Я прекрасно понимал, как работает государственная машина. Любая корреспонденция, идущая в адрес Академии Наук от неизвестных лиц с прорывными идеями, неизбежно ложится на стол профильного отдела МГБ. Прежде чем отправить мне официальный ответ, «органы» обязательно пробьют мою биографию до седьмого колена.

На дворе стояли послевоенные времена, и бюрократический аппарат в УССР, особенно в сельской глубинке, ещё не восстановился окончательно. Бардака в бумагах хватало, чем я и воспользовался.

За ночь до отправки финального письма с реальным обратным адресом, я совершил короткий марш-бросок к бревенчатому зданию нашего сельсовета.

Операция прошла без сучка и задоринки. Рентгеновское зрение позволило мне увидеть устройство допотопного замка на железном ящике с документами, а микроконтроль мышц — провернуть дужку гвоздем так, чтобы не оставить ни единой царапины на металле.

Я быстро нашел восстановленную похозяйственную книгу за 1944-й год — время, когда село освободили и заново переписывали выжившее население.

Дальше в дело вступила физика.

Тончайший, сфокусированный до толщины волоса луч теплового зрения ударил в нужную строчку на бумаге. Ранее я намеренно тренировался на старых газетах, чтобы рассчитать мощность: чернила мгновенно вскипели и испарились микроскопическим облачком сажи, даже не подпалив рыхлую, пожелтевшую бумагу. А затем я, с идеальной точностью скопировав нажим пера, угол наклона и витиеватые завитушки сельского писаря, вписал новую дату рождения — 1936-й год.

— Идеально.

Если не смогу стать учёным, то преступник из меня получится знатный.

Усмехнувшись, я закрыл книгу и убрал её на место.

Да, я повысил свой возраст по документам, сделав себя шестнадцатилетним. Делать себя старше было невыгодно — загремел бы под призыв в Советскую Армию, а тратить годы на маршировку на плацу в мои планы категорически не входило. Шестнадцать же — возраст идеальный. Это официальный повод для получения первого паспорта (что для колхозника в те годы было почти чудом, возможным лишь при вызове на учебу), время вступления в комсомол и отличный старт для статуса молодого научного самородка. Ждать своего совершеннолетия еще два реальных года было бы непозволительной тратой времени.

Что касается школьных журналов… Их я намеренно трогать не стал.

Во-первых, править всё — значит оставить слишком много следов. Я пока не умел стирать память учителям и тем, кто знал мой «выдуманный» возраст. Во-вторых, кристально чистые, идеальные документы всегда вызывают у матерых чекистов больше подозрений, чем понятный бытовой бардак. Я собирался скормить им логичную и жизненную легенду.

Оставалось самое сложное — проинструктировать родителей.

Когда вернулся домой, плотно затворив ставни, я посадил отца и мать за кухонный стол.

— Мам, пап… — начал я слегка неуверенно. Не хотелось впутывать их в это. Но иначе было нельзя. По крайней мере я себя в этом убедил.

Пламя керосинки бросало на стены резкие, дерганые тени.

— Ты чого это, сынку? Случилось чого? — встревожилась мать.

— Иван, кажи уже, як есть, не тягни кота за хвост, — нахмурился отец.

— Скоро мной заинтересуются важные люди из столицы, — сказал я, глядя им прямо в глаза. Мой голос звучал ровно, поскольку я подавил все лишние эмоции. — Они будут проверять всё, и если увидят парня ростом под метр восемьдесят, с моим телосложением, которому по школьным бумагам четырнадцать — они начнут задавать неудобные вопросы. Вы сами знаете, как это бывает и что может случиться после.

Мать побледнела как полотно и быстро, мелко перекрестилась. Отец мрачно сжал мозолистые кулаки. Уверен, он-то уже думал об этом. Я выглядел слишком необычно. Даже несмотря на то, что я старательно делал вид, будто просто увлечён гирями и турником, за последний год я аномально прибавил в габаритах. Если бы не слегка незрелые черты лица, я бы уже сейчас сошёл за двадцатилетнего.

— Шо предлагаешь, Иван? — глухо спросил отец, доставая самокрутку, но так её и не прикурив.

