*

Карболитовая трубка в руке Серго Берии казалась тяжелой, словно отлитой из чугуна.

В аппаратном зале ОГИВТА стояла звенящая тишина, прорезаемая лишь сухим гулом холодильных установок «РАДАН-1». Академик Лебедев и Бурцев застыли у осциллографов, боялись даже вздохнуть. А рядом с Серго стоял Иван. Он спокойно отпил остывший чай из стеклянного стакана, держа за плечо золотистую блондинку в прожженном нейлоновом костюме, и смотрел на куратора Спецкомитета с ледяным, безупречным спокойствием.

— Серго! — мембрана трубки взрывалась далеким, искаженным расстоянием и помехами голосом Берии-старшего. — Что ты молчишь, черт тебя дери?! Что там произошло?! Какая цель нейтрализована?! В штабе ПВО маршалы в истерике, на постах наблюдения фиксируют световой взрыв в стратосфере! Что за фокусы устроил твой Петров?!

Серго судорожно сглотнул. Его пальцы, сжимавшие телефон, побелели до желтизны. Взгляд Серго метался между трубкой и Иваном.

— Отец… — голос Серго сорвался, прозвучав сипло, как у напуганного подростка. — Он… он улетел.

На том конце провода повисла короткая, тяжелая пауза.

— Что значит — «улетел»? — тифлисский акцент Берии-старшего стал заметнее, набрав ледяной, смертоносной плотности. — На чем улетел? На экспериментальном истребителе? Без санкции Спецкомитета?!

— Без истребителя, отец, — прошептал Серго, чувствуя, как по его спине под суконным мундиром струится холодный пот. — Без аппарата. Без скафандра. Он оторвался от пола прямо у нас на глазах… пробил вентиляционную шахту, поднялся в зенит на тридцать пять километров и сбил американскую цель на скорости одиннадцать махов. А потом… потом он просто вернулся. Спустился с неба через крышу. С девчонкой. Которая… Тоже летает…

В мембране карболитовой трубки наступила абсолютная, гробовая тишина.

*

Москва. Кремль. Личный кабинет зампреда Совета Министров СССР.

Пенсне Берии чуть съехало на его горбатую переносицу. Он сидел за массивным столом, крытым зеленым сукном, и смотрел на красную карболитовую трубку ВЧ-связи так, словно из нее вылезла ядовитая змея.

Его мозг — мозг гениального аппаратчика, создателя советской разведки и архитектора Атомного проекта, привыкший работать с сухими цифрами, агентурными донесениями и физикой курчатовского урана — на секунду дал сбой.

«Оторвался от пола. Тридцать пять километров. Одиннадцать махов… Значит, он и вправду не человек?»

Его первый, заученный годами службы в НКВД инстинкт требовал немедленно набрать номер начальника внутренних войск: «Поднять дивизию Дзержинского. Оцепить Сокольники трехкратным кольцом. Выкатить на прямую наводку дивизионные гаубицы. Взять в клещи. Изолировать».

Но Лаврентий Берия был не партийным фанатиком и не глупым держимордой вроде Мехлиса. Он был абсолютным, предельно циничным прагматиком.

И его прагматизм за пару секунд разложил ситуацию на составляющие с математической точностью:

Гаубицы? Дивизия Дзержинского? Подвалы Сухановки?

Против существа, которое летает в стратосфере на скорости одиннадцать махов?!

Он уже знал более чем достаточно, чтобы подозревать Петрова. Аристарх постарался.

Сила, интеллект, слух, зрение.

Сверхчеловек.

Именно поэтому Берия сделал ставку тогда.

Берия медленно поднялся из-за стола, прошелся по натертому паркету кабинета и остановился у огромного окна, выходящего на Сенатскую площадь.

Сверхчеловек, замаскированный под деревенского лаборанта… И глупцу очевидно, что любые попытки проявить к нему силу — это не просто глупость. Это мгновенное, гарантированное самоубийство.

«Человек не может запереть в подвал молнию. Человек не может накрыть железным колпаком ураган. Если попытаться надавить на него силой, он просто сотрет Кремль и весь Спецкомитет в порошок за доли секунды, и никто на этой планете не сможет его остановить».

Так сказал Аристарх в секретном донесении. И Берия прежде не поверил ему, но теперь…

Более того, Иван Петров не стал стирать Кремль.

