*

Два года жизни прошли незаметно.

К лету 1952-го года жизнь вошла в колею.

СССР готовился к XIX съезду партии — первому после войны. Газеты пестрели заголовками о великих стройках коммунизма, о повороте сибирских рек и переходе к сияющему будущему, но воздух был пропитан иным.

Тревога.

Она висела над страной тяжелым грузом. Люди стали говорить тише. В очередях еще не кричали о «врачах-убийцах» — эта истерия начнется в январе, — но шепотки о чистках в органах, о том, что «органы уже не те», и о странной болезни Вождя ползли по стране, как ядовитый туман. Всё это давило на психику, но я старался держаться в стороне.

Я знал больше, чем они, знал, что Иосифу Виссарионовичу осталось меньше полугода. Часы истории тикали, отмеряя последние секунды целой эпохи. Мое время неумолимо приближалось.

Я вырос.

В свои четырнадцать лет я выглядел на все шестнадцать, а то и семнадцать. Костная структура, похоже, имела свои особенности — я прибавил в росте куда быстрее обычных подростков. Плечи раздались вширь так, что казенные рубашки трещали по швам при каждом резком движении, а мать только и успевала перешивать отцовские пиджаки, охая и пряча глаза. Мышцы под кожей стали стальными тросами — плотными, рельефными, гудящими от скрытой мощи. Рост перевалил за метр семьдесят с небольшим, и я продолжал тянуться вверх.

Отражение в зеркале не могло не восхищать.

Внешность — это ресурс. В Советском Союзе к подростку относятся снисходительно, а к взрослому мужчине — с требовательным уважением. Чем старше и внушительнее я выгляжу, тем проще будет реализовать свои замыслы. Легитимность здесь строится на солидности.

Чтобы не пугать односельчан раньше времени, мне приходилось сутулиться, прятать руки в карманы и носить мешковатую робу.

— Богатырь растет, — говорили бабки у колодца, крестясь мне вслед.

Они и не подозревали, насколько были правы.

Школа осталась в прошлом. Семилетку я закончил еще прошлой зимой, сдав все экзамены без особого труда. Учителя только руками разводили, но спорить с очевидным не стали — аттестат выдали без лишних вопросов. С тех пор я числился «готовящимся к поступлению», а всё свободное время посвящал самообразованию и своим проектам.

И поскольку я понимал: чтобы выбраться отсюда, мне нужно заинтересовать не директора сельской школы, а тех, кто принимает решения в столицах — я действовал соответствующе.

Я использовал письма, направляя их в редакции журналов «Техника — молодёжи» и «Радио». Конечно, я был осторожен. Я не писал: «Вот схема микропроцессора, который вы изобретете через двадцать лет». Меня бы просто приняли за сумасшедшего фантазера.

Нет. Я писал под псевдонимом «К. Э.» (маленькая дань уважения Циолковскому… Ну, или моему настоящему имени). Я писал: «Уважаемая редакция, размышляя над проблемами усиления сигнала в полупроводниках, я пришел к выводу, что если изменить структуру кристалла следующим образом...»

Или что-то вроде: «Уважаемая редакция, размышляя над трудами товарища Шокли и советскими разработками в области полупроводников, я пришел к выводу, что эффективность p-n перехода можно повысить, если изменить метод легирования...»

Я давал намеки. Векторы. Я подбрасывал сухие дрова математических расчетов в костер советской науки, который только начинал разгораться.

И вскоре рыбка клюнула.

Переписка длилась примерно полгода. Мои «теоретические выкладки» даже вызвали споры в кулуарах. В конце концов, мне пришлось раскрыть свое настоящее имя и адрес, чтобы получить ответ.

И вот, неделю назад, почтальон Степан, косясь на плотный казенный конверт с гербовой печатью, вручил мне мою судьбу.

— Вано, это не моё дело, но ты поаккуратней с этим, лады?

— Не волнуйся. Это не проблема.

Степан был одним из друзей отца, с которым он частенько рыбачил или выпивал. Хороший мужик.

В общем, вот так я получил приглашение в Киев. В специальную лабораторию при Академии Наук УССР, курируемую лично академиком Лашкарёвым.

Это был мой билет в большой мир. Подальше от коровьих хвостов, навоза и бесконечного горизонта полей.

