Окончательное решение было, таким образом, оставлено на суд «экспертов в вопросах веры» – теологов и правоведов, призванных дать точное определение тому, в чем следовало признать виновной Жанну д’Арк. Однако эти последние не слишком торопились высказываться по данному вопросу.

Из 24 отзывов, собранных в Руане и его окрестностях[632], 15 содержали более или менее завуалированный отказ сформулировать собственное мнение. Наиболее решительно выступил Жиль Дешан, лиценциат гражданского права, канцлер и каноник Руанского собора. В своем письме епископу Кошону он сообщал, что, хотя слова и деяния обвиняемой кажутся ему подозрительными, детальную оценку столь сложного дела он сможет дать только после того, как ознакомится с точкой зрения более опытных людей – докторов права и теологии. Весьма уклончивый ответ был получен судом и от Пьера Минье, Жана Пигаша и Ришара де Груше, бакалавров теологии, ограничившихся констатацией того факта, что любые откровения, полученные от демонов, направлены, безусловно, против веры. Однако, если они на самом деле происходят от Бога и ангелов, сомневаться в них не следует. При этом бакалавры никак не уточнили, что они сами думают о видениях Жанны д’Арк. Точного ответа не дал и Филибер, епископ Кутанса: он прямо заявил, что с самого начала не хотел ничего писать по данному поводу, поскольку не чувствовал себя способным правильно оценить столь запутанный случай[633]. С точки зрения епископа, Жанну одновременно можно было признать и ведьмой (т. е. слабой духом женщиной, одержимой дьяволом), и особой, склонной к ереси, поскольку «ее утверждения кажутся противными католической вере»[634]. Окончательный выбор между двумя обвинениями в этом отклике, таким образом, сделан не был. Еще более осмотрительно поступили авторы следующих 12 писем (одно из которых было составлено от имени всего руанского капитула): они предпочли сослаться на решение 22 докторов, лиценциатов и бакалавров теологии, принятое по делу Жанны д’Арк самым первым, 12 апреля 1431 г.[635] Прикрываясь чужим мнением, эти «эксперты» оказались таким образом избавлены от необходимости высказывать собственное[636].

Отзывы еще трех участников, хоть и не содержали прямого отказа, оказались крайне скупы на рассуждения: в них отсутствовало даже определение того, кем следует считать обвиняемую. Жан Бассе, лиценциат канонического права и официал Руана, остановился всего на двух показавшихся ему важными моментах. Он полагал, что откровениям Жанны нельзя верить, поскольку их Божественное происхождение не подтверждено ни чудом, ни Священным Писанием (per operacionem miraculi vel sacre Scripture testimonium)[637]. Кроме того, он, так же как Жан д’Эстиве и автор 12 статей, увязывал отказ девушки снять мужской костюм с неподчинением Церкви[638]. Однако какой из всего этого следует вывод, официал Руана не уточнил. Интересно, что отзыв Бассе оказался слово в слово повторен двумя его подчиненными – адвокатами суда Обером Морелем и Жаном Дюшменом. Похоже, что тот же отклик в качестве образца использовали и их непосредственные коллеги – 11 адвокатов архиепископского суда Руана: текст в этих документах также совершенно идентичен[639].

Конкретный состав преступлений, в которых можно было бы обвинить Жанну д’Арк, оказался, таким образом, упомянут всего в шести откликах экспертов. Дени Гастинель, лиценциат обоих прав, объявлял девушку «подозреваемой в преступлениях против [христианских] догматов, заблуждающейся [в вере], схизматичкой и еретичкой», «членом секты, поддерживающей лживую и порочную доктрину»[640]. Столь же краток был и Жан де Буэзг, доктор теологии, капеллан Фекана: с его точки зрения, Жанна являлась идолопоклонницей, схизматичкой и еретичкой[641]. Чуть подробнее высказался по данному поводу Занон, епископ Лизьё. Он упомянул и откровения девушки, которые, с его точки зрения, происходили не от Бога, но от демонов (demonum illusiones et fallacie), и ее якобы имевший место отказ от присутствия на мессе, что позволяло ему назвать обвиняемую «схизматичкой и определенно подозреваемой во впадении в ересь»[642]. Похожего мнения придерживались также Николя, аббат Жумьежа, и Гийом, аббат Кормейя, доктора декретов[643]. Наиболее же подробно процесс Жанны д’Арк оказался рассмотрен всего в двух откликах: в уже упоминавшемся отзыве 22 докторов, лиценциатов и бакалавров теологии и Рауля Ле Соважа, бакалавра теологии. Каждое из утверждений обвиняемой, изложенных в 12 статьях, подверглось здесь тщательному анализу, на основании которого и было вынесено окончательное решение. Теологи объявляли Жанну идолопоклонницей, поклоняющейся злым духам, которые она принимала за святых, схизматичкой и «заблуждающейся в вере»[644].

