Серго Берия отлично уловил перемену в настроении коллектива. Он покачал головой, тихо заметив:

— Смелые обещания, Петров. Но вы ведь понимаете, что за такие признания неудач можно легко сменить климат?

— Если я не дам им права на ошибку, товарищ Берия, они начнут скрывать от меня мелкий брак в процессе работы, — ответил я. — И в итоге этот скрытый брак саботирует нам финальный стенд. Мне нужен контроль над процессом, а не красивые иллюзии.

— Хм. — Серго не стал спорить. С логикой было спорить глупо.

Первые пробные тест-полосы мы начали делать в тот же день. Я умышленно не стал откладывать работу на завтра. Мне нужно было немедленно заземлить людей, перевести их из режима обсуждения грандиозных планов в режим малого, рутинного физического действия, которое навсегда выбьет из их голов ощущение, что мы занимаемся фантастикой.

Кусок фольгированного желтого гетинакса был жестко зажат в тисках на верстаке. Рейзман, натянув резиновые перчатки, приготовила первую порцию защитного бакелитового состава. Анисимов придирчиво осмотрел неровный край заготовки, брезгливо поморщился, потребовал у Черкасова со склада другую ножовку по металлу, а затем сам взял инструмент и начал спокойно показывать Лозовому, как правильно вести рез по маркеру без лишнего нажима, чтобы хрупкий диэлектрик не пошел сколами по краям.

Пичужкин тем временем на отдельном листе бумаги мелким почерком набрасывал окончательную принципиальную схему будущего формирователя, попутно составляя список деталей. Кравцова стояла у него за плечом, и внимательно следила за каждым движением карандаша и тут же переводила наши хаотичные реплики в строгие линии чертежа.

— Вот здесь, оставь больше места под металлический крепеж платы к шасси, — подал голос Анисимов, заглядывая в её набросок. — Иначе слесарь потом просверлит дыру прямо по твоей медной дорожке.

— Поняла. — Кравцова стерла резинкой узел и передвинула контактную площадку на полсантиметра в сторону.

— Вот так?

— Ну… Сойдёт.

— Не сойдёт. Вот в этом узле расстояние между дорожками сделай шире, — добавила Рейзман, указывая кончиком ручки на высоковольтную часть контура. — Если при травлении лак хотя бы немного подмоет кислотой, в этом месте высокое напряжение просто пробьет воздушный зазор. Начнется тление.

— Насколько шире сделать зазор, Анна Борисовна? — Кравцова посмотрела на химика.

— Для нашего первого опыта — увеличивай зазор вдвое. Лучше перестраховаться.

Кравцова перевела взгляд на меня, безмолвно спрашивая утверждения.

— Она права, — кивнул я. — Уменьшим тогда, когда четко поймем, на каком именно миллиметре ломается большое.

Она быстро внесла правку в координатную сетку. Пичужкин склонился над столом:

— Плата получится крупной. И изделие выйдет слишком громоздким. Так и задумано?

— Да. Пусть первый образец будет размером с хорошую обувную коробку, Пичужкин. Нам сейчас важен не размер. Нам важна повторяемость физических процессов.

Черкасов, со своей стороны, подошел к верстаку и аккуратно вывел тушью инвентарный номер на обратной стороне первой заготовки: «ОГ-3/М-1». Опытная группа номер три. Материал. Первая экспериментальная пластина. Смешная, невзрачная, почти ничтожная вещь, если смотреть на неё со стороны. Но именно с таких скучных, стандартизированных буквенно-цифровых обозначений и начиналась производственная система способная пережить десятилетия.

Рейзман приступила к нанесению защитного рисунка лака на тонкий слой меди. Она работала тонкой кистью, невероятно аккуратно. В её движениях присутствовала идеальная, выверенная лабораторная точность профессионала.

— Слишком тонкий слой лака кладешь, Анна, — покачал головой Анисимов, пристально наблюдая за её рукой. — Кислота точно прожжет насквозь.

— Для лабораторной проверки адгезии этого слоя более чем достаточно.

— Для красивой лабораторной проверки в стерильном шкафу — да, согласен, — жестко парировал старый мастер. — А для реальных рабочих рук в цеху, где лак будут наносить через трафарет уставшие бабы после двенадцати часов смены — нет. Там слой будет гулять. Технология должна выдерживать дурака и усталость. Иначе это не технология, а игрушка для доцентов.

Рейзман замерла на секунду. В её аналитическом уме произошел быстрый расчёт его правоты. Она не стала спорить. Вместо этого она отложила первую заготовку и потянулась за второй, «ОГ-3/М-2».

— Допустим. Вы правы. На этой первой пластине мы сделаем рисунок идеально, по высшему разряду точности. А на второй — нанесем лак с намеренным допуском на грубую, уставшую руку. И сравним результаты после ванны.

