После похорон на Красной площади меня ожидаемо не отпустили обратно.

Впрочем, обычной, спокойной жизни у меня не было уже давно.

К вечеру девятого марта Москва всё ещё глухо гудела трауром. Люди расходились от центра медленно, измученно, словно после перенесенной тяжёлой болезни. На проспектах оставались потерянные в давке шапки, растоптанные еловые ветки, грязный мартовский снег и обрывки чёрных лент. Над всем этим висело то особое, тяжёлое молчание, которое приходит не сразу после истеричного крика, а уже потом, когда кричать больше нет физических сил.

Я сидел на заднем сиденье служебной машины рядом с Серго и смотрел в заиндевевшее окно.

Он молчал почти всю дорогу. Не потому, что нам не о чем было говорить. Скорее наоборот. После встречи с его отцом, после той неподвижной фигуры рядом с Хрущёвым и слов Берии-старшего о «противовесах» — тем для разговора было слишком много. А когда тем слишком много, умные люди обычно выбирают тишину.

Во внутренний двор КБ-1 мы въехали уже в полной темноте.

Обычный, деловой шум секретного объекта в этот вечер звучал иначе. Коридоры жили своей жизнью, телефоны трезвонили, дежурные меряли шагами посты, но всё было на тон глуше. Даже наглухо закрытый режимный объект не мог полностью притвориться, будто огромная страна только что не похоронила человека, под чьим пристальным взглядом привыкла дышать.

Серго вышел первым, коротко бросил водителю пару рубленых фраз и, не оглядываясь, пошёл к административному корпусу. Я бесшумно последовал за ним.

Уже на втором этаже он остановился у тяжелой дубовой двери своего кабинета, помедлил и посмотрел на меня.

— У вас сегодня был хороший вид, Петров.

— Вид?

— Да. Вид на власть. Многие бы позавидовали этому.

Я усмехнулся:

— Я должен был сделать какой-то вывод?

— Только тот, который вы уже сделали.

Он распахнул дверь и вошёл.

На столе лежали свежие оперативные сводки, мятая карта московских оцеплений, несколько пухлых папок с красными закладками и тонкий блокнот Серго. Тот самый, в котором он последние бессонные сутки записывал то, что категорически не хотел произносить вслух.

Я посмотрел на блокнот.

Он заметил направление моего взгляда.

— Любопытно? — сухо, с металлом в голосе спросил Серго.

— У вас красивый почерк. И спасибо за комплимент, у меня и вправду неплохие бицепсы.

Он на секунду замер. Потом медленно, стягивая за пальцы, снял кожаные перчатки и положил их на край стола.

— Значит, вы всё-таки читали…

— Вы сами сказали: чудесами любят командовать только те, кто понимает, как они устроены.

— Я сказал не совсем так.

— Смысл был тот же.

Серго долго смотрел на меня. В его взгляде больше не было прежнего чекистского раздражения. Скорее — быстрая, холодная перестройка внутренней аналитической схемы. Он не злился на то, что я прочёл его секретные записи. Он злился на то, что только сейчас, на физическом уровне, окончательно понял: защищённой тишины рядом со мной ему не видать. И вопросов о том, как я это сделал, он не задавал, потому что прекрасно понимал — мне нет никакой выгоды отвечать.

— Хорошо, Петров, — сказал он наконец, бросая тяжелое пальто на стул. — Тогда не будем изображать, что мы живём по прежним правилам.

— Давно пора.

— Не радуйтесь. Новые вам понравятся ещё меньше.

Он тяжело опустился в кресло, щёлкнул портсигаром, но прикуривать не стал. Просто катал белую папиросу между пальцами.

— Лаврентий Павлович увидел в вас ресурс. Опасный, но ресурс. Для вас это гораздо лучше, чем если бы он увидел только угрозу.

— А вы?

— А я увидел проблему, которую пока невозможно решить привычными государственными средствами.

— Звучит не очень.

— Для вас — возможно. Для государства — не обязательно так.

Я молча расстегнул пуговицу на пиджаке, сел напротив и ровным движением положил на зеленое сукно стола тонкую серую тетрадь.

— А если так?

Серго перевёл взгляд на неё.

— Что это?

