И все же следует отметить, что вопрос о неподчинении воинствующей Церкви возник в ходе следствия всего за два дня до полного прекращения допросов и, соответственно, не был тщательно проработан. Об этом свидетельствовало предварительное обвинение, выдвинутое против Жанны д’Арк и составленное прокурором трибунала Жаном д’Эстиве[619].

Список из 70 статей начинался прологом, представлявшим собой краткий перечень преступлений, в которых предполагалось обвинить Деву. Здесь оказались сведены воедино все сюжеты, так или иначе затронутые судьями в предыдущие месяцы, и первое место среди них отводилось колдовству: девушка прежде всего называлась «ведьмой» (sorceria sive sortilega). Именно это обвинение показалось прокурору трибунала наиболее доказанным, поскольку далее в преамбуле он дал ему своеобразную «расшифровку». Под колдовством Жан д’Эстиве подразумевал «предсказания, ложные пророчества, вызов демонов, приверженность суевериям, занятия магическими практиками»[620].

Подтверждением и без того вполне детализированного обвинения были призваны стать конкретные статьи из списка прокурора. В них нашлось место всему, что можно было бы назвать колдовством. Д’Эстиве остановился на знаниях, полученных Жанной по наследству от пожилых жительниц Домреми: наведении порчи, умении предсказывать будущее и «других магических искусствах» (ст. IV). Он подробно описал собственно запретные практики, к которым якобы прибегала обвиняемая: вызов злых духов, поклонение им, следование их советам, заключение с ними договоров (pacta), обучение других людей колдовству, предсказание будущего (ст. II). Он припомнил девушке ее рассказ о Дереве Фей, превратив его в место обитания злых духов (maligni spiritus), с которыми по ночам танцевали местные жители, а вместе с ними и обвиняемая, поклонявшаяся этим демонам и оставлявшая им подношения в виде гирлянд (ст. V–VI). Он перечислил все магические, с его точки зрения, амулеты, которыми она пользовалась: корень мандрагоры, кольцо, знамя, меч, герб, «различные ткани и значки», которые она носила при себе и «заставляла носить других» (ст. VII, XX, LVIII). Он назвал ее письма «заколдованными» и наделил их теми же свойствами, что и ее «амулеты» (ст. XXI–XXIV). Он приписал ей даже то, чего не было в предыдущих материалах дела, и то, от чего Жанна категорически отказывалась: профанацию гостии «по наущению дьявола» (diabolo instigante), поиск утерянных вещей «при помощи демонов» (demones consulendo) и получение неправедно нажитого богатства (ст. XIX, XL, LV). Наконец, он обвинил ее в занятиях проституцией, которая так логично сочеталась в сознании людей XV в. с использованием колдовства (ст. VIII–IX, LIV).

Однако основное внимание д’Эстиве уделил двум главным, с его точки зрения, вопросам. Большая группа статей была посвящена знанию Жанной прошлого, настоящего и ее предсказаниям будущего, в перечень которых вместе с реально произошедшими событиями (снятие осады с Орлеана и коронация Карла VII в Реймсе) он включил и выдуманные сюжеты: рождение в будущем у Жанны трех сыновей, один из которых станет папой римским, второй – императором, а третий – королем; убийство оставшихся во Франции англичан при помощи колдовства (ст. X, XI, XVII, XXXIII, XXXV, LVII). Второй основной темой стали отношения обвиняемой с ее «голосами», в которых прокурор трибунала видел исключительно «злых духов» или демонов. Об этом свидетельствовала их «материальность»: наличие голов, глаз, лица, волос и прочих частей тела, способность говорить и быть видимыми (ст. XXXIV, XXXVI, XLII, XLIII, XLV, XLVIII). С этими духами Жанна постоянно советовалась о своих последующих действиях, без конца вызывая их, и позволяла им собой руководить (ст. L, LXIII). А на то, что «откровения» и «видения», которыми так гордилась обвиняемая, были получены именно от демонов, а не от небесных посланников, указывал, с точки зрения д’Эстиве, тот факт, что девушка отказывалась о них говорить с судьями, а также иногда поступала им вопреки (ст. XXXI–XXXII, XXXVII–XXXVIII, LX). Только демоны могли передать ей обещание самого дьявола помочь бежать из тюрьмы, если ее не будут хорошо стеречь (ст. LVI). Точно так же явление ангела королю, имевшее место в Шиноне, на самом деле было наваждением, насланным дьяволом; либо же это просто был демон, прибегнувший к колдовству (ст. LI). Из благодарности за оказанные ей услуги Жанна всячески почитала злых духов, целовала землю, по которой они ходили, обнимала и целовала их, опускаясь перед ними на колени (ст. XLIX).

Безусловно, далеко не все частные вопросы, которые задавали Жанне д’Арк и которые были так или иначе связаны с темой колдовства, вошли в список Жана д’Эстиве. Но и перечисленного вполне хватило бы, чтобы сделать из девушки настоящую ведьму: этой теме оказалось посвящено 39 из 64 статей обвинения[621]. Что же касается других преступлений «против веры», то их интерпретация получила у прокурора трибунала некоторые уточнения.

