от Бога, в ее непотребном мужском одеянии, в ее военных кампаниях»[690]. Интересно отметить, что сдержанность, с которой де Каньи излагал ставшие ему известными подробности процесса 1431 г., была расценена многими историками как враждебное отношение к Жанне д’Арк. Ссылок на его хронику старались избегать, несмотря на то что она стала практически первым текстом, подробнейшим образом излагающим историю французской героини[691]. В действительности, на мой взгляд, кажущаяся сухость автора была связана лишь с тем, что он цитировал официальную версию событий: его близость к дому Алансонов изначально предполагала доброжелательное отношение к Деве, что подтверждается основным текстом его сочинения, в котором все значимые события военных операций, предпринятых девушкой, все ее собственные поступки и слова расценивались не иначе как чудеса (merveilles, faits miraculeux)[692]. Таким образом, отношение де Каньи к процессу 1431 г. следовало расценивать как сугубо негативное, что, тем не менее не помешало ему предельно точно передать его суть и основные выводы.

Подобной точности мы не найдем, однако, ни в одном ином отклике, появившемся в 1430–1440 гг. Французские авторы (например, Жан Шартье или секретарь Ла-рошельской ратуши[693]) вовсе обошли данный вопрос молчанием, кратко упомянув лишь о том, что девушка была сожжена в Руане. Нормандский историк Робер Блондель, писавший в период 1450–1456 гг., предпочел закончить повествование о деяниях Девы эпизодом коронации Карла VII в Реймсе[694]. Включившие в текст своих сочинений официальное письмо Генриха VI герцогу Бургундскому хронисты Эберхард Виндеке и Ангерран де Монстреле тем не менее никак не прокомментировали этот документ[695]. Даже пробургундски настроенный Парижский горожанин, несмотря на прекрасную осведомленность о списке обвинений, выдвинутых против Жанны, не стал приводить в своем «Дневнике…» формулировку окончательного приговора[696]. Так же поступил и автор «Хроники францисканцев», имевший сходные политические симпатии и знавший немало подробностей о следствии в Руане, но ограничившийся лишь упоминанием о казни девушки на костре[697].

Замалчивание результатов процесса 1431 г. в целом ряде источников 30–40-х гг. XV в. не означало, однако, что современники событий в принципе не давали ему никаких оценок. Напротив, личность Жанны д’Арк, как мне представляется, вызывала у многих из них живейший интерес даже после смерти девушки, хотя интерпретировали они ее действия по-своему. В их откликах, шедших вразрез с позицией официальных церковных и светских властей, обвиняемая по-прежнему представала ведьмой, а не еретичкой. Так, анонимный английский автор, чья хроника была создана около 1432 г., именовал Жанну «лживой ведьмой» (a false witche), которую французы почитали как провидицу и даже как «достойную богиню» (a worthy goddesse)[698]. Анонимный автор нормандской хроники, датирующейся 1439 г., сообщал, что противники видели в ней колдунью, чьи победы были добыты при помощи заговоров, магических танцев и иных запретных практик (par enchantemens, caraulx ou autrement)[699]. На использование девушкой магических, с точки зрения англичан, амулетов (в частности, кольца) указывал и Уолтер Боуэр, продолжатель «Шотландской хроники» Джона Фордана[700]. Впрочем, даже авторы, хорошо знакомые с подробностями процесса 1431 г., также видели в Жанне д’Арк ведьму.

Именно так рассматривал ее, к примеру, Парижский горожанин, отмечавший ее противодействие судьям на процессе, характерное для «той, что одержима дьяволом»[701]. Влиянию Нечистого автор приписывал и отъезд Жанны из отчего дома[702], что неминуемо, с точки зрения людей Средневековья, вело к превращению любой девушки или женщины в проститутку, а впоследствии и в ведьму. Свв. Михаила, Екатерину и Маргариту, якобы являвшихся к его героине и помогавших ей советами, Парижский горожанин рассматривал как демонов, вслед за которыми, по его мнению, Жанну посещал и сам дьявол, «который ужасно боялся выпустить ее из своей власти»[703]. Наконец, он приписывал ей связь с сектой других «ведьм»: Екатерины из Ла-рошели, Пьеронн Ла Бретонн, казненной в сентябре 1430 г., и ее неназванной «сообщницы»[704]. Этой группой, по мнению автора, руководил уже упоминавшийся выше брат Ришар, имевший репутацию колдуна[705]. Любопытно отметить, что мысль о пребывании Девы в ведовской секте нашла отражение и в «Муравейнике» Иоганна Нидера, который также отмечал ее связь с «двумя женщинами, схваченными в Париже» и признанными одержимыми дьяволом (maligni spiritus)[706]. Такие подробности немецкий демонолог, вне всякого сомнения, мог узнать в ходе Базельского собора (1431–1449), куда в составе французской делегации прибыли многие из судей Жанны: Нидер сам указал, что его информатором в данном случае являлся Николя Лами, лиценциат теологии, не участвовавший в процессе 1431 г., но бывший в 1429 г. ректором Парижского университета[707].