— Всё просто. Для всех чужих — я родился в тридцать шестом, — серьёзно предложил я. — А в школе я числился младше исключительно по вашей инициативе.

Отец нахмурил кустистые брови, но я поднял руку, останавливая его возражения:

— Послушайте. Вы скажете следователю правду, которую он легко поймет и в которую захочет поверить. Скажете, что во время немецкой оккупации старые метрики сгорели. А после войны, когда восстанавливали списки, вы намеренно скинули мне пару лет. Чтобы меня, здорового подростка, не загребли по трудовому призыву в ФЗО. Сделали меня «маленьким», чтобы уберечь и оставить при себе. Таких «переростков» по стране после войны — сотни тысяч. Органы с этим мелким саботажем каждый день сталкиваются.

В глазах отца мелькнуло понимание, смешанное с невольным уважением.

— Вот оно как… Каков шельмец.

Это была идеальная, железобетонная крестьянская ложь. Понятная любому следователю МГБ, потому что она опиралась на базовый человеческий инстинкт — страх за своего ребенка.

На фоне того, какие знания я готовился передать Академии в Киеве, на эту жалкую махинацию с возрастом кураторы просто закроют глаза, влепив отцу максимум копеечный административный штраф.

— А теперь я вырос и решил сделать вклад в науку, как достойный советский гражданин, — закончил я мысль, подводя черту. — Вся эта ложь — ради вашей безопасности.

Родители согласились без лишних споров. Страх перед репрессиями и машиной госбезопасности в те годы был несравнимо сильнее любых моральных терзаний о лжи государству. Жестокая война научила их выживать, подстраиваясь под систему.

В остальном, сомнительно, что они подвергнутся суровому допросу. Причин просто не было. Да и я бы не позволил. Ни за что и никогда. Это был мой «криптонит». Поэтому я поклялся себе, что любой угрожающий моей семье будет похоронен навеки.

*

Я пришел в этот мир растерянным, испуганным попаданцем. Сейчас же я уходил стратегом.

После опросов в селе и разного рода проверок, за мной наконец пришли лично.

Никакого официального письма с гербовой печатью или почтового перевода на билет. Министерство работало со свойственной ему педантичностью и подозрительностью. Впрочем, я это предвидел. Когда из глухого украинского села в Академию Наук приходят выкладки по физике полупроводников, опережающие время на десятилетие, Система не присылает билетик.

Она присылает человека.

Тёмно-зелёный, изрядно облепленный грязью и уже устаревший в СССР ГАЗ-67, медленно, переваливаясь на ухабах, въехал в село, распугивая кур и заставляя местных оборачиваться, а некоторых старух креститься при виде людей в кабине. Пусть они и были в штатском, но все всё понимали.

Машина остановилась аккурат у нашего двора.

Из кабины справа вышел мужчина лет тридцати пяти. Сначала появились ноги в хромовых сапогах, потом он выпрямился во весь рост — невысокий, но хорошо скроенный. Добротное драповое пальто, серая кепка, сдвинутая на затылок, и тот самый взгляд, которым смотрят люди, привыкшие видеть других насквозь. Таким взглядом офицера госбезопасности не спутаешь ни с чем — даже в бане, даже в темноте. Под мышкой он держал кожаную папку на завязках, пухлую, с торчащими из-под обложки уголками бумаг. Вышел, оглядел улицу, на мгновение задержался взглядом на мне, коротко кивнул, после чего захлопнул дверцу машины и, не оглядываясь, пошел к калитке.

Разговор на нашей кухне был тихим, но тяжелым.

Мать побелела как мел, вцепившись в край передника. Отец мрачно курил, глядя в пол.

Офицер, представившийся майором Шевцовым, положил на стол пухлую папку. Я же приметил, как оттопыривался карман его пальто. Не нужно быть сверхчеловеком, чтобы заметить оружие.

— Интересные у вас дела творятся, товарищ Петров, — ровным, лишенным эмоций голосом начал майор, глядя на моего отца. — По школьным спискам вашему сыну Ивану четырнадцать. А мы тут проверили похозяйственные книги в сельсовете. Метрика восстановлена в сорок пятом. И там черным по белому — тысяча девятьсот тридцать шестой год рождения. Шестнадцать лет парню. Паспорт пора получать, а вы его за партой прячете. Комментарии?