Таким образом, анализ откликов экспертов свидетельствует, что к середине апреля 1431 г. в деле Жанны д’Арк наметились определенные изменения: ее основное преступление отныне классифицировалось как ересь, колдовство же, напротив, почти полностью ушло на второй план, что противоречило логике допросов девушки и всему ходу процесса. Парадоксальность данной ситуации заключалась в том, что практически все приславшие отзывы эксперты присутствовали лично на предшествующих заседаниях[645], хотя и не являлись собственно судьями, выступая в роли советников[646]. Но они слышали вопросы, задававшиеся обвиняемой, а иногда и сами участвовали в допросах. Именно эти вопросы и ответы на них Жанны д’Арк позволяют, как мне кажется, предположить, что изначально речь на процессе шла о колдовстве, воспринимаемом как реальность, о магических практиках, чью достоверность можно было проверить – при помощи свидетелей или вещественных доказательств. В качестве последних рассматривались, к примеру, многочисленные «амулеты» обвиняемой: ее кольца, меч, знамя, письма со «знаком креста» вместо подписи. К реальности относились и Дерево Фей в Домреми, и родственницы Жанны, и старухи из ее деревни, якобы передавшие ей свои колдовские знания, а также брат Ришар и Екатерина из Ла-рошели, в преступных связях с которыми подозревали девушку. О реальности ее колдовства свидетельствовал и тот эффект, который производили ее действия на окружающих: будь то оживший ребенок в Ланьи или соратники Жанны, уверовавшие в ее пророчества и полностью полагавшиеся на них в боевых действиях.

Однако в откликах теологов и правоведов на этот процесс о реальности обсуждаемых явлений не было сказано ни слова. Напротив, их основным тезисом стало утверждение, что рассказы обвиняемой не более чем иллюзия. С этой точки зрения особенный интерес представляет отзыв Рауля Ле Соважа, писавшего, что нельзя доверять никаким словам и действиям Жанны, поскольку того, что она полагала реальностью, на самом деле не существовало. Ее утверждения о «материальности» являвшихся к ней святых он называл «фантастическим обманом и выдумкой»[647]. Беседы с архангелом Михаилом – «иллюзией, насланной злым духом»[648]. Откровения и предсказания, которые давала при помощи своих «голосов» обвиняемая, – «выдуманной ложью и хвастовством»[649]. Объятия и поцелуи, которыми Жанна благодарила святых за помощь, – «фантастическим обманом или иллюзией, насланной демоном»[650]. Того же мнения придерживались и 22 теолога, на чей отзыв ссылались все без исключения каноники и члены капитула Руанского собора: «выдумкой или дьявольским наваждением» именовали они видения и откровения девушки, которые, с ее точки зрения, она получала от Бога[651]. Не имея Божественного происхождения и, следовательно, не являясь реальностью, «голоса» и их «откровения», как полагали руанские специалисты по делам веры, давали Жанне ложное представление об окружающем мире, вводили ее в заблуждение, сбивали с пути истинного. А потому абсолютно все ее заявления в ходе следствия можно было с полной уверенностью назвать еретическими, а саму ее – еретичкой.

Причиной столь явно выраженного противоречия, возникшего между предварительными выводами следствия и мнением экспертов по делам веры, могло, как кажется, стать давление, оказанное на представителей местной церкви прибывшими на процесс парижскими теологами, имевшими, как уже было сказано выше, собственное мнение о различении колдовства и ереси[652]. Впрочем, сами эксперты также желали узнать точку зрения столичных коллег по данному сложному делу: не случайно в некоторых отзывах присутствовал настойчивый призыв обратиться в Париж за консультацией[653]. В полном соответствии с этим требованием 19 мая 1431 г. члены университета прислали епископу Кошону послание, содержащее подробнейший постатейный анализ 12 пунктов обвинения[654]. В нем оценка убеждений и действий Жанны д’Арк как еретических была доведена до своего логического конца.