Разумеется, за этим последовала проверка. Негласная, но довольно дотошная. В последние дни в селе то и дело появлялись незнакомые люди на служебном транспорте. К соседям заходили «из райцентра» — уточняли списки, сверяли документы, между делом расспрашивали про нашу семью. Участковый вдруг зачастил с обходами. Даже школу проверка не обошла стороной. Я слышал их разговоры за стенами, видел подозрительные взгляды из-под козырьков, но не вмешивался. Пусть проверяют. Как-никак это их работа. Единственное, что могло вызвать вопросы — мой рост и телосложение, но это списывали на «переростка» — таких после войны хватало.

Благо, до обысков или прямых допросов дело не дошло. Безупречная анкета «сына колхозников» и прикрытие родителей сработали. А ещё я вовремя подсуетился и поработал над своими документами. В СССР с этим не шутят.

Поэтому, вскоре всё измениться.

Но, прежде у меня было одно незаконченное дело.

С этим уже нельзя было затягивать, да и подвернулся удобный шанс. Родители уехали на свадьбу к родственникам в соседнее село.

— На два дни, Ванюша, ты уж за хозяйством то пригляди. Картоху не забудь поросятам запарить. И курей щоб не разбеглися, — наказывала мать, целуя меня в лоб.

Я видел, как она постарела за эти два года. Морщинки у глаз стали глубже, руки огрубели. Тяжелый послевоенный труд не щадил никого, даже матерей «супергероев». И даже моя помощь по хозяйству не могла отменить общей изношенности жизни.

Отец запряг нашего старичка Гнедого, после чего телега, скрипя суставами, скрылась за поворотом, подняв облачко пыли.

Я выдохнул.

В груди разлилось странное, щемящее чувство.

Я остался один. Свобода.

Я перевёл взгляд к небу. Оно было высоким, выцветшим от зноя.

— Трудно быть свободным с таким-то слухом.

Тишина накрыла двор. Только куры квохтали в сарае да ветер шумел в пожелтевших кронах вишен, предвещая скорую осень. Я старался слушать только природу, и ничего более.

— Полагаю, настало время, — произнес я вслух. Мой голос прозвучал неестественно громко в пустом дворе.

Я и так слишком долго откладывал.

Поэтому медленно повернулся к сараю.

Старое, почерневшее от времени строение стояло в глубине двора, словно молчаливый страж, хранящий самую страшную тайну XX века.

Все эти два года я ходил вокруг него, как кот вокруг сметаны. Я знал, что она там. Моя капсула. Мое наследство. Мой «билет» к пониманию того, кто я на самом деле и на что способно это тело.

Я пытался просветить сарай рентгеновским зрением сотни раз. Я видел мышиные норы, видел забытые дедом грабли под полом, видел структуру древесины каждого бревна. Но в центре, глубоко в земле, была аномалия.

Я чувствовал ее тепло, ее гул. Но стоило сфокусироваться — и картинка расплывалась, словно я смотрел сквозь текучую воду. Капсула защищала себя даже во сне.

«Ну и? Чего ты медлишь?»

Так я и стоял на ветру, нервно сжимая и разжимая кулаки. В голове крутились планы на случай, если всё пойдёт наперекосяк. Если сработает система защиты? Я ведь не совсем Кал Эл… Что если встроенный ИИ меня раскроет? А что, если я до сих пор ошибался в выводах? Всё же я так и не научился летать, хоть и черпал силу солнца, как криптонец.

— Хватит.

Но выбора не было. Я знал, что это нужно сделать рано или поздно. Красный Сын полагался на своё наследие, так почему я должен его игнорировать?

Вечер опустился на село синим, прохладным покрывалом.

Я проверил улицу. Пусто.

Затем запер ворота на тяжелый засов, водрузил лопату на плечо и подошёл к большим дверям сарая.

— Спокойно, — одернул я сам себя.

Волнение, приятное чувство.

Замок, висевший здесь с довоенных времен, был покрыт ржавчиной. Ключ давно потерян. Отец просто не открывал эту дверь, используя боковую калитку. Я сделал тоже самое.

Дверь отворилась с протяжным, жалобным скрипом, от которого у обычного человека заныли бы зубы. Я поморщился, но шагнул внутрь.

Темнота.

Для кого угодно, но не для меня.

Мои зрачки мгновенно расширились, улавливая мельчайшие фотоны света, пробивающиеся сквозь щели в крыше. Сарай предстал передо мной в серо-зеленых тонах, четкий, как на гравюре.

— Приступим, — произнёс я.

Я прошел в центр, туда, где пол был завален старым хламом: сломанными прялками, дырявыми бочками, грудами слежавшейся соломы.