Я сидел в углу стола и фокусировал слух на сердце майора. Ритм был спокойным. Не похоже, что он собирался перегибать. Хотя, это не означало, что он ничего бы не предпринял, если бы ответ ему не понравился.

Отец тяжело вздохнул, раздавил самокрутку в пепельнице и выдал ту самую правду, которую мы не так давно «репетировали».

— Грешны, товарищ начальник. Час после войны голодный был… Я с фронту пришов, спины ни к черту. А пацану пряма дорога была в ФЗО, на шахты или лесоповал. Хто б кормильцем зостався? Ось мы и вмолылы писаря в школе скинуть ему годкив, шоб при мамци зостався, пересидив…

Мать тихонько всхлипнула.

Сердце майора Шевцова даже не дрогнуло. Наоборот, ритм чуть расслабился. Бытовое мещанское преступление. Понятное и банальное. Идеальная ширма для МГБ — куда лучше, чем если бы мы оказались кристально чистыми. Шпионы так глупо не подставляются.

— Ясно. За уклонение от трудовой повинности по головке не гладят, — сухо заметил Шевцов. — Но это пусть участковый разбирается. Меня другое интересует.

Он повернулся ко мне. Взгляд майора стал «рентгеновским».

— Формулы p-n переходов, Иван. Письма академику Лашкарёву. Полагаю, ты понимаешь о чём я?

— Так точно.

— Сейчас я покажу тебе лист бумаги, а ты мне, при родителях, напишешь уравнение непрерывности для неосновных носителей заряда. И если ты запнешься… Я пойму, что тексты писем тебе кто-то диктовал. А вот кто именно — будем выяснять в подвалах на Владимирской. Усёк?

Уравнение было высшего порядка, студенты профильных вузов зубрили его неделями. Знал ли он его? Не думаю. Но ему этого и не требовалось. Он лишь выполнял приказ.

Спорить было излишне. Проверка была мне на руку. Я много не болтал, а делал, что говорят.

Подошел к столу. Взял предложенный карандаш.

Мой мозг даже не напрягся. Я расписал вывод через дифференциальные уравнения, добавив поправку на температурный дрейф германия, о которой советская наука в 52-м году еще только догадывалась.

Я писал быстро, с огнём в глазах. Как и полагается увлечённому наукой человеку.

Грифель скрипел по бумаге, как приговор подозрениям майора.

— Хм-м… — Шевцов посмотрел на исписанный лист. Его пульс участился. Удар. Еще удар. Зрачки расширились. Он ничего не понимал в формулах, но он прекрасно читал людей. Моя абсолютная, ледяная уверенность преодолела его профессиональный скепсис. Впрочем, он всё равно покажет эти расчёты кому нужно, и уж там всё решится.

— Сойдёт… — кивнул майор, аккуратно складывая лист вчетверо и пряча во внутренний карман пальто. — А теперь собирай вещи, Ломоносов. Академик Лашкарёв ждет тебя в Киеве.

Разумеется, меня никто не собирался оставлять. Если бы сидел тихо и не высовывался, то проблем бы не возникло. Но учитывая возраст и проявленные таланты — я уже легко не отделаюсь. О прежней свободе можно было только мечтать. Впрочем, этого я и добивался.

*

Прощание с родителями выдалось тяжелым. Особенно с мамой.

Майор тактично вышел курить на крыльцо, оставив нас одних.

— Ну ладно тебе, мам… Ты же меня знаешь, я не пропаду, — успокаивал я её. За эти два года я слишком к ней привязался.

Она плакала, собирая мне старенький фибровый чемодан, укладывая туда шмат сала в холстине, шерстяные носки и теплые вещи.

— Знаю… Сынок… Знаю… Но всё-таки… — она вытирала слёзы краем платка. — Забрали дитё…

У меня щемило сердце. И я испытывал чувство вины за эти слёзы.

