Через месяц в нашей лаборатории установился порядок, близкий к абсолютному.

Физического пространства шести людям хватало с избытком, но сама плотность ментальной работы сгустила атмосферу до предела.

На стенах висели не лозунги, а безупречные монтажные карты. На плотных листах миллиметровки, зафиксированных стальными зажимами, тушью были выведены дорожки, координаты переходов и зоны позиционирования элементов.

Главным итогом месяца был не первый стабильный формирователь импульсов. Главным итогом стало то, что Опытная группа №3 превратилась в идеально отлаженный часовой механизм. Я выдал им архитектуру процесса, и люди приняли ее как единственно верную матрицу.

— Температура в прогревочном кожухе ровно сорок восемь градусов, — Рейзман занесла цифру в технологический журнал. — Влажность в пределах нормы. Контур стабилен.

— Выходные параметры на контрольных точках без отклонений, — Пичужкин отложил щуп осциллографа. В его голосе больше не было скепсиса. За тридцать дней он привык к тому, что цифры, рассчитанные мной на обычной бумажке, совпадали с показаниями приборов до четвертого знака после запятой.

На стенде стояли два модуля, готовые к финальной проверке.

Первый — эталонный образец навесного монтажа, который Анисимов собирал вручную с дотошностью старого лекальщика. Жгуты проводки были уложены параллельными линиями, увязаны тугой нитью и покрыты шеллаком. Каждая пайка — идеальная полусфера припоя. Это был предел возможностей человеческих рук и старой радиотехнической школы.

Второй модуль — наш. Пластина фольгированного гетинакса, по которой змеились плоские медные дорожки под слоем защитного зеленого компаунда. Никакой тяжелой монументальности и лишней проводки. Чистая, сухая геометрия печатного монтажа.

Я создавал его не для того, чтобы скрыть дефекты, а чтобы навсегда исключить человеческий фактор из боевого контура.

— Начинаем, — сказал я.

Лозовой плавно повернул ручку автотрансформатора. Стрелка вольтметра на испытательном щите мгновенно прыгнула к отметке.

— Сто двадцать семь вольт.

Номинал.

Черкасов, стоявший у сейфа первого отдела, четко щелкнул кнопкой секундомера.

У двери, не вмешиваясь в процесс, стоял Серго Берия. Рядом с ним, заложив руки за спину, хмурился Павел Николаевич Куксенко — второй главный конструктор. Куксенко руководил всей разработкой системы ПВО Москвы, и его авторитет в этих стенах был непререкаем.

Эти двое пришли за результатом, который я пообещал выдать к началу мая.

— Навесной образец: прогрев ламп в норме, амплитуда стабильна, — Пичужкин фиксировал параметры. — Пошел уход частоты на три десятых процента из-за теплового расширения жгута.

— Печатный? — Куксенко подался вперед, его близорукие глаза за стеклами очков впились в экран второго осциллографа.

— Печатный модуль: отклонений ноль. Ноль, Павел Николаевич. Плата держит фронт импульса идеально. Геометрия дорожек компенсирует тепловой дрейф.

Анисимов, стоявший у стенда как часовой, напрягся.

— Включайте вибростенд, Лозовой, — скомандовал Серго.

Стальная станина стенда натужно завыла. Мотор быстро набирал обороты, превращая гул в высокий, сверлящий уши зуд. Рама мелко задрожала. На инструментальной полке зазвенели кассетницы с резисторами. Кравцова спокойно наблюдала за индикаторами — она знала, что каждый миллиметр ее кальки просчитан мной с учетом волновых сопротивлений.

— Частота тридцать герц, — доложил Лозовой.

Навесной образец Анисимова держался ровно две минуты. Затем на экране пошла грязная, рваная рябь помех. От вибрации длинный провод обратной связи вошел в резонанс, меняя емкость контура относительно шасси. Человеческая рука не могла затянуть жгут так, чтобы исключить этот микроскопический люфт.

— Есть срыв тринадцатого канала на навесном, — выдохнул Пичужкин. — Паразитная генерация.

— Поднимайте до пятидесяти герц, — жестко приказал Куксенко.

— Есть пятьдесят герц!

Зуд стенда стал невыносимым. Обычные приборы в таких режимах превращались в кучу неисправного хлама.

