Чернильная пустота стратосферы на высоте тридцати пяти километров оглушала своей первобытной тишиной.

Разорванный нашим столкновением гигантский круг из облаков внизу медленно затягивался, но сквозь прорехи в сером панцире по-прежнему виднелась Земля. Огромная, сапфирово-синяя, умытая утренним солнцем. Без границ, без колючей проволоки и без следов той войны, о которой ей говорили годами.

Кара висела в воздухе напротив меня, опустив руки. Ее тело, прочно зажатое в прожженный местами серый нейлоновый костюм с оторванными американскими датчиками, слегка дрожало. В ее ярко-голубых глазах больше не было фанатизма — только бездонная, почти детская растерянность человека, чью картину мира только что безжалостно растоптали.

Она смотрела на гигантский город под нашими ногами. Ее суперзрение пласт за пластом вскрывало обыденную жизнь советской столицы: трамваи на площадях, женщин в платках, спешащих на заводы, школьников с деревянными пеналами…

— Они… они действительно живые, — ее голос, переданный через высокочастотную вибрацию молекул биополя, звучал ломко, на чистом английском. Голос испуганного, потерянного ребенка. — Мама… доктор Торн… Зачем она… Зачем они заставили меня?

Я подлетел чуть ближе, разворачивая вектор своего психокинетического поля так, чтобы заслонить её от слишком жесткого потока нефильтрованного солнечного ультрафиолета. Мой пульс оставался абсолютно ровным — шестьдесят ударов в минуту. Мозг историка и аналитика уже работал в полную силу, но брать её за руку и уносить вниз прямо сейчас было нельзя.

Внизу нас ждал абсолютный хаос. Я знал, что мой вылет зафиксировали радары Б-200, знал, что Серго, Лебедев и МГБ сейчас бьются в истерике. Мне нужны были факты. Здесь и сейчас. Прежде чем моя маскировка окончательно станет историей, я должен был собрать всю картину воедино.

— Прежде чем мы спустимся, Кара, — спокойно, но с непреклонной лекторской интонацией произнес я, зависая в метре от неё. — Расскажи мне всё. С самого начала. Кто ты? Кто тебя послал? И откуда у Пентагона взялись технологии для твоего контроля?

Девушка подняла на меня свои глаза. В них стояли слезы, которые в разреженном воздухе стратосферы мгновенно превращались в крошечные, плавающие в невесомости хрусталики льда.

— Ты… ты действительно не знаешь? — прошептала она. — Но доктор Торн сказала, что ваш «электронный мозг» в Москве видит каждую лабораторию в штате Невада…

— Я ученый, а не всемогущий Бог, Кара, — ровно перебил я. — И я верю только сухим фактам. Рассказывай.

Кара обхватила себя руками за плечи, словно пытаясь защититься от нахлынувших воспоминаний.

— Наш корабль… Я почти не помню полет. Помню только синий свет и голоса… А потом был песок. Раскаленная пустыня. Это было очень давно… Мне было всего три года.

«Тысяча девятьсот тридцать восьмой, — мой мозг мгновенно зафиксировал дату. — Моя капсула упала в том же тридцать восьмом на Украине. Две капсулы с погибшего Криптона, разбросанные ветром по разным полюсам планеты».

— Пустыня Невада, — продолжала Кара, ее голос дрожал от подступающих всхлипов. — Меня нашли военные. Объект «Гнездо» у озера Грум-Лейк. Они назвали меня «Объект №1» и создали секретный проект «Небесный Страж».

— Кто растил тебя? — уточнил я. — Кто заложил в твои мозги эту чушь про «Красного Демона»?

— Доктор Маргарет Торн… — Кара зажмурилась. — Я звала ее мамой. Она… она была со мной каждый день. Читала книги, учила говорить, сидела у моей кровати, когда гасили свет. Но меня никогда не выпускали наружу, Иван! Никогда!

Она судорожно сжала пальцы на плечах:

— Я жила в подземном секторе «Минус пять». В запертой свинцовой камере. Вокруг были только свинцовые стены, вооруженная охрана с пулеметами и полковник Рик Флаг. Они разрешали мне видеть солнце всего на один час в неделю… через специальный купол из затемненного стекла. Мама сказала, что солнце для меня смертельно опасно. Что мои силы могут вырваться из-под контроля и разрушить Землю, если я получу его слишком много.