Я всё это устроил, и у меня действительно был выбор. Однако, я всё равно поступил по-своему, и очевидно подставил их под удар. МГБ сейчас не угроза, но это сейчас. Когда я поднимусь выше — всё изменится. Боюсь, тогда мне придётся стать тем, кого они все эти годы боялись.

Но, я не хотел идти другим путём. Сколько бы я ни подавлял слух, мир будто взывал ко мне. Разве мог я, имея эти знания и силу просто сдаться? Имел ли я право отказаться от наследия Криптона? Кем бы я стал после этого?

Отец, напротив, был строг и собран, хотя сердцебиение его было немного нервным.

— Смотри там, Ваня, не зазнавайся! — наставлял он меня в сенях, тяжело опираясь на дверной косяк: — Киев — место большое и шумное. Профессора ци... Министерство цэ... Ты с ными уважлыво, но сэбэ не роняй. А силу свою... Береги. Но прячь. Усё зрозумив?

— Я справлюсь, пап. И я буду писать, мама… Обещаю.

Я обнял их. Осторожно, сдерживая мощь своих рук, контролируя каждое микро-движение мышц. Страх случайно навредить им так и не прошёл с самого первого моего дня в этом мире.

— Я вернусь, — твердо пообещал я: — И сделаю так, что вы ни в чем не будете нуждаться. Даю слово!

Отец коротко кивнул напоследок, пряча влажный блеск в глазах за густым дымом самосада.

— Дуй уже отседова, профессор. И шоб без победы не возвращался!

Меня не провожали до машины. Отец обнял плачущую мать, машущую мне платком, и завёл в дом.

Я забросил чемодан на заднее сидение «газика» и сел рядом. Майор опустился спереди, рядом с молчаливым водителем лет сорока.

— Заводи.

— Так точно.

Я невольно скользнул рентгеновским зрением сквозь спинку переднего сиденья и заглянул внутрь кожаной папки майора. Там, между стандартными командировочными бланками и путевыми листами, уже лежало моё свежеиспеченное личное дело. Тоненькая картонная обложка, на уголке которой карандашом был выведен гриф «Секретно». Пока что в ней уместилась вся моя скудная крестьянская жизнь. Но я прекрасно понимал, что с каждым годом, с каждым моим шагом в большой науке, эта папка будет полнеть, превращаясь в многотомный талмуд на столах Лубянки.

Отведя взгляд от бумаг майора, я посмотрел дальше, просвечивая моторный щит и капот.

В тот же момент мотор рыкнул, выбрасывая сизое облако выхлопа, и машина тронулась, оставляя позади ставший мне родным дом, сарай с зарытой под землёй инопланетной капсулой и мое «детство».

Впереди ждала железнодорожная станция и Киев.

Я взглянул в окно на проносящиеся мимо заснеженные поля. Отечества, которому предстояли великие потрясения и перемены. За окном был ноябрь 1952-го года. Товарищу Сталину оставалось жить всего несколько месяцев.

Как скоро я сумею перехватить штурвал империи? И как много жизней будет отнято прежде, чем я сумею это сделать?

Невольно я вспомнил недавний разговор родителей, подслушанный мною случайно:

— Иногда я боюсь, шо це не Божья милость, а искушение. Шо прийдуть за ним… И за нами тож. Грех це - таку силу в соби носить. — С горечью говорила мать.

— Боятся люди того, чего не понимають, — тяжело вздохнул отец: — Боятся - и убивають.

— Та шо ж нам делать-то? Як уберечь нашего хлопчика?

— Верить в него треба. Ваня - достойный парень. Скильки б силы в нём ни було, вин никогда не использовав её против других. Мы правильно его воспитали, Марья. Поэтом мы должны верить в него, куди б вин ни подался.

Слышал ли эти слова Красный сын?

Возможно. Но я, познавший юность дважды, определённо воспринимал их иначе.

Даже зная о том, что я не с этой планеты, зная о том, насколько я силён, они всегда были на моей стороне, несмотря на веру, несмотря на страх.

Они отпускали меня в надежде на то, что я стану достойным человеком.

Я обязан был это помнить. Ведь таких людей в стране слишком много, и у них не было своего героя.

Поэтому, даже имея великую силу, я должен был сохранить в себе человека. Сына, по которому проливала слёзы мать.