Без изменений осталось обвинение в приверженности Схизме, стоявшее в преамбуле списка на втором месте после колдовства (ст. XXVI–XXX). Поощрение идолопоклонничества получило у прокурора ту же трактовку, что и у сформулировавших это обвинение судей: девушке вменялось в вину соблазнение простых людей, которые поклонялись ей как святой, создавали ее портреты и изображения, почитали ее доспехи, выставленные в Сен-Дени (ст. LII, LIX). В прежнем виде осталось и описание большей части «смертных грехов», якобы совершенных Жанной: богохульства (ст. XLVI–XLVII), попытки самоубийства (ст. XLI, LXIV), военных преступлений (ст. XVIII, XXXIX, LIII).

Однако в этот перечень было внесено одно важное изменение. Отныне ношение обвиняемой мужского костюма предлагалось рассматривать не просто как грех, но как «прямое нарушение церковных установлений», как преступление, «достойное анафемы»[622]. По мнению д’Эстиве, категорический отказ Жанны сменить привычное ей одеяние воина на женское платье хотя бы ради присутствия на мессе свидетельствовал о вероотступничестве и неподчинении Церкви[623]. Вне всякого сомнения, на новую трактовку данного обвинения оказали влияние последние слова, сказанные самой обвиняемой по этому поводу: 25 марта в ответ на очередную просьбу своих судей переодеться она заявила, что ее одежда «ничего не изменит в ее душе» и что «это не против Церкви»[624]. Таким образом, Жанна сама спровоцировала появление более развернутого обвинения в неподчинении воинствующей Церкви. Помимо ношения мужского костюма (ст. XII–XVI) и общения с Богом напрямую (ст. LXI, LXV), Жан д’Эстиве отнес сюда же «попрание власти Бога и ангелов», подразумевавшее «присвоение себе статуса ангела» и пророка, своими лживыми предсказаниями завлекшего людей в секту, разрушающую единство Церкви (ст. XXV, LXII), а также уверенность в собственной безгрешности, обеспечивающей мгновенное попадание в рай после смерти (ст. XLIV)[625].

И все же – при наличии более полного и тщательнее проработанного обвинения в ереси – Жан д’Эстиве не спешил, как мне кажется, избрать именно его в качестве своего основного аргумента против Жанны д’Арк. В заключительной статье LXVI списка он оставлял данное решение на усмотрение коллег, замечая: «Среди вышеизложенного некоторые [деяния] нарушают Божественные, евангельские, канонические и гражданские установления, а также постановления Вселенских соборов. Некоторые из них относятся к колдовству, некоторые – к прорицательству, некоторые – к суевериям, а некоторые, будь то напрямую или косвенным образом, отдают ересью»[626]. Иными словами, прокурор трибунала – как и его предшественники – не делал окончательного выбора между колдовством и ересью, предлагая видеть в Жанне и ведьму, и еретичку одновременно.

Та же неясность сохранилась и в 12 статьях обвинения, составленных на основании списка д’Эстиве 5 апреля 1431 г.[627] для рассылки «экспертам в вопросах веры», призванным высказать собственное мнение о процессе[628]. За исключением ст. I, где были перечислены самые разнообразные ошибочные утверждения, приписываемые обвиняемой (о телесности ее «голосов»; их появлении около Дерева Фей, где Жанна с ними якобы разговаривала, воздавала им всяческие почести, получала с их помощью откровения; о приказе «голосов» носить мужской костюм и покинуть родителей), проблеме неподчинения Церкви была здесь посвящена только ст. XII: «Эта женщина заявляет и признает, что, если Церковь захочет, чтобы она сделала нечто, противоречащее приказу Свыше, она этого не сделает, что бы это ни было. И она отлично знает, что все, о чем говорится в материалах ее дела, было сделано по приказу Господа… И в этих своих свершениях она не желает подчиниться воинствующей Церкви или кому бы то ни было в мире, но лишь Господу, нашему господину»[629].

Что же касается прочих обвинений, предложенных Жаном д’Эстиве, то в новом списке сохранились упоминания об имеющих отношение к колдовству письмах Жанны с «магическими» знаками (ст. VI) и ее многочисленных предсказаниях (ст. IV, VII), а также о попытке самоубийства (ст. VIII) и о пребывании в раю (ст. IX). Впрочем, с последним обвинением произошли, как кажется, весьма интересные изменения. Если Жан д’Эстиве увязывал данный вопрос с состоянием благодати, в котором она якобы находилась, то, по мнению автора 12 статей, девушка была уверена, что попадет в рай потому, что ранее посвятила свою девственность свв. Екатерине и Маргарите[630]. Однако из того же списка следовало, что эти святые (учитывая их телесность, способность говорить и то почитание, которое оказывала им обвиняемая) суть злые духи (ст. XI), что создавало возможность рассматривать вопрос о попадании в рай после смерти в рамках обвинения в колдовстве. Вместе с тем совершенно новое обвинение Жанны в том, что она якобы присвоила себе способность проводить discretio spirituum, т. е. распознавать, является ли тот или иной дух добрым или злым, еще раз указывало на ее явное неподчинение Церкви (поскольку только представители Церкви могли судить, имеет ли человек дар discretio)[631].

Таким образом, несмотря на всю свою краткость, список обвинений, предложенный автором 12 статей, выглядел еще более запутанным, чем у Жана д’Эстиве. Очевидно, что все перечисленные в нем проступки Жанны д’Арк были направлены «против веры». Но ясно и четко сформулированное обвинение здесь по-прежнему отсутствовало: колдовство и ересь продолжали рассматриваться как два самостоятельных – и в равной степени возможных – основных состава преступления.