Голограмма Джор-Эла ожила в полумраке.

Его внешность была величественной и трагичной одновременно. Он напоминал ожившую статую античного стоика, который знал неизбежное — его Атлантида обречена. Он был удивительно похож на то отражение, которое я видел в зеркале каждое утро. Те же резкие, рубленые скулы, тот же волевой подбородок, тот же нос с легкой горбинкой. Однако, его черные, как вороново крыло волосы были тронуты благородной сединой на висках.

Его глаза были пронзительно-голубыми, и в их глубине плескалась бездна боли и смирения. То были глаза отца, который смотрит на своего ребенка в последний раз. От этого взгляда нечто внутри меня невольно сжалось.

Джор-Эл был одет в сложную, многослойную мантию, напоминающую одеяние верховного жреца или учёного из фантастического фильма. Материал казался сотканным из матового белого света и тончайших кристаллических нитей. Ткань не висела под собственной тяжестью — она держала форму, создавая строгий, безупречный архитектурный силуэт. Высокий воротник обрамлял шею, а на груди, словно вплавленный в саму молекулярную структуру одеяния, горел тот самый символ.

Алмаз. Внутри — змеящаяся линия, стилизованная река или буква «S».

Герб Дома Эл. Знак Надежды.

Джор-Эл не смотрел сквозь меня, как обычная голограмма. Казалось, он видит меня настоящего, здесь и сейчас. Его взгляд словно пронизывал пространство и время, оценивая, кем стал его сын спустя годы разлуки.

— Сын мой... — его голос прозвучал вибрацией в моём подсознании. Он был полон усталости и горечи: — Если ты слышишь это, значит, Криптон пал.

Его слова задели во мне что-то фундаментальное, отдавшись мелкой дрожью в неуязвимом теле. Я был тем, кто отнял наследие его истинного сына. Имел ли я, простой учитель истории из чужого мира, право слушать эту исповедь?

— Ты — наше наследие, — продолжила голограмма: — Ты послан на Землю не чтобы править, а чтобы направлять. Стань для них светом, которого у нас не было. Но помни: мы не одни во Вселенной. Остерегайся Сборщика Миров — он уничтожил наш дом. Остерегайся Темного Бога с огненной планеты. И... Берегись изумрудного света.

Затем голос стих. Изображение рассыпалось каскадом световых частиц так же внезапно, как и появилось.

Я лежал на дне капсулы, тяжело дыша. Пот градом катился по лицу, а голова раскалывалась от колоссальной ментальной перегрузки — казалось, череп сейчас треснет. Трагичные эмоции Лары и Джор-Эла, зашифрованные в матрице кристалла, заметно ударили по моей психике.

— Ха-а…

Тишина амбара оглушала. Но внутри моей головы теперь царил кристально чистый, абсолютный порядок. Архив был распакован. И самое главное — я получил не только знания. Я получил тактическое предупреждение.

И именно этим я и воспользовался, чтобы отвлечься от жжения эмоций, переданных мне родителями.

«Сборщик миров, это точно Брейниак, а Темный Бог с огненной планеты наверняка Дарксайд».

Кто ещё, если не они?

Первый появлялся в оригинальном комиксе, поэтому к нему я был морально готов. А вот Дарксайд — это угроза совершенно иного масштаба. Вопрос в том, должен ли он был появиться по изначальному канону этой реальности, или мой мир уникален, и таймлайн уже сдвинулся?

Хотя, в целом, удивляться нечему. Вселенная огромна. В графической новелле намеренно сократили масштаб, сосредоточившись на политике. Здесь же мир был настоящим.

«Ладно, будем решать проблемы по мере их поступления, — я себя невольно одёрнул: — Так или иначе, я всё равно собирался форсировать развитие страны».

Но что насчёт «изумрудного света»? Корпус Зелёных Фонарей?

Или… Криптонит? Но откуда ему взяться в этой реальности?