— Ответ на ваш вчерашний вопрос. Частичный. Но, полагаю, вы удивитесь.

— На что именно вы годитесь?

— В том числе.

Он не взял тетрадь сразу, и это было профессионально верно. Любой предмет, который я добровольно клал перед ним после всего произошедшего за эти дни, мог оказаться не подарком, а ловушкой. Пусть не физической, но интеллектуальной.

— Открывайте, — спокойно предложил я. — Там нет взрывателя. Клянусь честью.

— Честью? Очень смешно… — Серго криво усмехнулся. — С вами никогда нельзя быть ни в чём уверенным.

Но тетрадь он всё-таки взял.

Эта тетрадь была особенной. Тщательно отфильтрованной. Сухой. Без исторических пророчеств. Чистая технологическая карта направлений. И в отличие от прошлых моих записей, утекших наверх, эти идеи были не просто реализуемы, но реализуемы буквально в ближайшее время на их заводах. Не «что будет», а «куда конкретно следует давить прямо сейчас».

Твердотельная полупроводниковая база. Печатный монтаж. Магнитная ферритовая память. Малые вычислительные машины для расчёта зенитных траекторий и управления производством. Автоматизированные системы обработки радиолокационных данных. Новые методы неразрушающего контроля качества. Раннее развитие управляемых твердотопливных ракет. Инерциальная навигация. Радиорелейная связь. Сплавы с заданными свойствами. Технологическая дисциплина как отдельная, строгая отрасль, а не просто приложение к энтузиазму конкретного советского мастера на заводе.

Никакой инопланетной магии.

Никаких невозможных чудес.

Только двадцать лет будущего развития земной науки, математически сжатые до нескольких десятков страниц.

Первую страницу Серго прочёл быстро. Вторую — заметно медленнее, вчитываясь в формулы. На третьей — перестал дышать в прежнем ровном ритме.

Он не спешил. Не охал, не делал восторженных лиц. Радиоинженер в нём прорастал сквозь чекиста: он пытался поймать меня на своей территории.

— Ферритовые кольца на запись и считывание, — наконец произнёс он, не поднимая головы. — Здесь у вас идёт расчёт по плотности тока через шину выборки. На ваших цифрах неминуемо пробьёт изоляцию.

— На моих цифрах — нет, Серго Лаврентьевич. Если шину прошить не одиночным проводом, а свитой парой с противотоком на чтение. Тогда наводка вычитается, и порог можно снизить почти вдвое. Это написано ниже на странице, в сноске.

Серго нашёл сноску. Перечитал. Поднял на меня глаза.

— Я не сразу это заметил. — Голос у него стал заметно суше. — Хорошо. Дальше. Печатный монтаж. Вы пишете про двусторонний с переходными отверстиями. Чем вы будете металлизировать стенки отверстий? У нас в стране сейчас просто нет такой химии.

— Не химией, — спокойно ответил я. — Сначала продавливаете медный пистон, потом пропаиваете. Грубо, но серийно. До нормальной гальванической металлизации мы дойдём через два-три года, если поставить под это отдельную лабораторию. Сейчас это вопрос станка, а не великого химического открытия.

Он помолчал. Пальцы мелко постукивали по обложке тетради.

— И вы всё это держали в голове…

— Не всё. Часть выводил математически по ходу дела.

— Из чего?

— Из того, что у вас уже лежит мертвым грузом на полигонах и в чертёжных. Я не приношу ничего, чего нельзя было бы собрать на ваших станках в течение года. Просто связываю детали в нужном порядке.

Это было полуправдой. Связывал, действительно, в нужном порядке. Но сам порядок этот был известен мне из совсем другой реальности.

Серго перелистнул ещё один лист. Остановился на схеме, где я разложил переход от гигантских ламповых шкафов к специализированным, компактным машинам для военных задач. Не сказочный «искусственный разум». Простая, беспощадная логика железа: меньше габариты, ниже энергопотребление, втрое выше надёжность, серийность, стандарты, кадры.

Серго читал долго.

И впервые за всё время нашего знакомства я увидел на его сером от недосыпа лице не привычное подозрение, а абсолютно чистое потрясение. Не эмоцию политика. Восторг инженера. Он понял масштаб.