От участников собора черпал сведения для своего «Защитника дам» и Мартен Ле Франк. Тем не менее его интерпретация официального приговора, вынесенного Жанне д’Арк, весьма отличалась от общепринятой, а потому заслуживает особого внимания. Ле Франк полагал, что англичане осудили девушку за занятия некромантией (l’art nigromantique) – одной из разновидностей колдовства, хорошо известной в XV в., суть которой заключалась в вызове демонов, способных указать местонахождение кладов[708]. Сложность, однако, заключалась в том, что некромантия, с точки зрения всех без исключения средневековых авторов, всегда была уделом исключительно мужчин, на долю женщин оставались обычные магические практики. В рамках этой традиции рассматривал некромантию и Мартен Ле Франк: вспоминая о процессе над одним из соратников Жанны, Жилем ле Ре, состоявшемся в 1440 г.,[709] он отмечал, что тот, заключив ради богатства и славы договор с дьяволом, уподобился ученым мужам из Толедо, где процветало изучение алхимии и некромантии[710]. Он пояснял, что Нечистому всегда было проще соблазнить своими посулами образованных мужчин, а не неграмотных женщин[711], которым приходилось довольствоваться «порочным колдовством» (arts et sorceryes perverses): детоубийством, антропофагией, насыланием порчи и болезней[712]. Таким образом, некромантия и занятия «добрых ведьм» (bonnes sorcieres) различались, с точки зрения автора, как по половому, так и по культурному признаку самым радикальным образом. В подобном контексте указание на обвинение в некромантии, якобы выдвинутое в Руане против Жанны д’Арк, должно было, как кажется, поставить результаты данного процесса под сомнение. Мартен Ле Франк, располагая точной информацией об обстоятельствах дела, интерпретировал ее по-своему, высказав (причем в весьма остроумной форме) собственное мнение о происшедшем.

Парадоксальное на первый взгляд несоответствие приведенных выше откликов официальному приговору, вынесенному в Руане, можно, на мой взгляд, объяснить не только тем обстоятельством, что для многих людей XV в., не знакомых с теоретическими построениями парижских теологов, колдовство и ересь были и оставались разными по сути преступлениями. Не менее важным оказывалось и понимание отношений, которые, в представлении современников, складывались между ведьмой и дьяволом и которые при ближайшем рассмотрении практически не отличались от связи, устанавливавшейся между святой и Господом. В описаниях подобных «пар» основными становились такие темы, как почти интимная близость, возникающая между женщиной и ее «господином» (посвящение своей девственности Господу в одном случае и сексуальные контакты с дьяволом и его демонами – в другом); телесные знаки (стигматы или метки дьявола), полученные в подтверждение собственной избранности; видения и откровения, которыми святая или ведьма делилась с окружающими; ее способность творить чудеса (или наводить порчу). К ним в обязательном порядке добавлялся сознательный отказ от обычных социальных связей со стороны той или иной женщины, ее полная и безоговорочная преданность Богу (или дьяволу), оформленная в виде принесенного устно обета или заключенного письменно договора. Иными словами, весь образ жизни той или иной ведьмы, как в зеркале, отражал образ жизни святой, в описании которого следовало лишь поменять знак «плюс» на «минус»[713].

Именно эта, существовавшая на протяжении всех Средних веков и берущая начало еще в Античности[714], дихотомия святая/ведьма особенно четко проявилась в откликах современников на процесс 1431 г. Восприятие Жанны д’Арк как святой, которое возникло на территориях, подвластных Карлу VII, еще в 1429 г., никуда не исчезло и после казни девушки. Напротив, предполагаемая святость французской героини получила теперь более детальное подтверждение в откликах ее сторонников. В частности, обращает на себя внимание тот факт, что большинство из них выстраивали свои рассказы о Деве в строгом соответствии с концепцией благочестивого чуда (miraculum), понимавшегося как знак Божественной воли[715]. Действия, которые совершала девушка (будь то достойное поведение на допросах в Шиноне, освобождение многочисленных французских городов или коронация дофина в Реймсе), становились отныне структурообразующими элементами повествования, усиливая тем самым общее впечатление о героине как об истинной святой[716]. «Повсюду, вплоть до Рима, шла молва о том, что она творит чудеса (miracles)», – отмечал анонимный автор «Хроники францисканцев»[717]. «Ее слова и поступки казались чудесными (miraculeux) всем, кто был рядом с ней», – вторил ему Персеваль де Каньи[718].