«Никогда не говори никогда…»

В голову лезли разные мысли, начиная от Марсианского Охотника и заканчивая Синестро. С другой стороны, Стражи Вселенной оставили Криптон на произвол судьбы. Увы, в оригинальном комиксе про многие из этих угроз не было ни слова. Но уповать исключительно на сюжет книжки с картинками было бы верхом идиотизма. В таких многослойных мультивселенных всё могло пойти наперекосяк от одного взмаха крыла бабочки. Даже Флэш однажды переписывал реальность, что уж говорить о богах вроде Дарксайда.

Я медленно поднялся на ноги.

Мир изменился. Точнее, изменилось мое восприятие. Я больше не чувствовал себя неуклюжим подростком, запертым в теле неуязвимого танка. Настройки криптонского организма наконец синхронизировались с моим сознанием. Я чувствовал себя... Цельным.

Взгляд упал на лопату, лежащую неподалеку. Я сфокусировался. Мне больше не нужно было напрягаться до дрожи в висках, как прежде.

В ту же секунду из глаз вырвались два тонких рубиновых луча. Они коснулись железа. Металл мгновенно покраснел и зашипел. Но, я контролировал температуру, поэтому оставил лишь небольшой символ не повредив лопату.

Серп и молот.

Я моргнул — лучи исчезли.

— Полный контроль.

Ранее я тратил огромные усилия, чтобы делать банальные вещи, а теперь… Настоящий «рояль в кустах».

Усмешка тронула мои губы.

«Все Супермены — читеры».

Два года я изнурял свой мозг тренировками, пытаясь выдавить из себя хоть каплю истинного потенциала. Бегал по лесам, поднимал трактора, медитировал на солнце. И всё это было похоже на попытки забить гвоздь микроскопом. Я был зрячим, который учился ходить на ощупь, зажмурив глаза. А всего-то и требовалось — подобрать ключ.

Но, с другой стороны, смог бы я освоить всё это, если бы не те тренировки? Вряд ли. Возможно, опять же, дело было в том, что до этого я не был совсем «полноценным» криптонцем. По крайней мере я помнил другую реальность — человеческую.

«Впрочем, уже неважно».

Дело сделано. Но вместе с даром наследие принесло и тяжесть. Я ненамеренно «украл» жизнь настоящего Кал-Эла. Но, уже ничего нельзя было изменить. Значит, я обязан прожить её так, чтобы его отцу не было стыдно. От осознания этой ответственности плечи, казалось, должны были прогнуться.

— Ха-а… — я тяжело выдохнул и в ответ, наоборот, расправил их.

Что бы там ни было — я выстою. Я жил раньше, будучи слабым смертным, и проживу теперь, будучи всесильным полубогом. Был ли такой опыт у оригинального Красного Сына? Едва ли. Он был выращен системой. Я же превращу свой «человеческий опыт» в одно из своих преимуществ.

Я выбрался из душного подпола амбара.

Ночной воздух ударил в лицо влажной прохладой и густым запахом остывающей земли. Ночь была хрустальной, безоблачной.

В деревне даже небо казалось другим. Или я сам себе это внушил?

Я запрокинул голову, глядя в бездну космоса.

Гравитация… Раньше она была константой. Законом, который приковывал тело к поверхности. Теперь, после загрузки криптонских архивов, я понимал её природу иначе. Это не цепи, скорее — привычка.

Земля не держала меня. Это мое человеческое сознание по инерции цеплялось за Землю, потому что привыкло ходить ногами. Это было не просто сухое знание физических формул. Это было чувство. Интуитивное, концептуальное понимание на уровне мышечных рефлексов.

Я закрыл глаза и мысленно разжал невидимые пальцы биополя.

И «отпустил» планету.

Медленно, плавно, словно в невесомости, подошвы моих сапог оторвались от примятой травы. Сантиметр. Десять. Полметра…

Желудок не скрутило спазмом, вестибулярный аппарат не взбунтовался. Напротив, пришло абсолютное ощущение правильности. Словно я всю жизнь ходил в тяжелых кандалах, и только сейчас их, наконец, сняли.