«Так их двое? Чёртовы янки…»

Берия прищурился, и в его глазах за стеклами пенсне вспыхнул холодный, хищный огонь величайшего аналитика эпохи.

Петров месяцами сидел в прокуренной лаборатории. Медленно шёл к цели с самых низов, пусть и оставлял подозрительный след. Терпеливо заполнял бесконечные чернильные анкеты Первого отдела. Он паял транзисторы, пил остывший чай из обычного граненного стакана, спорил с Лебедевым и отдавал все свои патентные схемы Советскому государству. Он не требовал трона, не требовал поклонения. Он строил электронный мозг для советских радаров, хотя и мог заявить о себе силой.

Почему же?

«Ему не нужна наша власть, — понял Берия. — У него есть власть над самими законами физики. Ему нужно нечто другое. Ему нужен инструмент. Ему нужно государство, способное масштабировать его идеи».

А Лаврентий Берия был лучшим администратором этого государства.

«Так вот о чём ты говорил, старик…»

Если ты не можешь победить или подчинить Силу — ты должен стать ее главным официальным представителем. Ты должен стать рукоятью этого клинка.

«Допустим».

Если Хрущёв и заговорщики в ЦК узнают, КЕМ на самом деле является Петров, они впадут в панику и попытаются его уничтожить, развязав войну, в которой сгорит вся страна. Но если Спецкомитет обернет эту силу в государственную форму… Берия получает не просто монополию на математику. Он получает абсолютный, божественный иммунитет. Ни один маршал, ни один генсек, ни одна разведка мира больше никогда не посмеет даже посмотреть в сторону Спецкомитета.

Берия поднес трубку к уху. Голос его был абсолютно ровным, без единой нотки паники — голос верховного распорядителя империи.

— Серго, — тихо бросил он в мембрану. — Слушай меня внимательно и запоминай каждое слово.

— Да, отец…

— Первое. Охрану МГБ от здания ОГИВТА отозвать в казармы. Никаких направленных стволов, никаких карабинов. Черкасову передать: если хоть один дурак из Особого отдела дернется в сторону Петрова или девчонки — я лично расстреляю весь его отдел.

— Понял, папа.

— Второе. Иван Петрович Петров отныне — не сотрудник, не лаборант и не подчиненный. Он — высший неприкосновенный институт Советского Союза. Любое его слово — это прямой указ Спецкомитета, обязательный к исполнению всеми министерствами, включая Вооруженные силы. Всё, что ему требуется — оборудование, металл, территории, абсолютная секретность — выдать немедленно.

Берия сделал паузу:

— Третье. Девчонку оформить по первой форме. Если Иван скажет, что она его заместитель — значит, она заместитель.

— А Пленум? — голос Серго все еще дрожал. — Наблюдатели ПВО засекли вспышку над Подмосковьем.

Лаврентий Берия тихо, сухо хмыкнул в трубку. На его лице расплылась та самая знаменитая ухмылка, от которой бледнели наркомы.

— А для Никиты и наших доблестных маршалов, Серго, мы объявим, что это были успешные испытания секретного кинетического перехватчика Литерной Лаборатории №1. Мы скажем им, что Спецкомитет сбил американскую супербомбу над облаками и привез ее фрагменты в Москву.

Берия поправил пенсне и сжал кулак:

— Я иду в Свердловский зал прямо сейчас. А ты передай Иван Петровичу… что Советское государство умеет быть благодарным за правильный выбор.

Берия бросил трубку на рычаг, накинул на плечи свое серое пальто, взял со стола тяжелый кожаный планшет и быстрыми, твердыми шагами направился к выходу из кабинета — ковать новую эпоху.

*

В Свердловском зале Кремля стоял тяжелый, спертый гул, замешанный с затаенным липким страхом.

За длинным столом президиума восседали члены ЦК. Никита Сергеевич Хрущёв сидел на крайнем фланге, вжав короткую шею в воротник бежевого летнего пиджака. Его пухлые пальцы судорожно теребили дужку очков, а на лысине, несмотря на прохладу высоких кремлевских сводов, непрерывно выступали крупные капли пота. Хрущёв каждые две минуты косился на массивные настенные часы с бронзовым орлом.