«Каков цинизм… — я внутренне содрогнулся, сопоставляя её судьбу со своей. — Они держали криптонку на жестком голодном пайке солнечной радиации, чтобы она не осознала свой истинный потенциал и не вырвалась из подземной клетки».

Не удивительно, что она не смогла оказать мне сопротивления.

Я вспомнил свою украинскую деревню. Вспомнил, как отец, несмотря на дикий, первобытный страх перед моей силой, учил меня сдерживать руки и не ломать вещи. Вспомнил мать Марью, которая варила мне картошку, вытирала слезы и шептала: «Ты наш сын, Ваня». Мои простые советские родители-колхозники, сами того не ведая, дали мне главное — любовь, моральный компас и свободу расти человеком.

А «Цитадель Свободы» просто заперла ребенка в тестовом боксе и тринадцать лет ломала ей психику ради создания живого снаряда. И к чему это привело?

— А как они объясняли тебе, почему ты должна сидеть в бункере? — тихо спросил я.

— Они говорили, что мир снаружи разрушен, — прошептала Кара. — Что коммунисты развязали войну, что вся Европа в руинах, а в Ледяной Стране вырос Красный Демон… Они называли его Кал-Эл.

При этом имени я едва заметно качнул головой, но удержал лицо.

— Кал-Эл? — переспросил я. — Откуда они узнали это имя?

— Из моей капсулы, — ответила Кара. — Криптографы АНБ смогли частично разблокировать информационный кристалл моего корабля. Капля моей крови активировала архив. Вытащили два слова: «Криптон» и «Кал-Эл». И прикрепили к ним фразу: «Он несет уничтожение». По правде говоря, они… Они не знаю, что я узнала об этом… Я смогла подслушать разговор мамы.

«Вот оно что! — озарение вспыхнуло в моем мозге, расставляя все точки над i. — Американские криптографы со своей паранойей полностью исказили предупреждение Джор-Эла! Военные аналитики Пентагона сложили два и два в угоду своей политической истерике: Кал-Эл несет уничтожение. Где главное зло в сорок восьмом году? В Москве. Значит, Кал-Эл — это секретное советское супер оружие!»

Они искали меня. И они создали из Кары детонатор для ликвидации гипотетической угрозы. Вот только их же страх стал их главной ошибкой.

— И они убедили тебя, что этот Кал-Эл построит армию рабов и сожжет Америку? — спросил я.

— Да… — Кара горько опустила голову. — Мама показывала мне кинохроники. Разрушенные города, голодающих детей, шеренги танков. Она говорила, что это все делает Кал-Эл. А три дня назад… Полковник Флаг принес указ Объединенного комитета начальников штабов. Они сказали, что «Красный Демон» в Кремле запустил свой электронный мозг. И что если я не нанесу удар сегодня утром… Америка сгорит в ядерном огне.

Девушка подняла на меня умоляющий, полный боли взгляд:

— Я не хотела никому вреда, Иван! Я просто хотела защитить маму! Я хотела, чтобы они наконец открыли двери бункера и разрешили мне увидеть настоящий мир! Они обещали, что если я уничтожу этот ваш «электронный мозг», я буду свободна!

— Я понимаю тебя, Кара, — я сделал шаг вперед по воздуху и осторожно положил руку ей на плечо. — Ты не виновата. Ты была солдатом, которого отправили на смерть ради чужой лжи. Но теперь эта ложь закончилась.

Я зафиксировал всю картину.

— А теперь слушай меня, Кара, — я посмотрел ей прямо в глаза, и мой голос стал строгим. — Твоей «мамы» Торн и полковника Флага здесь нет. Но здесь, внизу, есть люди, которые пытались использовать тебя как пешку. Прямо сейчас в Кремле идет заседание. Человек по фамилии Хрущев ждал, когда ты превратишь Москву в пепел.

Кара сжала кулаки, и в ее глазах вспыхнула праведная ярость.

— Что мы сделаем с ними? — спросила она.

— Мы не будем никого убивать, Кара, — я суховато улыбнулся. — Мы поступим куда жестче. Мы покажем им, что бывает, когда они пытаются играть в свои грязные игры с теми, чье место — среди звезд.

Я протянул ей руку:

— Как тебя называли в твоих снах, кузина?

Она моргнула, удивленная этим словом, но сжала мою ладонь. Ее хватка была теплой и невероятно сильной.