— Так легко…

Чувство свободы, неподвластное обычным людям, было непередаваемо. Я висел в воздухе в метре над землей, покачиваясь, как поплавок на воде.

— Я лечу? — короткий, нервный смешок сорвался с моих губ: — Черт побери, я действительно лечу!

Восторг, чистый, первобытный и детский, затопил меня. Я рассмеялся. Громко, счастливо, пугая ночных птиц и заставляя соседских собак в страхе поджать хвосты.

А затем…

Я сгруппировался, направил вектор психокинетического поля вверх и мысленно толкнул пространство вниз.

Рывок!

Тело послушно рвануло в зенит. Воздух сжался и ветер засвистел в ушах, но тут же стих — моё биополе, следуя новым инструкциям, сформировало вокруг меня идеальный аэродинамический кокон. Я обязан был подавить звуковой хлопок, иначе ударная волна сложила бы дома во всей деревне.

Кокон сработал безупречно. Я пронзил атмосферу бесшумной серебряной иглой.

Облака мелькнули серой ватой и остались глубоко внизу. Небо стремительно теряло цвет, переходя из глубокого синего в чернильный, а затем в абсолютную пустоту космоса.

Через минуту я был в стратосфере.

— Вау…

Неописуемое зрелище.

Я остановился. Завис в «пустоте», где воздух был слишком разрежен для дыхания человека, но сладок для сына Криптона.

— Невероятно... — мысль эхом отдалась в сознании.

Родная Земля лежала подо мной. Огромная, голубая сфера, сияющая сапфировым светом в тонком ореоле атмосферы.

Хотя, уверен, даже расскажи я об этом кому, всегда найдётся тот, кто будет верить, что она плоская.

Отсюда не было видно границ, начерченных на политических картах кровью и чернилами. Не было видно колючей проволоки, военных баз и железного занавеса.

Но я знал, где они проходят.

Я повернул голову на Запад. Сквозь толщу Земли и рев океанов я уловил пульс другого континента. Нью-Йорк, Вашингтон. Цитадель капитализма, которая сейчас спала, не подозревая, что баланс сил только что навсегда изменился.

Я посмотрел вниз. Москва, Ленинград, Киев. Красные звезды Кремля, заводы Урала. Мой дом — Советский Союз.

Два полюса силы, готовые испепелить друг друга в ядерном огне. Теза и антитеза. Они искренне верили, что мир делится только между ними.

Как же они ошибались.

Я раскинул руки, подставляя лицо восходящему солнцу. Желтый карлик вставал над горизонтом Японии — яркий, живой реактор невероятной мощи. Его чистые, нефильтрованные атмосферой лучи ударили в моё тело, и каждая клетка возбуждённо запела в ответ. Сила текла по венам жидким огнем вместо крови. Могущество, абсолютное могущество, от которого закружилась голова!

— Ха-ха-ха! — смех вырвался сам собой, гулкий, пугающий даже меня самого.

Я, Красный Сын, готовился властвовать! Это чувство величия было непередаваемым. Весь этот шарик грязи лежал у моих ног.

Есть лишь одна истинная сила!

— И это я! — мысленно проревел я в разреженную пустоту: — Я Супермен! И я готов переписать историю этой вселенной! Ха-ха-ха!

Тогда я был буквально опьянён.

Я висел в стратосфере еще несколько минут, раскинув руки, позволяя криптонским клеткам жадно пить солнечную радиацию. Это было похоже на глубокий вдох после долгого пребывания под водой. Каждая митохондрия в моем теле работала как микроскопический ядерный реактор.

Мир на ладони.

— Ха-а… Блаженство!

Но постепенно эйфория начала спадать.

Шаг за шагом…

— Ха-а… Вот так…

Мозг, наконец, адаптировался к перегрузке.

— Хм?

Я недоуменно моргнул.

— Кхм… Стоп. Что за бред я сейчас нес?