— Если хотя бы треть написанного здесь возможна в металле… — начал он и запнулся, подбирая слова.

— Тогда вы сэкономите оборонке годы, — спокойно добавил я.

— Не годы, — тихо, завороженно сказал Серго. — Десятилетия.

— При жёстком исполнении. Вероятно.

Он резко захлопнул тетрадь, словно отсекая наваждение.

— Петров. Вы понимаете, что только что сделали?

Я усмехнулся:

— Дал вам железобетонный повод не отправлять меня в подвал на Лубянку.

Серго качнул головой, смотря на меня с прищуром.

— Вы дали мне повод никогда больше не оставлять вас без присмотра ни на секунду.

— Какой неожиданный подарок.

Он встал, нервно прошёлся от окна к массивному шкафу и наконец закурил. Руки на этот раз не дрожали. Он был слишком сосредоточен для дрожи.

— Это не технические предложения рационализатора, — сказал он сквозь дым. — Это прямое вмешательство в неповоротливую структуру промышленности. В профильные министерства. В Госплан. В образование. В саму логику советского управления. За меньшее здесь ставили к стенке.

— Именно.

— И вы хотите, чтобы мы приняли это на веру и начали ломать государственную систему?

Тут он говорил абсолютно верно. Система не была гибкой, её придётся безжалостно ломать. Как раз из-за подобного страха чиновников мои прошлые записи сослужили лишь полдела. Но что он мог поделать, когда подобных революционных идей было слишком много? Особенно когда они исходили от «неопознанного объекта».

— Не вдавайтесь в крайности, Серго. Я хочу, чтобы вы начали это проверять. Быстро. Форсированно. По тем направлениям, где цена ошибки для вас мала, а тактический выигрыш очевиден уже завтра.

— Например?

— Стандартизация печатного монтажа для малых радиолокационных серий. Ферритовые кольца и магнитная память. Создание отдельной группы по малогабаритным вычислителям для ПВО Москвы. Подготовка математиков-программистов не как красивого украшения при инженерах-железячниках, а как отдельного, стратегического ресурса. И самое важное — технологическая производственная дисциплина. Без неё всё остальное превратится в красивую макулатуру.

Серго смотрел на меня уже совершенно иначе.

— Вы говорите так, будто уже видели конечный результат…

— Я говорю как человек, который не хочет ждать двадцать лет, пока до этого дойдут через чудовищные ошибки и потери времени.

— А если это всё же гениальная диверсионная ловушка?

Я снова снисходительно усмехнулся. Судя по его ровному пульсу, Серго и сам в это не верил. Какой смысл после всего так глупо подставляться?

— Если это и диверсия, то слишком уж полезная для вашего проекта и личной карьеры.

Он коротко, безрадостно усмехнулся.

— Опасная фраза, Петров…

— Зато честная.

Несколько долгих секунд в кабинете было слышно только тихое потрескивание горящей папиросы.

Потом Серго решительно подошёл к телефону правительственной ВЧ-связи.

— Прямо сейчас? — спросил я с притворным удивлением.

— Сейчас.

Он снял тяжелую трубку, назвал оператору номер и стал ждать. Я не вслушивался специально. В этом уже не было смысла. Серго прекрасно знал, что я услышу каждый вздох на той стороне провода.

Глухой голос Лаврентия Павловича пробился сквозь треск защиты через минуту. Смертельно усталый. Недовольный. Но мгновенно сфокусированный на деле.

— Слушаю.

— Отец, это Серго. По нашему вчерашнему вопросу с объектом появилась новая вводная.

На той стороне повисла тяжелая пауза.

— Насколько важная?

Серго бросил взгляд на мою тетрадь.

— Возможно, важнее самого вопроса.

Ещё одна пауза.

— Говори.

Серго не стал пересказывать всё как восторженный студент. Вместо этого он коротко, рублеными фразами назвал направления. Без эмоций, без лишних оценок, будто докладывал о найденной бреши в обороне страны.

Вычислители. Новая твердотельная база. Системы управления ПВО. Технологические стандарты. Радикальное ускорение разработки. Закрытая целевая программа.

На том конце очень долго молчали.

Потом Берия-старший спросил:

— Его работа?