Жанна, как полагали многие из авторов, вела поистине «святую жизнь» (saincte vie): она исповедовалась и причащалась каждый день, заставляя следовать своему примеру короля и все его войско, она была чрезвычайно набожна, ограничивала себя в еде и питье и вообще вела очень простую жизнь[719], ее также всегда сопровождали ангелы, почитающие превыше всего целомудрие[720]. Секретарь Ла-рошельской ратуши, уделивший особое внимание данному вопросу, называл свою героиню «святой Девой» (une saincte Pucelle). Он приводил историю ее встречи с братом Ришаром, «святым человеком (un sainct prud’homme), францисканцем, к которому все в городе (Труа. – О.Т.) и во всей стране испытывали большое доверие»[721]. По мнению автора, именно брат Ришар первым назвал Жанну «святой девой, которая… знает столько же и имеет такую же силу узнавать секреты Господа, сколько [знает] святой, пребывающий в раю рядом со святым евангелистом Иоанном»[722].

Столь же подробно останавливался на проблеме святости французской героини и Мартен Ле Франк, с большим сомнением, как я уже отмечала, отнесшийся к официальному приговору, вынесенному девушке в Руане. Сравнивая события ее жизни с историей брата Тома Куэтта, почитавшегося при жизни святым (saint), но затем сожженного на костре по обвинению в распространении ереси[723], Ле Франк так же именовал и Жанну (ceste sainte)[724] и уподоблял ее мученикам, принявшим смерть за истинную веру, первым среди которых был сам Иисус Христос[725]. Того же мнения придерживался и Жан Шартье, в латинской версии своей хроники сравнивая суд над девушкой с судом Анны и Каиафы над Спасителем[726].

О мученичестве, которое претерпела Жанна, в этот период писали и другие авторы. В частности, в уже упоминавшемся выше письме, процитированном Антонио Морозини, именно так оценивалась казнь, которой подвергли девушку и перед которой к Жанне якобы явилась св. Екатерина, уверившая ее в том, что сразу после смерти она попадет в рай и присоединится к пребывающим там во славе святым девам[727]. Слухи о том, что французскую героиню современники воспринимали не иначе как мученицу (martyre), передавал и Парижский горожанин[728], присваивая ей (сам, возможно, того не желая) статус истинной христианской святой[729]. Спустя всего несколько лет он уже открыто писал о возможной святости (saintete) Орлеанской Девы, которая, как верили некоторые, позволила ей избежать смерти на костре[730].

Таким образом, распространившиеся в 30–40-е гг. XV в. во Французском королевстве и за его пределами более или менее правдоподобные истории о святой жизни и не менее святой кончине Жанны д’Арк свидетельствовали, что процесс складывания ее культа, начавшийся еще в 1429 г., успешно продолжился и позднее. Вместе с тем важно отметить, что парадигмой, в рамках которой складывалось подобное восприятие французской героини, по-прежнему оставалась доктрина discretio spirituum. Если допросы в Шиноне и Пуатье, а затем победа под Орлеаном позволили сторонникам Карла VII официально признать девушку истинным пророком, то процесс 1431 г. задействовал те же объяснительные схемы, те же принципы оценки ее личности и ее отношений со Всевышним, хотя и пришел к противоположным выводам. Политический заказ, лежавший в основе руанского процесса, изначально предполагал, что Жанну признают виновной, однако это обстоятельство никак, на мой взгляд, не изменило отношения к ней сторонников Карла VII или нейтральных наблюдателей. Напротив, следствие, проведенное в рамках discretio spirituum, лишь подтолкнуло процесс формирования образа святой Жанны д’Арк, о чем свидетельствует его более тщательная проработка в текстах 30–40-х гг. XV в. Именно эти отклики всего через несколько лет стали отправной точкой для возбуждения процесса по реабилитации французской героини, участники которого, опираясь на ту же, хорошо знакомую им доктрину discretio spirituum, приложили максимум усилий для придания образу святой Девы законченной формы и достигли на этом пути впечатляющих результатов.

Так началась вторая жизнь Жанны д’Арк – жизнь после смерти, история активной мифологизации ее личности, долгий процесс примеривания к ней различных «масок» и их последующего развенчивания. Процесс, который оказался почти бесконечным…