Четыре часа и сорок минут по Гринвичу давно прошли. Время, о котором ему шептал на даче Громов, истекало. Где небесный удар? Где взрыв, который должен был превратить ОГИВТА, Спецкомитет и самого Лаврентия Берию в остекленевшую пыль? За окнами Кремля по-прежнему тихо шумели кроны Александровского сада, а с Красной площади доносился мерный звон курантов Спассской башни.

И тут тяжелые дубовые двери Свердловского зала беззвучно и плавно распахнулись.

В зал вошел Лаврентий Павлович Берия.

Он шел неторопливо, мягко ступая хромовыми сапогами по ковровой дорожке. Его серое летнее пальто было накинуто на плечи. За его спиной, словно два стальных монолита, шли маршал Георгий Жуков и министр оборонной промышленности Дмитрий Устинов.

На лице Берии играла едва заметная, блеклая ухмылка человека, который только что перешагнул через труп своего главного врага, даже не запачкав обуви.

Он подошел к трибуне, медленно снял пенсне, протер его замшевым лоскутом и оглядел замерший зал.

— Товарищи члены Президиума, — голос Берии прозвучал в абсолютной, звенящей тишине тихим, почти ласковым тифлисским акцентом. — Пленум ЦК предлагаю начать с сообщения экстренной важности по линии Специального комитета.

Хрущёв в президиуме подался вперед, его рот полуоткрылся, а сердце забилось с частой, аритмичной дрожью.

— Около часа назад, — продолжал Берия, аккуратно водружая пенсне обратно на переносицу, — американская военщина предприняла попытку нанесения прямого удара по столице нашей Родины. Из секретного полигона в штате Невада был запущен экспериментальный баллистический объект запредельной мощности. Объект шел из стратосферы прямо на Кремль.

По залу прошел ошеломленный, испуганный шепоток. Маленков побледнел, взглянув на Жукова, но маршал Советского Союза стоял у стены со сложенными на груди руками, и его жесткое лицо выражало абсолютное, непреклонное спокойствие.

— Однако, — Берия сделал паузу, и его взгляд сквозь линзы пенсне вонзился точно в бледное лицо Хрущёва, — благодаря гению советской науки и личному мужеству Генерального конструктора Литерной Лаборатории №1 Ивана Петровича Петрова, американская провокация была полностью нейтрализована в верхних слоях атмосферы.

Берия опирался ладонями об трибуну: — Троичный вычислительный комплекс «РАДАН-1» зафиксировал цель за три тысячи километров. Секретный кинетический перехватчик нашего Спецкомитета поднялся на высоту тридцати пяти километров и снял вражеское оружие с траектории. Без единого повреждения на земле.

В Свердловском зале вспыхнул настоящая буря. Двухсотлетние кремлевские стены содрогнулись от ошеломленных возгласов генералов и первых секретарей обкомов.

Никита Хрущёв медленно сполз по спинке кресла вниз. В его голове сокрушительным треском рушился мир, выстроенный Мироном Громовым. Заговор был расколот не допросами в Сухановке, а абсолютным, фантастическим техническим превосходством, которое Берия только что продемонстрировал всей партийной верхушке. Армия в лице Жукова и Булганина смотрела на Берию как на человека, удерживающего ключи от небесного щита империи.

— В связи с этим, — жестко перекрыл шум Берия, — Спецкомитет вносит на рассмотрение Пленума проект Постановления о наделении ОГИВТА статусом Высшего Государственного Научного Центра при Совете Министров СССР, с прямым подчинением Литерной программе «РАДАН». Все финансовые и промышленные лимиты утверждаются немедленно.

Жуков первым сделал шаг к трибуне и громогласно припечатал:

— Генеральный штаб проект Постановления поддерживает полностью и в полном объеме!

Зал взорвался аплодисментами. Хрущёв, задыхаясь от бессильной ярости и сковывающего кишки страха, вынужден был поднять свои дрожащие руки и присоединиться к хлопающему президиуму.

В это же время на государственной даче в Усово Мирон Алексеевич Громов стоял у высокого окна своего кабинета.

Его бессмертный мозг, работавший на тактах пятидесяти тысяч лет жизненного опыта, зафиксировал колебания эфира. Вандал Сэвидж умел читать по косвенным признакам: радиограммы дипмиссий, частотная сетка ПВО, характерные задержки в выпуске экстренных бюллетеней ТАСС.