Родители постарались на славу, пряча «чертову машину» от глаз людских и от НКВД (теперь уже МГБ).

Выкопать яму в шесть метров глубиной без техники — дело невероятной сложности.

«Может поэтому батя постоянно на спину жалуется?»

С ухмылкой на устах я начал раскидывать завалы. Работал быстро, без лишнего шума. Бочки отлетали в сторону, словно картонные коробки.

Через пять минут пол был расчищен.

Затем подцепил рукой крайнюю половицу. Доска скрипнула и поддалась. За ней вторая, третья.

Я отбрасывал их в сторону, чувствуя, как внутри нарастает дрожь. То был знакомый трепет историка, который вот-вот вскроет «древнюю гробницу».

Покончив с досками, я спрыгнул в неглубокий подпол и вонзил лопату в слежавшийся грунт. Чернозем поддался легко, словно я зачерпывал воду, а не плотную землю.

— Раз. Два!

Комья земли полетели вверх, складываясь в аккуратную гору у стены.

Я работал не как человек, а скорее, как роторный экскаватор. Мои движения смазывались. Я чувствовал сопротивление глины, чувствовал камни и корни, но для моих мышц это не было преградой.

Метр. Два. Три.

Воздух в яме становился спертым, пахло сыростью и вековым холодом недр.

На пяти-шести метров лопата звякнула о что-то твердое. То был явно не камень.

— Наконец-то.

Я быстро очистил остатки земли со старого брезента, которым отец заботливо укрыл находку.

Я выдохнул, вытирая лоб, на котором не было ни капли пота.

А затем…

Я рывком сдернул истлевший брезент!

И предо мной предстал он.

Капля застывшего серебристого металла. Или это был не металл? Вытянутая почти три метра в длину и полтора в ширину. Поверхность капсулы казалась теплой даже на расстоянии, она едва заметно пульсировала, словно живая кожа. Ни ржавчины, ни царапины. Четырнадцать лет в сырой земле — и ни следа коррозии.

Технологии, опережающие Землю на тысячи, а может и миллионы лет.

И в центре, на боку, выделялся герб.

Не та самая буква «S», к которой все привыкли по фильмам. Это американцы любят простые символы.

Здесь был сложный, изящный геометрический узор, вписанный в ромб.

Герб Дома Эл.

Символ Надежды.

В тот момент все мои оставшиеся сомнения почти окончательно рассеялись.

Я приложил ладонь к обшивке.

— Кал-Эл, — произнес я. — Идентификация.

Тишина.

— Кхм…

Я почувствовал себя глупо. Конечно, голосового управления на русском языке там нет. Но, с другой стороны, а почему бы и нет?

Хотя, голос точно не вариант.

Нужен ключ.

В комиксах ключом часто был кристалл. Или сама ДНК.

Так я снял рубашку, а затем выдохнул и прижался грудью к металлу, который, на удивление, оказался тёплым.

Сработает?

*Гул*

Да!

Низкий, вибрирующий гул пошел по корпусу. Корабль спал, но он почувствовал своего «хозяина».

По поверхности побежали световые линии. Крышка, без единого шва, начала таять, становясь прозрачной, а потом и вовсе исчезла.

Сработало!

Наконец-то…

Я заглянул внутрь.

Ложемент для младенца. Но он был трансформируемым. Сейчас он раздвинулся, словно приглашая подростка.

Правда, я явно запоздал, поскольку если бы и поместился, то с трудом.

А в центре, на панели управления, пульсировал идеальной формы кристалл.

Ярко-красный. Цвета звезды родного мира Супермена. И цвета флага страны, в которой я живу.

Символично.

Я чуть помедлил, но после протянул руку и коснулся его.

А затем…

Вспышка!

Меня не выбросило из тела. Меня затянуло внутрь!

И в мое сознание хлынул стремительный поток информации!

— Ох ты ж…!

Не слова. Образы!

Мир сарая исчез. Меня не просто выдернуло из реальности — меня словно расщепило на атомы и собрало заново в другом пространстве и времени!

Впрочем, вскоре я убедился, что это всего лишь иллюзия.

Криптон.

Я увидел его не глазами, а всем «своим существом»…

Планета, закованная в лед и кристалл. Величие шпилей, пронзающих алое, как венозная кровь, небо. Города, построенные с математической безупречностью.

Невероятный шедевр.

Это была цивилизация, победившая голод, болезни и, казалось, саму смерть. Но она проиграла в битве с собственной гордыней. Я чувствовал эту стагнацию. Этот тяжелый, душный воздух общества, которое решило, что достигло вершины эволюции и перестало смотреть на звезды.