— Кара Зор-Эл…

— Пошли вниз, Кара Зор-Эл.

Наш спуск на крышу ОГИВТА не остался незамеченным.

Пока мы находились в стратосфере, во дворе института развернулся настоящий ад. Два полка внутренних войск МГБ, поднятые по тревоге лично Берией, блокировали Сокольники. На мощеную площадь перед проходной с гулом выехали три бронетранспортера БТР-40. Бойцы в синих фуражках рассредоточились по периметру, направляя пулеметы ДШК на окна верхних этажей.

*

Мы опустились на плоскую, залитую гудроном крышу главного корпуса ОГИВТА. Кара опустилась рядом — мягко, бесшумно, словно пушинка, хотя её плотность могла бы раздавить перекрытия здания, пожелай она того.

Я посмотрел на неё. Взъерошенные золотистые волосы, прожженный в нескольких местах серый нейлоновый костюм с вырванными американскими датчиками, растерянный взгляд. В таком виде вести её через центральный КПП, где дежурят бойцы дивизии Дзержинского с карабинами Симонова, было бы верх идиотизма.

Но прятаться дальше не имело никакого смысла.

Главный секрет моей жизни — секрет, который я так бережно хранил годами, сутулясь в деревне, вымеривая усилия до микрона и притворяясь просто «умным сельским парнем» — сгорел в стратосфере пять минут назад.

Я вспомнил выражение лиц Серго Берии, академика Лебедева и Бурцева, когда я оторвался от пола прямо у них на глазах и на сверхскорости вылетел из здания. Они видели всё. «РАДАН-1» записал мою траекторию. Монополия на маскировку рухнула, и теперь меня ждала главная головная боль, к которой я, признаться, был готов лишь теоретически.

Бюрократическая и политическая машина государства, узнав, что её «главный инженер» — не просто вундеркинд, а всемогущий левитирующий бог со звезд, неизбежно войдет в штопор. И мне нужно было взять этот штопор под личный контроль до того, как в Кремле нажмут на все панические кнопки подряд.

— Идем, — произнес я, шагая к разбитой фрамуге вентиляционного технологического узла. — Познакомлю тебя с местной номенклатурой.

В аппаратном зале ОГИВТА царила мертвая, осязаемая тишина.

Холодильные установки натужно гудели, выгоняя тепло из серых шкафов «РАДАН-1». Но никто из присутствующих не обращал внимания на приборы.

Академик Лебедев сидел на своем стуле, полностью вжавшись в деревянную спинку. Его очки съехали на самый кончик носа, а руки, сжимавшие пачку тестовых перфокарт, мелкой, непрерывной дрожью роняли бумаги на паркет. Бурцев застыл у осциллографа с полуоткрытым ртом, боясь даже вздохнуть. А у дверей стоял Серго Берия. Его лицо было бледным как пергамент, а пальцы судорожно сжимали кожаную планшетку с литерными указами.

И тут из вентиляционного короба мягко, без единого звука, вышагнул я.

Я не стал парить в воздухе, аккуратно поставив подошвы сапог на паркет. Следом за мной из проема легким прыжком выбралась Кара.

В зале одновременно щелкнули три затвора. Охрана МГБ у дверей, повинуясь животному инстинкту выживания, вскинула карабины Симонова.

— Опустить оружие, — тихо, но с такой ледяной, резонирующей мощью сказал я, что стёкла в массивных окнах ОГИВТА едва заметно зазвенели.

Никто не шелохнулся. Солдаты продолжали целиться в нас, их дыхание было частым и рваным.

— Я сказал — опустить стволы, — я сделал полшага вперед, слегка высвобождая ментальное давление своего биополя.

По помещению прошла тяжелая, невидимая волна. Воздух стал плотным, как кисель. Карабины в руках солдат дернулись вниз вместе с их руками — их мышцы просто отказались повиноваться, продавленные чужеродной, колоссальной силой.

— Иван… — Серго Берия сделал усилие над собой, вытолкнув её имя из сжатого горла. Голос куратора Спецкомитета был сиплым, чужим. — Что… кто ты такой?

Знакомый вопрос.

Он смотрел на меня не как на генерального конструктора. Он смотрел на меня как на стихийное бедствие. На дьявола, который месяцами сидел с ним за одним столом, пил чай из подстаканников и набрасывал формулы транзисторов.