Удар не состоялся.

Громов медленно налил себе в толстый хрустальный стакан минеральной воды из боржомского источника, сделал глоток и тихо, без единой эмоции на суровом лице, произнес:

— Ты оказался сильнее, чем думали эти идиоты в Пентагоне.

Вандал Сэвидж повернулся к карте Евразии, висевшей на стене.

— Я не ошибся, — пробормотал бессмертный кукловод. — Ты раскрылся. Что ж... Тем интереснее.

А в аппаратном зале ОГИВТА в Сокольниках в это время царила сугубо практическая, стерильная работа.

Два полка внутренних войск МГБ, блокировавшие район, получили личный приказ Серго Берии отойти от внешнего периметра. Напряжение, сжимавшее институт последние два часа, спало, уступив место деловому ритму.

Я стоял в чистой комнате технологического сектора «А». Здесь, под мощными бактерицидными лампами и фильтрами принудительной вентиляции, стоял мягкий кожаный диван.

Кара сидела на краю, сжавшись в комок. На ней больше не было прожженного серого нейлонового костюма с американскими датчиками. Я лично уничтожил его в высокотемпературном мусоросжигателе лаборатории, чтобы от Пентагона не осталось ни единой молекулы.

Сейчас девушка была одета в простой, но удобный советский шерстяной спортивный костюм темно-синего цвета — дефицит из спецраспределителя Спецкомитета. Ее длинные золотистые волосы были расчесаны и спадали на плечи.

На столе перед ней стоял поднос: глубокая фаянсовая тарелка с горячим борщом, густо заправленным деревенской сметаной, ломоть свежего ржаного хлеба, истекающий соком кусок запеченной свинины и большой стеклянный кувшин с парным молоком.

Кара смотрела на эту еду с диким, нескрываемым изумлением. За тринадцать лет жизни в подземном секторе «Минус пять» бункера «Гнездо» ее кормили исключительно пастеризованными питательными брикетами и синтетическими растворами через зонд, дозируя калории так, чтобы у нее не возникло избытка энергии.

— Это... Это действительно еда? — тихо спросила она на английском, подбирая пальцами крошку ржаного хлеба. ее слух сканировал здание, но теперь в ее пульсе не было паники — ровные, спокойные шестьдесят пять ударов в минуту.

— Это настоящая еда, Кара, — спокойно ответил я, сидя в кресле напротив и разглядывая свою кузину. — Без химических подавителей и без свинцовых добавок. Попробуй.

Девушка осторожно поднесла ложку к губам. Сделала первый глоток.

Ее глаза, ярко-голубые, чистые, распахнулись до предела. Вкусовые рецепторы криптонки, обостренные до абсолюта, зарегистрировали богатейшую гамму органических соединений: крахмал, соки свеклы, естественные жиры, соль.

— Боже... — прошептала она, и на ее глазах снова выступили слезы. — Это... Это так вкусно, Иван! В бункере всё пахло только пластиком и спиртом...

— Привыкай, — ухмыльнулся я. — В Советском Союзе есть свои проблемы с логистикой, но продукты у нас настоящие.

Я встал, подошел к окну и раздвинул тяжелые свинцовые ставни, закрывавшие технологический проем.

В чистую комнату полосой ворвался ослепительный, нефильтрованный поток полуденного июньского солнца.

Кара инстинктивно сжалась, закрыв лицо руками.

— Не бойся, — мягко произнес я. — Смотри.

Девушка медленно опустила ладони. Чистый ультрафиолет желтого карлика ударил по ее коже.

Я видел своим рентгеновским зрением, как ее клетки, годами находившиеся в состоянии жесткого радиоактивного голодания под красными лампами Невады, мгновенно отозвались на солнечный свет. Капилярная сетка под ее кожей вспыхнула мягким, золотистым сиянием. Митохондрии жадно пили фотоны. Каждая клетка ее организма наливалась настоящей, неискаженной мощью. Ее бледные щеки покрылись здоровым румянцем, а осанка выпрямилась сама собой.

— Солнце... — выдохнула Кара, подставляя лицо теплым лучам. — Оно... Оно такое тёплое!

— Солнце — наш главный источник жизни. Чем больше его в твоих венах, тем легче тебе контролировать свое тело.