Анисимов довольно кивнул:

— Вот это по-нашему. Я уж подумал, вы из этих…

— Из этих? На что это вы намекаете?

— Кхм… Да так, ничего особенного…

— Неужели?

Я стоял в стороне и молча слушал их спор, чувствуя холодное удовлетворение. Я не вмешивался. Именно ради этого глубинного столкновения полярных опытов я и собирал этих людей в одну команду. Один рафинированный специалист в стерильной лаборатории мог создать великолепный, гениальный образец прибора, который благополучно умирал при первом же столкновении с суровой реальностью советского производства. Один старый, консервативный мастер цеха мог на корню зарубить любую прорывную идею просто потому, что она была не похожа на привычное ему железо тридцатых годов. Но вместе, вынужденные работать в одной каморке, они начинали нащупывать ту самую идеальную грань между «работает в руках одинокого гения» и «можно безбоязненно отдавать в массовую серию».

Пусть пока это происходило всего лишь на уровне двух маленьких пластин гетинакса в подвале КБ-1.

Процесс химического травления пришлось устроить во временной ванне из кислотоупорной керамики, которую Рейзман установила под вытяжным шкафом. Лаборатория тут же наполнилась тяжелым, резким запахом химикатов.

Рейзман настояла на том, чтобы Лозовой вел открытый журнал замеров времени, температуры раствора и концентрации реагентов. Черкасов заносил цифры в свой коленкоровый гроссбух. Анисимов продолжал ворчать из-за слишком тонкого слоя меди на гетинаксе. Пичужкин до спорил с Лозовым о ширине дорожек на схеме. Сам Лозовой в основном молчал, но его глаза буквально впитывали каждое движение рук Рейзман, когда она щипцами опускала пластины в шипящий раствор. Кравцова методично переносила все эти споры, замеры и поправки в итоговую монтажную карту.

Я стоял у верстака и слушал. Не только их голоса. Я слушал их сердца. Мой суперслух пассивно сканировал пространство лаборатории.

У Пичужкина пульс наконец выровнялся, стал спокойным и глубоким. Он полностью включился в сложную инженерную задачу и напрочь забыл о своей извечной номенкулатурной паранойе — о том, кто здесь начальник, кто кого подсиживает и что скажет Первый отдел. Префронтальная кора взяла верх над лимбической системой, пусть и временно.

У Лозового сердце колотилось куда чаще нормы — около девяноста ударов в минуту. Молодой парень всё еще панически боялся сделать лишнее движение в присутствии Серго Берии, но его чистый профессиональный интерес уже уверенно побеждал этот страх перед властью.

У Рейзман ритм оставался идеально ровным, как у швейцарских часов — шестьдесят пять ударов. Холодная, аналитическая голова. Эта женщина будет спорить со мной или с самим Лаврентием Павловичем до последнего вздоха, если будет абсолютно уверена в своих химических формулах. Надежный элемент конструкции. Хоть и слишком гордый.

У Анисимова сердце работало тяжело, глухо, с характерными возрастными шумами. Давали о себе знать годы, проведенные в неотапливаемых цехах эвакуированных заводов, война, бесконечный недосып и тонны выкуренного «Беломора». Я сделал себе мысленную пометку: когда группа закрепится, нужно будет использовать свои возможности и заставить его пройти нормальное медицинское обследование у хороших кремлевских профессоров, но — позже. Не сейчас. Сейчас он был нужен на передовой.

Кравцова была самой тихой в комнате. Её пульс был едва различим за общим шумом, она казалась почти невесомой тенью у кульмана. Зато её карандаш двигался по бумаге без остановки, с четкостью швейной машинки, фиксируя историю рождения новой технологии.

Она избегала мира, уходя в задачу с головой.

Черкасов держался особняком, у самой двери, но — что самое ценное — он не путался под ногами и не мешал процессу своими инструкциями. Это было гораздо важнее, чем могло показаться со стороны. Умный режимник напоминает о своем существовании только тогда, когда в лаборатории действительно начинает пахнуть бардаком. Черкасов, к моему удовлетворению, медленно, но, верно, дрейфовал во вторую категорию. Мой взгляд на рабочий процесс перетягивал его на нашу сторону. Он отличался от многих других чекистов, которые видели врагов повсюду.

Тем временем едкий химический раствор медленно съедал незащищенную лаком медь на пластинах. Наконец Рейзман достала заготовки пинцетом и промыла их в дистиллированной воде.

На первой пластине, «ОГ-3/М-1», там, где лак наносился с безупречной точностью, дорожки получились идеальными — чистыми, с ровными, четкими краями. Настоящий прорыв, прорвавшийся в 1953 год! На второй пластине, где имитировалась «грубая рука» усталого рабочего, результат вышел предсказуемо хуже. Один край дорожки заметно поплыл из-за подтрава, в двух местах лак отслоился, и кислота оставила грязные каверны на меди.