С точки зрения парижских теологов, ни о каком телесном (т. е. реальном) контакте с ангелами и святыми, на котором настаивала девушка, ни о каких откровениях, якобы данных обвиняемой Свыше, не могло идти и речи (ст. I, III, XI). Все это объявлялось «выдуманной ложью», посланной «злыми дьявольскими духами – Белиалом, Сатаной и Бегемотом»[655], а также «ересью»[656]. «Знак», якобы данный Жанной дофину Карлу в Шиноне и представлявший собой корону, которую принес сошедший с небес ангел (ст. II), также являлся «самонадеянной, тлетворной и опасной выдумкой», не имевшей отношения к действительно произошедшим событиям[657]. Ношение мужского костюма (ст. V) предлагалось считать «оскорблением Господа и Его таинства», ересью, а также нарушением священных законов и церковных предписаний – иными словами, открытым неподчинением как торжествующей, так и воинствующей Церкви[658]. Сюда же были отнесены и следующие преступления (ст. VI–X): участие в военных операциях; неподчинение воле родителей (уход из дома); попытка самоубийства; обет девственности, названный в письме знатоков теологии «опасным обманом» (mendacium perniciosum)[659]. Даже заявление Жанны об особой любви Господа к французам был расценено как «нарушение заповеди о любви к ближнему»[660]. Итог всему сказанному подводила статья XII, в которой девушка признавалась «схизматичкой, высказывающей дурные мысли о единстве и власти Церкви и упорствующей в своих религиозных заблуждениях»[661]. Единственное упоминание о колдовстве уцелело в ст. IV, где изначально речь шла о предсказаниях будущего и поисках пропавших вещей: веру в подобные способности Жанны сочли «суеверием» (supersticio)[662].

Таким образом, в письме университета практически все без исключения «колдовские» наклонности Девы, в существовании которых не сомневались изначально ее руанские судьи, получили совершенно иную интерпретацию: отныне они – в полном соответствии с Determinatio 1398 г. и практически дословно повторяя его – рассматривались как иллюзия, выдумки и заблуждения, имя которым ересь. Точка зрения специалистов по каноническому праву (представителей факультета декретов), чьи краткие выводы также были включены в письмо университета, полностью совпадала с мнением теологов[663].

После получения писем от экспертов на процессе в Руане сложилась, как представляется, крайне непростая ситуация. Судьи Жанны с самого начала прекрасно знали, какая перед ними поставлена задача: они обязаны были не просто осудить свою жертву, но и приговорить ее к смерти. То, что девушка должна была погибнуть, понимали все современники событий[664]. Ради достижения этой цели было сделано все возможное: тщательно разработанное обвинение в колдовстве, логичное и понятное всем заинтересованным лицам, должно было повлечь за собой смертный приговор, ведь никакого иного наказания за данное преступление не существовало[665]. Однако парижские теологи поставили своих коллег в сложное положение, по-своему истолковав собранные следствием «доказательства» вины. Ведь обвинение в ереси, на котором они настаивали, далеко не всегда приводило к казни подозреваемого: от еретических воззрений можно было отречься – и тогда смерть на костре заменяли на пожизненное тюремное заключение. На эту возможность указали в своих откликах несколько экспертов по делам веры[666], ее же использовала сама Жанна д’Арк, 24 мая 1431 г. публично раскаявшись в своих «заблуждениях» на кладбище Сен-Уэн[667]. Чтобы все-таки казнить свою опасную пленницу, судьям потребовалось провести второй – пусть и очень короткий – процесс по признанию ее виновной в вероотступничестве[668].

Как представляется, на этом заключительном этапе процесса главную роль сыграл глава трибунала Пьер Кошон. Выпускник Парижского университета, в недавнем прошлом его ректор, он расценил отклик своих столичных коллег как прямое руководство к действию: под его прямым нажимом местные судьи вынуждены были признать обвиняемую еретичкой. Обвинение в колдовстве оказалось забыто, и девушка так и не была официально объявлена ведьмой[669].