— Я Иван Петрович Петров, Серго Лаврентьевич, — спокойно ответил я, подходя к своему рабочему столу и беря с него стакан с остывшим чаем. — Генеральный конструктор ОГИВТА. Гражданин Советского Союза. Ничего из того, что я делал для этого института, не было ложью.

— Ты… ты летал… — заикаясь, выдохнул Бурцев, указывая трясущимся пальцем на вентиляционный короб. — Вы… вы поднялись в стратосферу! Без аппарата! Без скафандра! Вы сбили ту… ту цель на скорости одиннадцать махов!

— Я спас этот институт и Кремль от американского удара, Бурцев, — я повернулся к Лебедеву. — Сергей Алексеевич, «РАДАН-1» записал профиль?

Академик сморгнул слезу, медленно подбирая с пола перфокарты.

— За-записал, Иван Петрович… — пролепетал Лебедев, глядя на меня со смесью мистического ужаса и глубочайшего академического благоговения. — Восемьдесят секунд локации… Полный профиль фазового сдвига. Но… Господи помилуй… Что это за дитя с вами?

Я положил руку на плечо Кары. Девушка слегка вздрогнула от внимания десятка человеческих глаз, но осталась стоять рядом, чувствуя во мне единственную опору в этом чужом, угрюмом мире.

— Это Кара Зор-Эл, — представил я ее. — Она с той же звезды, что и я. Американцы нашли её капсулу тринадцать лет назад в Неваде. Заперли в бункере, накачали ложью и направили сюда как живую бомбу, чтобы выжечь наш Литерный проект. Я снял её с траектории и объяснил ей правила игры. Отныне она находится под моей личной защитой и под юрисдикцией ОГИВТА.

Серго Берия медленно прислонился спиной к дубовой панели стены. Человек, чье ведомство привыкло держать за горло всю страну, только что осознал, что его Главный Актив способен сломать это ведомство за сотую долю секунды.

Но Серго был сыном своего отца. Прагматик до мозга костей.

— Иван… — Серго вытер пот со лба. — Ты понимаешь, ЧТО сейчас начнется? Отец в Кремле… Пленум ЦК уже идет. Если МГБ или армейцы узнают… если они поймут, ЧЕМ ты являешься…

— Они поймут ровно то, что мы им позволим понять, Серго Лаврентьевич, — жестко перебил я его. — Вы хотели монополию на математику? Вы её получили. Теперь вы получили монополию на абсолютную силу. Я не собираюсь свергать ваш Спецкомитет и устраивать революции. Я продолжаю строить электронный мозг империи. Но правила игры изменились.

Я сделал шаг к нему, и Серго инстинктивно вжал плечи.

— Вспышка в стратосфере была видна с подмосковных постов ПВО, — продолжал я. — Для генералов Жукова и Устинова вы объявите, что это были успешные испытания секретного кинетического перехватчика Литерной Лаборатории №1. «Небесный Страж» США нейтрализован. Проект Хрущёва по дискредитации Спецкомитета провалился.

В этот момент на рабочем столе с оглушительным треском зазвонил приборный пульт спецсвязи. Красная лампа прямой линии с личным кабинетом Берии в Кремле замигала тревожным светом.

Я подошел к столу, снял тяжелую карболитовую трубку и ровно произнес:

— Слушаю.

Из мембраны вырвался знакомый голос Берии-старшего. Он говорил быстро, почти шепотом, и мой слух фиксировал, как на заднем фоне в Кремле гремят чьи-то взволнованные голоса.

— Серго там?! — рябнул Берия. — Петров на месте?! Что у вас произошло?! Наблюдатели ПВО рапортуют о вспышке на высоте тридцати километров!

Я посмотрел на Серго, который замер у стены.

— Всё под контролем, Лаврентий Павлович, — спокойно ответил я. — Цель перехвачена и нейтрализована. ОГИВТА работает в штатном режиме.

На том конце провода повисла тишина.

— Петров… — тихо переспросил Берия. — Ты ничего не путаешь?

— Я никогда ничего не путаю, Лаврентий Павлович, — ровно ответил я. — Передаю трубку Серго. Он объяснит вам новые детали нашей сметы.

Я протянул трубку онемевшему Серго. Тот на деревянных ногах подошел к столу и прижал ее к уху.

Секрет Ивана Петрова сгорел над облаками. Но Эпоха Красного Сына только начиналась.