Анисимов внимательно осмотрел обе пластины под лупой «Carl Zeiss», а затем удовлетворённо хмыкнул:

— Вот это, Ваня, житейская дрянь во всей красе…. Вот с этим браком нам в цеху и придется воевать.

Рейзман, к её чести, как ученого, не стала вставать в позу обиженной женщины и спорить с очевидным. Она оперативно взглянула на каверны:

— Причина дефекта на второй пластине — недостаточная предварительная подготовка поверхности фольги и слишком неравномерная толщина защитного слоя лака. Наплывы дали микропоры.

— Значит, нам нужна предельно простая операция подготовки меди, которую сможет повторить любой техник на заводе, — резюмировал я, забирая образцы. — Инструкция должна быть прописана не «по ощущению мастера», а по пунктам. Хронометраж. Температура. Порядок действий.

Кравцова уже быстро писала в монтажной карте под мою диктовку:

«Пункт 3. Обезжиривание медной фольги бензолом. Сушка в течение четырех минут при температуре двадцать градусов. Визуальная проверка однородности поверхности под лупой. Нанесение защитного состава лака БФ-2 толщиной...»

— И обязательно введите отдельную графу в монтажной ведомости: фамилия исполнителя, который готовил плату к ванне, — веско добавил Черкасов от двери.

Рейзман удивленно посмотрела на режимника:

— Черкасов… А это еще зачем? Чтобы вашему ведомству потом было проще найти виноватого?

— Нет, Рейзман, — спокойно ответил Черкасов. — Это нужно для того, чтобы статистика опыта сразу показала нам, чьи именно руки в группе дают самый стабильный и чистый результат без брака. Чтобы тиражировать их навык.

И не придерешься.

Наступила секундная пауза. Даже строгая Рейзман на этот раз промолчала и просто кивнула.

К вечеру на столе лежали четыре первые пробные пластины. Две безупречные, две — с контролируемым браком. Рядом на столе выстроились баночки с образцами лаков, лежали подробные записи Лозового по времени травления в кислоте, жесткие замечания Анисимова по качеству заточки сверл, первые наброски Кравцовой, принципиальная электросхема Пичужкина и листок со списком вопросов от Лозового. Молодой техник сначала стеснялся задавать их вслух при Серго, но в итоге всё-таки зафиксировал на бумаге.

Я взял его листок и быстро пробежал глазами неровные строчки. Почерк у него был скверный. Вопросы были простыми, приземленными, но именно на таких мелочах обычно и сыпались все великие теоретические проекты:

«Как жестко фиксировать текстолитовую плату при пайке радиодеталей, чтобы она не гуляла по столу?»

«Можно ли заранее, до сборки, лудить оловом контактные площадки плат для ускорения процесса?»

«Что делать технику на конвейере, если медная дорожка все-таки частично отойдет от основы из-за перегрева паяльником? Есть ли способ ремонта?»

«Чем эффективно зачищать рваный край гетинакса после сверления отверстий под лампы?»

«Можно ли изготовить металлический контурный шаблон-кондуктор, чтобы не размечать геометрию каждой новой платы вручную по линейке?»

— Хм?

Вот этот последний вопрос про кондуктор был особенно хорош. В нем уже прослеживалось масштабное, серийное мышление.

— Лозовой, — окликнул я парня.

Он моментально подтянулся:

— Да, Иван Петрович?

— Металлический шаблон-кондуктор для сверления — это твоя персональная задача на завтрашнее утро. Делать будете вместе с Анисимовым в механической мастерской. Шаблон должен быть простым, обеспечивающим стопроцентно повторяемую разметку отверстий под ламповые панельки для наших тест-пластин.

Лозовой удивленно моргнул, его лицо залил румянец гордости:

— Моя задача? Сам буду проектировать?

— Твоя, Лозовой. Ты задал правильный вопрос, тебе на него и отвечать. Действуй. Позже Пичужкин и я проверим результат на стенде.

— Так точно!

Для молодого Лозового это был крошечный, но ментально переломный момент. Для всей нашей Опытной группы тоже. Парень в одну секунду перестал чувствовать себя просто «мальчиком на побегушках». Его личная мысль трансформировался в реальное задание под его ответственность. Такие вещи меняют психологию людей гораздо быстрее и надежнее, чем любые сухие министерские приказы.

Серго снова бесшумно появился в лаборатории ближе к самому концу рабочего дня. Он вошел без предупреждения. Молча осмотрел верстаки, готовые тест-пластины, шнурованные журналы учета, топологическую карту Кравцовой. Затем протянул руку, взял со стола одну из испорченных, покрытых кавернами пластин и поднял её к свету.

— И вот это, Петров, вы называете вашим первым результатом? — в его голосе прозвучала опасная ирония.