— Даёт понять, что так.

— Он сейчас рядом?

— Да.

— Слышит?

Серго посмотрел на меня.

— Ещё бы он не слышал…

— Тогда пусть слышит и понимает правильно, — жёстко, как приговор, сказал Лаврентий Павлович. — Бумаги — это хорошо. Но бумаги сами не отвечают за свои слова, когда идут под трибунал. Мне нужно чётко понимать, на чьей он стороне в бою.

— Именно поэтому я и звоню.

— Нет, Серго. Поэтому ты сейчас берёшь его, сажаешь в машину и везёшь к Муромцеву.

Серго едва заметно нахмурился.

— Прямо сегодня?

— Сейчас. У него ещё с утра острый сбой по третьему протоколу. Муромцев запросил особый допуск, я отложил из-за церемонии. Теперь не до отлагательств.

— Это силовая проверка Петрова?

— Это работа. А оргвыводы я сделаю по тому, как именно он её выполнит.

Я почти улыбнулся. Силовая проверка под видом научной задачи? И никакой возможности отказаться — иначе ты не «полезный», а подозрительный. Берия играл мастерски.

— Понял, — коротко ответил Серго. — Выезжаем.

— И ещё, — голос Берии стал на полтона тише. — Аристарх там уже работает. Не мешайте ему. Но и не давайте мешать вам.

В трубке щёлкнуло.

Серго положил её на рычаг. В кабинете стало тихо.

— Ну? — спросил я, разрывая тишину.

— Вы всё прекрасно слышали, Петров.

— Хочу услышать вашу, не телефонную версию.

С отцом он говорил совсем иначе. Как солдат перед генералом. Со мной — немного свободнее, и часто выдавал больше, чем собирался.

Серго раздражённо затушил папиросу в тяжёлой пепельнице.

— Полагаю, всё равно скоро сами всё узнаете. Есть закрытый объект. Формально — медико-биологическая лаборатория особого назначения при министерстве. Неформально — режимная яма, куда свозят всё, что не должно и не может существовать в нормальных, публичных отчётах Академии наук.

— Вампиры? Мутанты?

— В том числе.

— Магия?

— Не люблю это шарлатанское слово.

— Зато оно короткое и ёмкое.

— Физику и химию тоже когда-то относили к магии, — Серго жестко вернулся к теме. — Там занимаются предельными воздействиями на человека. Форсированной наследственностью. Странными материалами. Остатками немецких евгенических программ. Нашими собственными находками из экспедиций. Большая часть их работы — мусор, антинаучное шарлатанство или опасные кровавые тупики. Но небольшая часть — нет.

— И я, как понимаю, нужен вам, чтобы что-то починить?

— Можно и так сказать.

— Что именно?

Серго на секунду запнулся.

— Один из подопытных объектов дал биологическую цепную реакцию, которую они не могут объяснить. Аппаратура врёт. Военные врачи боятся подходить. Этим обычно занимается Аристарх.

— И ваш отец решил, что я тоже подойду?

— Видимо, да.

Я кивнул. Аристарх работал на Берию, хотя я не был уверен, что он действительно ему безоговорочно подчинён. По крайней мере так выглядело со стороны. Возможно, Берия ему до конца не доверял и хотел использовать меня как ситуативный противовес. А может, наоборот — посмотреть, как мы с ним поведём себя, оказавшись рядом. Обоюдная сверка.

Признаюсь, мне уже изрядно надоело доказывать свою полезность. Тетрадь должна была закрыть этот вопрос навсегда. Но очевидно, что Лаврентий Берия не из тех людей, кто принимает доказательства на бумаге, пока не проверит их в экстремальном деле.

— И снова меня везут проверять на прочность…

— Вас везут посмотреть на проблему, — жёстко поправил Серго. — А уж какие выводы мы сделаем из того, как именно вы на неё посмотрите, зависит только от вас.

— Как откровенно.

— Привыкайте, Петров. После сегодняшнего дня ложь между нами будет слишком дорогой и глупой роскошью.

Он потянулся к моей тетради, чтобы убрать её в свою кожаную папку с гербом.

— Это останется у меня.

Я хмыкнул и накрыл тетрадь ладонью.

— Я так не думаю.