Но наш печатный модуль работал. На зеленом экране ЭЛТ-трубки прямоугольный импульс стоял как высеченный из гранита. Ни единой наводки. Ни малейшего дрожания полки. Идеальная синхронизация. Расстояние между медными проводниками, зафиксированное намертво слоем гетинакса, игнорировало любую тряску.

— Частота восемьдесят герц! — Лозовой перекрывал голосом рев мотора. — Сто герц!

— Довольно. Выключить стенд, — оборвал его Куксенко.

Резкая тишина полуподвала давила на уши сильнее гула. Главный конструктор подошел к стенду, снял очки, протер их краем халата и внимательно посмотрел на коричневую пластину с зелеными дорожками.

— Иван Петрович, — Куксенко повернулся ко мне, и его голос звучал абсолютно официально. — Месяц назад я считал вашу идею опасным прожектерством, способным сорвать сроки по радиолокатору. Как же я ошибался… Этот модуль выдает параметры, которые мы не могли получить на лучших образцах сборки!

Месяц назад он даже не хотел лезть в проект Берии, но спустя пару недель всё изменилось. Серго пригласил его и началось…

— Он готов к интеграции в боевой контур, Павел Николаевич, — спокойно ответил я. — Чертежи Валентины Сергеевны проверены, ведомость лаков Анны Марковны утверждена. Мы можем передавать документацию на завод в Кунцево завтра утром.

Куксенко посмотрел на Серго Берию:

— Серго Лаврентьевич, нужно немедленно пересчитывать габариты прицепов Б-200. Если мы заменим блоки формирования частоты на эти платы, мы сэкономим треть полезного объема и уберем половину монтажных стоек. Система станет в два раза надежнее до того, как первый серийный локатор встанет на дежурство.

— Документы будут на столе у отца через три часа, — Серго аккуратно закрыл свой блокнот. — Процесс пошел, Павел Николаевич. А вы Петров, вы… Кхм… Зайди ко мне.

Серго закрыл блокнот не сразу. Секунду смотрел на плату, будто примерял к ней не винты и дорожки, а будущие подписи под приказами. Но в итоге он признал «поражение».

*

В малом кабинете Серго за приемной было как обычно накурено. Окно закрыто плотной шторой из зеленого сукна, на столе — только аппарат ВЧ-связи и чистая папка.

Я положил перед ним три листа плотной бумаги, исписанные четким, машинным шрифтом.

— Вот записка, пусть Лаврентий Павлович ознакомится, — сказал я, садясь напротив. — «О принципах сквозной фиксации технических отказов в крупных оборонных программах».

Серго взял листы, быстро пробежал глазами по строчкам. Его брови медленно поползли вверх. В тексте не было сложных технических формул. Там лежала система сквозного контроля, которую я вытащил из опыта управления промышленностью конца двадцатого века. Её понял бы даже простак.

Я предлагал убрать из практики закрытых КБ понятие «случайный брак» и заменить его понятием «информационный отказ». Каждая авария на испытаниях ракеты или локатора должна была регистрироваться в единой межведомственной матрице, доступной всем группам разработчиков. Никакого сокрытия ошибок ради сохранения кресел и премий. Ошибка становилась ресурсом для модернизации всей системы.

— Жестко, — Серго отложил записку. — В министерствах это назовут подрывом авторитета главных конструкторов. Ты фактически заставляешь их выкладывать все свои провалы на общий стол.

— Если они будут прятать провалы под сукно, их ракеты будут падать на подлете к целям, Серго Лаврентьевич, — ровно ответил я.

Учитывая действия Берии по отношению к партии, такое можно было продвинуть уже сейчас.

Серго внимательно посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло понимание. Он, как один из руководителей КБ-1, прекрасно знал, сколько времени тратится на межведомственные склоки и сокрытие брака.

— Отец оценит, — тихо сказал он, убирая записку в сейф. — Ему сейчас такая дубина против министерских саботажников очень кстати.

Разумеется. На то и расчёт. Хотя, это станет ещё одним поводом к его свержению. Хрущев наверняка это использует. Ну, или тот, кто за ним стоит.

Серго помолчал, барабаня пальцами по столу, а затем добавил:

— Ладно... Стоит признать. Ты и вправду сдержал слово. Опытную серию на двенадцать экземпляров я утвердил. Завтра получишь монтажниц с завода.

Я вышел в коридор. Мой план двигался без сбоев. Печатная плата открыла мне дверь в боевой контур ПВО Москвы, а бюрократическая записка давала Берии рычаг для перестройки всей оборонной промышленности под мои будущие технологические стандарты.