— Верно. Это наш первый фундаментальный результат.

Серго удивленно приподнял бровь, глядя на меня в упор:

— Бракованная, грязная пластина с отслоившейся медью — это ваш результат? Вы надо мной издеваетесь?

— Ни в коем случае, — ответил я спокойно, игнорируя его «тяжелый» взгляд. — Удачный образец показывает нам лишь то, что печатный монтаж в принципе возможен в идеальных условиях. А вот эта испорченная пластина четко показывает нам границы метода. Она демонстрирует, где именно система сорвется в брак при обычной работе на заводе. Нам необходимы оба этих параметра, чтобы построить надежный конвейер. Мы обязаны знать врага в лицо.

Серго несколько секунд внимательно вглядывался в каверны на меди, обдумывая мои слова, а затем аккуратно положил пластину обратно на верстак.

— Что конкретно вы сможете показать мне и комиссии через неделю? — спросил он деловито.

— Сравнительный калибровочный набор, — ответил я без колебаний. — Десять готовых тест-пластин с разной геометрической шириной дорожек, разными составами защитного бакелитового лака и тремя видами пайки под нагрузкой. Плюс черновую монтажную карту Кравцовой. Если статистика этих параметров окажется устойчивой, мы немедленно приступим к сборке первого опытного модуля формирователя импульсов.

— А еще через три недели? К концу месяца?

— Рабочий, действующий демонстрационный модуль формирователя на печатной плате и его полное лобовое сравнение со старым навесным вариантом на вибростенде. Наша цель — математически доказать руководству абсолютное превосходство самого печатного метода.

Серго перевел свой тяжелый взгляд на притихшего Пичужкина:

— Товарищ Пичужкин, как ведущий конструктор — подтверждаете? Сроки Петрова реальны?

Пичужкин ответил твердо:

— Если снабжение по ведомости не сорвется, и, если мою группу не будут еженедельно дергать по пустякам на решение чужих производственных задач — сроки абсолютно реальны.

Серго Берия оценил эту честность. Он резко повернулся к Черкасову:

— Зафиксируйте в протоколе и передайте по линии Первого отдела: Опытную группу №3 категорически запрещено отвлекать на любые сторонние задачи КБ-1 без моего личного, письменного распоряжения. Любые попытки привлечь людей Петрова к текучке расценивать как саботаж со всеми вытекающими. Куксенко и Расплетина это касается в первую очередь.

— Есть зафиксировать, товарищ Берия, — отчеканил Черкасов.

Серго еще раз бросил взгляд на верстак с заготовками плат.

— Он сегодня обязательно спросит меня, что конкретно группа Петрова сделала в свой самый первый рабочий день. Как по-вашему… Что мне ему ответить?

— Ничего особенного, — я сделал шаг вперед. — Скажите, что мы приступили к уничтожению человеческого фактора.

Серго Берия замер у самой двери. Он медленно кивнул головой, и в его глазах промелькнуло искреннее уважение:

— Очень… Тонкая формулировка. Похоже, вы хорошо его понимаете.

Дверь за ним захлопнулась с тяжелым стуком. В лаборатории еще несколько секунд стояла тишина.

Затем Анисимов медленно подошел к верстаку, бережно взял в руки бракованную пластину «ОГ-3/М-2» и негромко буркнул:

— Завтра с утра попробуем другой порядок предварительной зачистки меди. Я наждак помельче возьму в инструментальном.

Рейзман тут же отозвалась:

— А мы скорректируем процентный состав защитного бакелитового лака, товарищ Анисимов. Сделаем его чуть плотнее.

— Только смотри, Аня, не делай его слишком текучим. Нам нужен дубовый состав для рабочих рук.

— Снова ты за своё…

Пичужкин уже уверенно возвращался к чертежу принципиальной схемы. Лозовой неотрывно смотрел на чистый лист бумаги, набрасывая первые эскизы будущего координатного кондуктора-шаблона. Кравцова методично переписывала монтажную карту набело. Черкасов аккуратно закрывал свой журнал учета, перепроверяя инвентарные номера. Механизм Опытной группы №3 работал без сбоев.

Я стоял у широкого верстака, глядя на эту картину, и впервые за всё то долгое время, что я провел в этом чуждом мире, поймал себя на мысли, что чувствую глубокое, расчетливое удовлетворение.

У меня внутри появилось ясное, осязаемое физическое ощущение: тяжелый механизм новой советской индустрии наконец-то сдвинулся с мертвой точки и начал свое движение в правильную, нужную мне сторону. Пускай он пока был маленьким, скрипучим, и до предела завязанным на жесткие министерские допуски, шнурованные журналы учета Первого отдела и хроническую нехватку элементарных материалов.

Но этот маховик двигался. И разгонял его движение именно я.