Краска стыда невольно прилила к щекам. «Властвовать»? «Супермен»? Очевидно, первая доза чистой, нефильтрованной солнечной радиации и избыток кислорода подействовали на мой человеческий разум как сильнейший наркотик. Опьянение вседозволенностью. Гормональный и энергетический удар.

Меня ведь никто не слышал?

Теперь было как-то неловко. Я словно протрезвел после бурной попойки, вспоминая, что танцевал на столе.

— Нужно спускаться, — сухо выдохнул я, возвращаясь к реальности человека с планом: — Космос никуда не денется, а вот утреннюю дойку никто не отменял.

За недоенную корову мать мне точно шею намылит, будь я хоть трижды императором Галактики.

Спуск оказался сложнее подъема. Пришлось филигранно гасить инерцию и менять угол вхождения, чтобы биополе не сгенерировало плазму, и я не превратился в метеорит. Я представил себя пером. Легким и невесомым.

Гравитация послушно подхватила меня, и я мягко, без единого звука, опустился во двор, прямо у дверей амбара.

— А теперь надо подчистить хвосты.

Я вернулся внутрь. Дела еще не были закончены.

Теперь, при свете знаний Джор-Эла, я видел капсулу иначе. Это был не обычный кусок металла, а перепрограммируемый «генезис-камертон». Устройство, способное на молекулярном уровне перестраивать материю.

Я протянул руку к консоли и извлек кристалл. Алый ромб мягко пульсировал теплом в ладони. Вся мудрость мертвой цивилизации, уместившаяся в кармане брюк.

— Совершенство науки.

Повинуясь моей мысленной команде, кристалл сжался, уплотнив структуру, и превратился в крошечную алую горошину. Я спокойно закатал её в толстый шов пиджака. Теперь наследие Криптона всегда будет со мной. Разумеется, в будущем стоит подобрать более надежное место. Кольцо? Как вариант.

— Протокол «Маскировка», — мысленно обратился я к кораблю.

Обшивка тускло мигнула.

— Уйти в спящий режим. Глубокая консервация. Активация только по моему прямому тактильному контакту.

Люк беззвучно закрылся. Металл перестал пульсировать светом, став похожим на кусок мертвого, серого свинца. Он подчинялся мне беспрекословно.

Но оставить его в яме на глубине всего шести метров я не мог. Случайная траншея, пьяный тракторист или решение вырыть новый погреб — и секрет века будет раскрыт. Родители не были надежной защитой. Нельзя игнорировать фактор случайности.

Поэтому первым делом я оплавил стенки шахты тепловым зрением, превратив рыхлую землю в стекловидную корку. Это было необходимо сделать, дабы последующая трамбовка не привела к яме.

Затем я взялся за лопату.

Сверхскорость — удивительная вещь. Стоило мне сфокусироваться, как мир вокруг словно замер. Мои руки превратились в размытое пятно. Лезвие лопаты вгрызалось в плотную землю с такой силой и частотой, что металл начал ощутимо нагреваться от трения. Пришлось даже слегка замедлиться. Я углублял шахту, отбрасывая грунт наверх с математической точностью, чтобы не повредить стены сарая.

Между тем, капсула, под весом которой я вынимал землю, плавно опускалась всё ниже.

Десять метров. Двадцать.

Пятьдесят метров.

«Достаточно».

На такой глубине её не засечет ни один георадар пятидесятых годов. Да даже мне было бы непросто её обнаружить, не ищи я целенаправленно. Ну, а даже если докопаются — кристалл всё равно у меня.

Выбравшись наверх, я задействовал микроконтроль мышц. Сверхскоростными, выверенными движениями я обрушил края ямы, засыпал всё выкопанной землей и утрамбовал её с чудовищной силой, превращая рыхлый чернозем в монолитную бетонную плиту. Затем восстановил деревянный пол. Я вгонял старые ржавые гвозди обратно в те же самые отверстия голыми пальцами, дозируя усилие до микрона. Следом раскидал солому в том же «творческом беспорядке».

— Идеально.