А затем я узрел лица.

Они пронеслись передо мной галереей античных статуй.

Джор-Эл, мой биологический отец. Его взгляд был тяжелым, как гравитация его мира. В нем читался холодный расчет ученого, принявшего неизбежное.

Лара — моя мать. В её глазах плескалась такая бездна любви и отчаяния, что мое человеческое сердце сжалось в комок. Она отпускала меня в пустоту, спасая от огня, чтобы я жил среди чужаков.

А потом пришли Данные. Необъятный океан информации!

Даже мой криптонский мозг едва выдержал эту лавину знаний.

Представьте, что вы пытаетесь закачать содержимое всего интернета на дискету 90-х годов…

Невообразимо!

На мой мозг обрушилось цунами. История династий, правивших тысячи лет. Чертежи двигателей, искривляющих пространство. Карты галактик, которые давно погасли. Секреты Фантомной Зоны. Генетические коды животных, которых не видела Земля. Философские трактаты, написанные языком чистой математики.

Я ни разу не пожалел, что отложил этот момент «принятия наследия». Даже сейчас я едва был способен это выдержать и не сломаться!

Это была «Александрийская библиотека», умноженная на бесконечность и загруженная мне прямо в кортекс за одну секунду!

— А-а-агх!

Крик застрял в горле, превратившись в хрип.

Казалось, череп сейчас треснет, не выдержав давления изнутри. Нейроны горели, перестраиваясь в реальном времени, создавая новые связи, чтобы вместить невместимое.

— Хааа…!

Впервые в этой жизни я оказался в подобной ситуации!

Я упал на колени, прямо в капсулу, не в силах устоять на ногах.

«Чёрт побери… Я на пределе!».

Кому взбрело в голову оставить такое ребёнку?!

— Нет! — прорычал я: — Я не сдамся!

Я всю жизнь работал с хаосом фактов, укладывая их в стройную систему, и я не для того оказался в этом совершенно теле, чтобы так просто сломаться! Я не позволю этому шторму утопить меня!

— Систематизировать! — прохрипел я, сжимая зубы так, что эмаль заскрипела, готовая раскрошиться: — Каталогизировать! Структурировать!

Я представил свой разум как огромную картотеку. Бесконечные ряды шкафов. Классический приём мнемоники помноженный на сверхспособности этого тела.

Усилием воли, чудовищным напряжением ментальных мышц, я начал возводить плотины в этом потоке.

Хаос начал отступать. Белый шум в ушах сменился тихим, ритмичным гулом работающего суперкомпьютера.

Поток начал упорядочиваться, раскладываясь по папкам с армейской четкостью.

[ДОСТУП ПОЛУЧЕН]

[АРХИВ «КРИПТОН» РАСПАКОВАН]

Перед внутренним взором всплыло меню. Лаконичное, идеальное.

> Раздел 1: Биология и Психокинетика.

(Наконец-то! Инструкция к этому телу. Левитация — это управление гравитонами. Тепловое зрение — выброс накопленной солнечной энергии. Суперслух — ментальная фокусировка).

То, чего я не был способен достичь простыми тренировками в ближайшие годы.

> Раздел 2: Технологическое Наследие.

(Терраформирование планет класса «Земля». Энергетика нулевой точки. Проектор в Фантомную зону. Кристаллические матрицы памяти).

Боги, да с этим я могу превратить СССР в цивилизацию III типа за десять лет. Если, конечно, не взорву планету в процессе.

Достичь такого самому не удалось бы и за несколько столетий.

> Раздел 3: Протокол «Наследие».

Файл светился тревожным красным цветом.

Предупреждение. Завет. Последняя воля.

Я сделал глубокий ментальный вдох и открыл этот файл.

Мир снова мигнул.

Тьма расступилась.

Прямо в моем мозгу, в центре моего сознания, соткалась фигура.

Высокий мужчина в одеждах из белого света, с гербом Дома Эл на груди. Он смотрел на меня сквозь световые годы и, казалось, сквозь саму смерть.

Джор-Эл. Человек, окончательно убедивший меня в том, кто я есть на самом деле, и что все мои сомнения были напрасны.

________

*Константин Эдуардович Циолковский — русский учёный-самоучка, основоположник современной космонавтики.

* Уильям Брэдфорд Шокли — американский физик, исследователь полупроводников. Известен как изобретатель и создатель теории плоскостного транзистора.

* Кортекс — кора головного мозга.