Впрочем, его положение с каждым днём становилось всё более шатким. Я наблюдал за «подводными течениями» со стороны, и одно из них в последнее время захватило всё моё внимание.

*

После инцидента на секретном объекте, когда выведенный из строя подопытный чуть не вышел из-под контроля, проект Муромцева не закрыли — в Политбюро не любили признавать растрату миллионов рублей на секретные исследования. Проект просто зажали в тиски жесточайшего контроля. Главный зеленый осколок перевели в экранированный свинцовый бункер под охрану Особого отдела, а самому профессору запретили любые прямые облучения живых тканей без санкции ведомственной комиссии из Москвы.

Однако, его не уволили, и даже наказание в рамках системы оказалось крайне ничтожным.

Вот только для амбициозного Муромцева, который чувствовал, что Берия вот-вот спишет его со счетов в пользу молодого выскочки Петрова — это был конец. Страх за собственную шкуру толкнул его на отчаянные меры.

Сейчас, в глухом подвале вспомогательного контура лаборатории, куда его еще пускали по старому допуску, Муромцев стоял над столом. В штативе тускло поблескивали три герметичные ампулы.

Там находились смывы криптонитовой пыли, смешанные с мутагеном. Муромцев решил пойти другим путём, куда более опасным.

— Профессор... вы уверены, что это сработает? Мы ведь действуем без приказа министерства, — младший научный сотрудник Шабалин дрожал всем телом, его халат был заляпан кислотой. Он был слишком молод и труслив, но деваться ему было некуда — он был повязан с Муромцевым общими отчетами.

— Заткнись, мальчишка, — Муромцев натянул толстые резиновые перчатки. — Нам не нужен приказ. Нам нужен результат, который заставит их вернуть нам финансирование! Без результата нас ждёт участь подопытных крыс, как ты не понимаешь?!

Он перевел взгляд на толстое стекло герметичной барокамеры.

Там, на стальном столе, намертво притянутый тремя широкими брезентовыми ремнями с тяжелыми стальными пряжками, лежал Объект №12. По документам — умерший от остановки сердца бывший штрафник, не имевший родственников. По факту — живое биологическое тело с полностью уничтоженной предыдущими опытами корой головного мозга, поддерживаемое в состоянии вегетативного анабиоза. Для Муромцева это был просто остывающий материал, к которому у него всё ещё был доступ.

— Цельного минерала у нас нет, но что с того? — Муромцев взял первую ампулу длинным пинцетом. — Мы просто используем кумулятивную, остаточную активность смывов. Я добавил туда изотопный катализатор тяжелой воды. Он раскачает спящую структуру клеток.

Шабалин нервно сглотнул. Видя нечеловеческие глаза профессора с лопнувшими капиллярами, он не смел ничего сказать.

Профессор аккуратно вскрыл стекло и вылил содержимое ампулы в распределительный бак системы жизнеобеспечения. На секунду мутная жидкость в колбе дала неестественный, яркий изумрудный отсвет, прорезавший полумрак подвала.

— Да… Вот так, — Муромцев ухмыльнулся, довольный тем, что всё идёт строго в рамках его ожиданий.

Шабалин инстинктивно отпрянул к стене.

— Возьми себя в руки, мальчик — приказал Муромцев, его глаза горели фанатичным, диким огнем. — Мы стоим на пороге создания управляемого сверхчеловека! Вводи раствор в кровеносную систему! Живее!

— Но… Что если…

— Хочешь занять место этого куска мяса?!

— Н-нет…

Насос глухо, мерно застучал, вгоняя зеленоватую жидкость напрямую в вены Объекта №12. Первые тридцать секунд в барокамере царила тишина.

А затем Объект №12 внезапно, страшно выгнулся дугой. Его мышцы напряглись с такой неестественной силой, что первый брезентовый ремень на груди лопнул со звуком пистолетного выстрела. Волокна ткани разлетелись в пыль!

Муромцев совсем не испугался. Наоборот, он расплылся в довольной ухмылке.

— Я был прав!

Однако…

— Обрыв фиксатора! — заорал Шабалин, бросаясь к аварийному рубильнику. — Я включаю подачу газа, он сейчас сорвется!

— Не сметь! — Муромцев мертвой хваткой вцепился в его руку, силой оттаскивая от щита. — Смотри на приборы, идиот! Смотри на динамику! Оно оживает!