Через пять минут амбар выглядел так, словно сюда не ступала нога человека уже лет десять. Даже Шерлок Холмс не нашел бы следов взлома.

— Ладно, пора за работу.

Пока стоило вернуться к привычной сельской рутине, постепенно готовясь к отъезду.

*

Вскоре наступило лето 1952-го года. Последнее лето дома.

Я знал, что уеду. После получения наследия я окончательно «вырос».

Загрузив в мозг архивы, я почти перестал спать. Хотя и раньше делал это скорее из привычки. Просто теперь было чем заняться — я тратил всё время на аналитический труд.

Я сопоставлял передовую земную науку с криптонской базой. Увы, разрыв был колоссальным. По сравнению с Криптоном человечество все еще сидело в песочнице каменного века, радостно постукивая друг друга ядерными дубинками.

— Работы предстоит непочатый край.

Но я не мог просто прийти в Кремль и выложить на стол чертежи варп-двигателя или реактора нулевой точки. Они просто уничтожат себя, устроив локальный армагеддон в первой же лаборатории. И боюсь, даже мой жесткий контроль не спасет их от человеческой природы.

Нужен был мост. Плавный, контролируемый эволюционный переход.

— И он начнется уже совсем скоро.

Мне было физически тесно в этом селе, тесно в этой казенной одежде. И родители тоже чувствовали эти изменения.

Мать, Марья, стала всё чаще смотреть на меня с затаенной грустью. Она молча накладывала мне двойную порцию каши, осторожно гладила по голове, но в уголках её глаз стояли слезы.

Она, с ее крестьянской чуйкой, всё понимала: птенец вырос. И это был не кукушонок — это был орел. И старое гнездо стало ему слишком мало.

— Ванюша, — тихо сказала она однажды вечером, перебирая спелую вишню на варенье: — Ты ведь уедешь?

Я отложил нож, которым потрошил рыбу, а затем посмотрел на её натруженные руки и постарался бодро улыбнуться:

— Уеду.

В ответ она горько вздохнула, качая головой:

— Эх... А я всегда знала, шо так и буде… Тоби здесь... Не место. Ты, другий.

Она не сказала «чужой». Она сказала «другой». Это согревало сердце.

— Прости за это, мам… — я отряхнул руки и подошёл ближе, присев рядом: — Просто знай, я всегда буду вашим сыном. Ладно?

Это было всё, что мне пришло в голову в тот момент. Я не знал, как правильно выразить свою благодарность. Но я точно знал, что отплачу им не словами, а действиями.

Мама молча кивнула, смахнула слезу тыльной стороной ладони и со вздохом сказала:

— А куда ж ты денешься? Помни тольку… Ты принадлежишь не нам. Ты принадлежишь... Всьому миру. Так Бог пожелав.

Бог, да?

— Обещаю, мам.

Я знал, что через призму веры её было гораздо легче принимать мою природу.

Отец же был куда более прагматичен. Он не лил слез, а учил меня жесткой житейской мудрости.

— Помни, Иван, — наставлял он, обучая меня запрягать старика Гнедого, хотя я мог бы утащить его телегу на одном мизинце: — Сила — це добре. Но сила без головы — це беда. У нас в роте був силач, подковы гнув… Васька, смелый хлопец… А снайпер його зняв первым. Потому що висунувся. Не висовуйся, сынку. Бий первым, якшо треба, но так, щоб никто не поняв, откуда прилетело!

— Сколько раз ты рассказывал эту историю?

— А это шоб ты уразумел!

Я улыбался, но не отрицал — золотые слова. Мой отец, как и матушка, верил в высшие силы, но война накрепко вбила в него простое правило: жизнь важнее любой идеологии. Когда на кону стоит выживание, высокие слова о справедливости ничего не значат. Бей первым, действуй как партизан и всегда, каждую секунду, думай головой.

Именно этому солдатскому совету я и следовал, когда только начал писать письма в редакции.

Однако, прежде, несколько месяцев назад, я провел небольшую «спецоперацию».