Она поднялась с дивана, подошла к окну и встала рядом со мной. С высоты третьего этажа ОГИВТА перед ней открывался вид на зеленый массив Тимирязевского парка и далекие контуры московских высоток.

— Что теперь будет с нами, Иван? — тихо спросила она, впервые назвав меня по имени без тени прежнего страха. — Твои генералы... Они запишут меня в свой бункер?

— Никто в этой стране больше не запрет тебя в бункере, Кара, — спокойно и веско ответил я, глядя в её голубые глаза. — Я — Генеральный конструктор этой империи. И я не позволю ни Берии, ни Кремлю сделать из тебя куклу. Отныне ты числишься старшим лаборантом Первой группы ОГИВТА. Твое имя по советским документам — Катерина Викторовна Зорина.

Я сунул руку в карман халата и достал свежую, пахнущую типографской краской красную книжечку — временное удостоверение сотрудника Спецкомитета с ее фотографией, сделанной полчаса назад ведомственным фотографом.

— Ты будешь учиться, Кара. Ты заполнишь провалы в своем образовании, которые тебе устроила «мама». Ты узнаешь физику, математику, историю этого мира. И ты будешь помогать мне строить цивилизацию, которой не будут страшны ни американские бомбардировщики, ни древние монстры из космоса.

Кара бережно взяла красную книжечку в свои пальцы — пальцы, способные гнуть броневую сталь, но сейчас трепетно сжимавшие плотную бумагу.

— Спасибо, брат, — прошептала она, и в ее голосе прозвучала та самая абсолютная, верная преданность родной крови, которую не смогла вытравить ни одна пропаганда Пентагона.

В этот же момент дверь чистой комнаты тихо приоткрылась.

В помещение вошел Серго Берия. За его спиной стояли академик Лебедев и капитан Черкасов из Особого отдела.

Серго выглядел физически истощенным после всё произошедшего, но его глаза за стеклами очков горели ровным, торжествующим светом победителя.

— Отец передает тебе личную благодарность, Иван, — тихо произнес Серго, останавливаясь в трех шагах от нас и старательно не смотря Каре прямо в глаза. Разумный чекист понимал: перед ним стоят два существа, чья совокупная масса превышала возможности всего Министерства обороны СССР. — Постановление подписано. ОГИВТА получает Литерные фонды первой категории. Хрущёв изолирован в Президиуме и больше не имеет влияния на военные заказы.

— Я не сомневался в Лаврентии Павловиче, Серго Лаврентьевич, — ответил я, делая шаг вперед и заслоняя Кару своим плечом. — Как прошли переговоры с Устиновым по поводу Горьковского завода?

— Завод №326 полностью переходит на выпуск планарных масок ОГ-3. К концу месяца мы получим первые сто тысяч транзисторов для второго контура «РАДАН-1».

Серго перевел взгляд на Кару, бережно держащую свою красную книжечку.

— Товарищ Зорина зарегистрирована по первой форме допуска, — произнес Серго, проглатывая слово «пришелец» или «объект». — Ее жилой блок подготовлен на верхнем этаже нашего ведомственного дома. Персональный пост охраны МГБ снят по моему личному приказанию. Вы свободны в своих перемещениях в пределах Москвы.

Это была капитуляция Спецкомитета перед нашей силой. Берия понял: попытка контролировать двух криптонцев через сиделок из МГБ приведет к немедленному краху системы. Единственный способ удержать нас — сделать нас главными соавторами нового советского величия.

— Мудрое решение, Серго Лаврентьевич, — кивнул я. — Завтра в восемь утра мы с Катериной ждем вас в аппаратном зале. Мы начинаем проектирование троичной сети «РАДАН-2», которая свяжет в единый вычислительный узел все промышленные центры от Ленинграда до Владивостока.

Серго коротко кивнул, поправил портупею и вышел, увлекая за собой Черкасова и Лебедева.

Я повернулся к Каре.

Солнце за окном поднялось в зенит, заливая лабораторию ярким, сапфировым светом.

— Ну что, лаборант Зорина? — с улыбкой спросил я. — Пора за работу?

Кара впервые за все эти годы улыбнулась — тепло, открыто и спокойно.

— Угу…

Эпоха Красного Сына перестала быть секретом. Впереди лежала великая стройка цифровой империи