— Т-температура тридцать девять... сорок один... сорок два градуса! — кричал Шабалин, глядя на зашкаливающие индикаторы. — Пульс двести сорок! Давление выше предела! Капилляры лопаются! Он не оживает, он… он…

Но кожа объекта не краснела. Она... стремительно бледнела.

— Что с ним происходит?!

Шабалин был в ужасе. А Муромцев словно находился в экстазе.

— Оживает!

Цвет уходил из тканей грязными, неровными пятнами, словно кто-то вымывал человека изнутри чистой известью или хлором. Мышцы под этой мертвенно-белой, полупрозрачной кожей вздувались чудовищными, асимметричными буграми, полностью ломая нормальную анатомию. Старые шрамы штрафника с сухим треском расходились, обнажая волокна, и тут же мгновенно затягивались толстой, грубой белесой тканью.

— Регенерирует!

Второй и третий ремни выдержали еще пять секунд. Затем стальные пряжки просто деформировались, согнувшись под давлением растущих костей как мягкий пластилин.

Объект №12 медленно, тяжело сел на стальном столе. Его движения были тягучими, лишенными человеческой легкости. Он поворачивал голову как тяжелый, заржавевший механизм.

Шабалин уже бился спиной в закрытую дверь подвала, его лицо было серым от ужаса:

— Профессор... пустите меня... надо вызывать Особый отдел... Это монстр...

— Молчать! Фиксируйте изменения! — Муромцев не отрывал взгляда от стекла. Его полностью захватил безумный восторг. Он уже видел, как его проект шокирует весь Советский Союз!

Существо в камере повернуло лицо к свету. Черты покойного ефрейтора исчезли. Черепная структура деформировалась: скулы стали неестественно широкими, лоб — массивным и скошенным, а тяжелая нижняя челюсть выдвинулась вперед, превращая рот в гранитную щель. Лицо поплыло и сложилось заново — криво, грубо, словно неизвестный скульптор пытался наспех вылепить человека по искаженной, ломаной чужой тени.

Существо наконец открыло глаза. Они были абсолютно белесыми, мутными, лишенными зрачков, но на самом дне глазных яблок мерцала зловещая, фосфоресцирующая зеленоватая искра.

Внутри барокамеры не было человеческого взгляда. Там была пустота новорожденного хищника.

Шабалин у двери замер, боясь сделать вдох, его рука судорожно сжимала ручку засова.

— Профессор... оно... оно смотрит на нас? — выдохнул он.

— Нет, — Муромцев завороженно сделал полшага вперед. — Оно не смотрит. Оно думает! У меня получилось… Оно полностью функционирует!

Существо медленно подняло свою огромную, лишенную пигмента белую руку с толстыми, словно высеченными из известняка пальцами. Посмотрело на ладонь. Сжало ее. Массивный металлический край операционного стола, сделанный из качественной советской конструкционной стали, смялся под этими пальцами с сухим, крошащимся хрустом, словно это был подмокший упаковочный картон.

Уродливая челюсть мутанта приоткрылась, обнажая деформированные квадратные кости вместо зубов. Из его гортани, перестроенной в сверхплотную мышечную массу, не вылетело ни единого человеческого слова.

Вместо речи существо издало звук.

— Грр…!

Это был низкочастотный, утробный, вибрирующий гул, похожий на рев тектонического разлома или скрежет сминаемого железнодорожного эшелона. Звуковая волна колоссальной плотности ударила в толстое смотровое стекло. По барокамере пошли радиальные микротрещины.

— Ааааа!

Шабалин закричал, закрывая уши ладонями — из-под его пальцев брызнула кровь, барабанные перепонки не выдержали резонанса!

— Кха! — Муромцев упал на колени, хватаясь за голову, его очки со звоном лопнули, осыпав халат мелкими осколками. Этот звук не был речью — это был физический выброс нестабильной энергии, которую дефектные легкие монстра вытолкнули наружу.

И в следующую долю секунды от этого запредельного ультразвукового давления стеклянные колбы приборов лопнули одновременно, фиолетовая дуга короткого замыкания швырнула пламя из распределительного щита, магистральные кабели на потолке лопнули, и во всем полуподвальном лабораторном корпусе «Тунгусского сектора» наглухо погас свет!

В наступившей темноте был слышен только тяжелый, размеренный хруст разрываемого железа. Монстр раздирал свою клетку с яростью голодного зверя!