Серго замер, его рука зависла над бумагой.

— Что это значит?

— Это значит, что оригинал останется у меня. Вы получите скопированные выжимки отдельных страниц. Завтра. Сразу после того, как я пойму, насколько ваши подземные лаборатории опасны лично для меня.

— Вы ставите мне условия в моём кабинете?

— Я берегу долгосрочные технологические инвестиции нашего государства.

На его изможденном лице впервые за вечер появилось что-то почти похожее на искреннюю улыбку.

— Наглости вам не занимать.

— Это не наглость, Серго Лаврентьевич. Это грамотный контроль оперативных рисков.

— Плохое влияние у вас на меня, Петров. Начали говорить моими же словами.

— Значит, мы хорошо понимаем друг друга.

— Это меня и раздражает…

Серго всё-таки неохотно отпустил тетрадь, придвинув её ко мне. Но его взгляд ясно говорил: этот разговор далеко не закончен.

*

Через десять минут мы снова ехали по ночной Москве. На этот раз — не к праздничному центру.

Машина шла по пустым, перекрытым патрулями улицам, потом резко свернула на северо-восток, прошла густую промышленную зону, миновала три закрытых шлагбаума с автоматчиками и наконец вышла к старому комплексу зданий. На гражданской карте он наверняка значился чем-нибудь унылым: санитарно-эпидемиологическим институтом, складом химреактивов, учебной базой ДОСААФ или другой мёртвой вывеской.

На деле этот объект был живее многих армейских штабов.

Двойной колючий периметр. Сторожевые вышки. Ослепительные прожектора, режущие снежную тьму. Наружный караул не армейский — синие фуражки внутренних войск МГБ. Свирепых овчарок держали ближе к хозяйственному двору. На укатанном снегу — свежие тяжёлые следы крытых грузовиков. В одном из бетонных корпусов окна были наглухо заложены кирпичом, но рентгеновским зрением я видел, что за ними пульсировало мощное тепло. Глубоко под землёй гудела сверхмощная промышленная вентиляция.

И как только мы вышли из машины во внутренний двор, я понял, что что-то идёт катастрофически не так.

Сначала — просто физиологическое неудобство. Накрахмаленная рубашка под пиджаком стала на полтона жёстче, ткань неприятно цеплялась за кожу.

Затем — резкая, наливающаяся свинцом тяжесть в плечах, такая болезненная, какой я не чувствовал с самых первых дней пробуждения в этом теле. Мое сердце впервые за долгие месяцы напомнило о себе ровным, но физически ощутимым, тяжелым стуком в груди.

«Хм? Странно».

Я рефлекторно попробовал напрячь суперслух. Он сжался.

Сначала его радиус упал на квартал. Потом схлопнулся до размеров двора. А потом и вовсе сузился до пределов нескольких метров. Лай овчарок за бетонной оградой пропал из звукового спектра раньше, чем я успел его толком услышать.

Меня резко прошиб ледяной, липкий холодный пот.

«Какого дьявола…!»

Я сфокусировал рентгеновское зрение. Оно сработало, но с заметным, болезненным запаздыванием — будто я пытался смотреть сквозь грязное, мутное стекло. Тепло в заложенном кирпичом корпусе впереди ещё было видно, но границы его расплывались в зеленую кашу.

Серго что-то говорил встречающему нас офицеру. Я не сразу разобрал человеческие слова. Мне пришлось мысленно переспросить себя, вслушиваясь в их речь — впервые за всё время жизни в этом теле.

«Что, чёрт побери, здесь происходит?»

Я подавил резко возникшую, почти животную панику и посмотрел на свои руки. Внешне — совершенно обычные. Кожа, костяшки, белые манжеты пиджака. Никаких порезов, синяков, дрожи. Но мне не могло показаться!

Внутри меня зрело жуткое, неотвратимое ощущение, что меня медленно, шаг за шагом, опускают в чан с ледяной водой. Причем опускают не ниже какого-то определенного порога, а ровно до тех пор, пока я полностью не перестану отличаться от хрупких, уязвимых людей вокруг меня.

Это всерьёз начало меня пугать. Впервые в моей жизни.

«Это чувство… Неужели это…»

Криптонит?