«Криптонит?»

Само слово легло в голову слишком тяжело. Я едва не поморщился, но усилием воли удержал лицо ровным. Нельзя было и на долю секунды показать Серго, что это место на меня действует. Нельзя было дать ему увидеть не то, что слабость — сам факт физиологической реакции.

Потому что, если он поймёт, что у них под ногами зарыт ключ к моей шее, правила игры изменятся навсегда.

«Как мерзко».

Слабость не имела чёткого вектора. Я не чувствовал одного яркого источника. Она была разлита в воздухе, как невидимая примесь, просочившаяся сквозь бетон, металл и мартовский снег. Мир вокруг становился чуть тусклее, глуше и тяжелее.

Звуки вязли, словно в плотной вате. Морозный воздух внезапно показался слишком густым для лёгких. Движения стали на ничтожную долю менее точными. Обычный человек не заметил бы ровным счётом ничего. Но мой организм за последние годы привык к абсолютной, почти божественной надёжности на этой планете. И теперь эта надёжность дала первую трещину.

«Спокойно».

Эмоции здесь были ни к чему.

Если бы они точно знали, кто я такой, никакой чекистской многоходовки не понадобилось бы. Криптонит просто выложили бы передо мной на стол ещё во время допроса и молча смотрели, как я падаю на колени.

«Они не знают».

Для них это пока что странная геологическая находка. Опытный материал. Возможно, они даже научились его использовать. Но не против меня.

И я должен был сделать всё, чтобы так и осталось.

Машина миновала последний шлагбаум и остановилась у тяжёлой металлической двери в глухом торце длинного бетонного корпуса. Никаких опознавательных знаков. Только глазок, узкая прорезь для документов и стальная задвижка с внутренней стороны.

Серго внимательно посмотрел на меня. Без тени улыбки.

— Что-то не так, Петров?

— Всё в порядке. Думаю, с чего начать.

Он помедлил секунду.

— Начните с того, чтобы не делать глупостей.

— Разумный совет.

— Хм.

Я вышел на мороз. Снег под подошвами хрустнул чуть громче и тяжелее, чем должен был. Ещё одна мелочь, которых я не знал в этом теле почти три года.

«Может, удастся взять немного?»

Мысль была соблазнительной — и глупой. Я не знал ни дозы, ни формы, ни того, как эта дрянь поведёт себя при прямом контакте. Разумнее было держаться от неё как можно дальше.

Вопрос лишь в том, получится ли.

Серго пошёл первым, не оглядываясь. Самое важное сейчас было одно: он ничего не заметил. Ни моего внутреннего напряжения, ни резкой перемены в физиологии. Берия привёз меня сюда не для того, чтобы уничтожить. Скорее — на проверку и демонстрацию. Моих возможностей. Их возможностей. Может быть — того, как я поведу себя рядом с вещами, природу которых сам ещё не понимаю.

Но конкретно про криптонит они явно не знали.

И я не собирался облегчать им задачу.

У проходной нас уже ждали трое: двое плечистых офицеров внутренних войск и человек в мятом гражданском пальто, поверх которого был кое-как накинут медицинский халат. Высокий, болезненно худой, с непропорционально крупной головой и лицом уставшего врача, который давно перестал спорить с собственной совестью. Редкие волосы зачёсаны назад, на носу очки с толстыми линзами, длинные нервные пальцы покрыты желтоватыми пятнами от реактивов.

— Сергей Лаврентьевич, — сказал он скрипучим голосом, быстро подходя к машине. — Наконец-то вы здесь.

— Профессор Муромцев, — коротко кивнул Серго. — Что у вас стряслось?

Муромцев не ответил сразу. Сначала бросил на меня быстрый, цепкий взгляд из-за толстых стёкол очков.

— Это он?

— Да.

— Молод.

— Мы это уже отмечали.

— Молодые организмы иногда лучше переносят прямое воздействие среды, — пробормотал профессор как будто себе под нос.

— Он здесь не для воздействия, Муромцев, — холодно сказал Серго. — Он здесь для оценки сбоя.

Профессор криво усмехнулся.

— У нас всё обычно начинается с оценки, а заканчивается хирургическим вмешательством. Прошу.

Этот тип мне сразу не понравился. И не потому, что выглядел как типичный сумасшедший учёный. Наоборот. Настоящий специалист, который слишком долго работал там, где человек постепенно превращается в материал. Он был немногим лучше тех, против кого выступал советский народ несколько лет назад.

Мы прошли через два бронированных поста, винтовую лестницу, уходившую вниз, и длинный коридор с давяще низким потолком. На стенах — белая больничная плитка, местами пошедшая сетью трещин от вибраций. Под потолком змеились толстые трубы коммуникаций. В тяжёлых стальных дверях — круглые смотровые окна с бронестеклом.

За одним из них я увидел бледного человека, сидевшего на узкой койке и неподвижно глядевшего в пустую стену. Пульс у него был пугающе медленным. Температура тела — на несколько градусов ниже нормы.

Живой мертвец.

«Но он функционирует. Как странно».

За другим окном виднелась пустая бетонная камера, где на полу и стенах чернели свежие следы термических ожогов.

Я задержал взгляд на этих отметинах чуть дольше, чем следовало.

— И что именно от меня требуется? — спросил я на ходу. — Пока что я вижу больницу, тюрьму и испытательный стенд в одном корпусе, но задачи мне никто так и не сформулировал.

Муромцев повернул голову, будто только сейчас всерьёз услышал мой голос.

— Оценка сбоя, — сухо ответил он. — Один из объектов вышел из расчётной кривой.

— Подробнее.

Профессор досадливо поморщился, но ответил:

— Реакция тканей на препарат и внешний раздражитель. Шесть суток назад начались первые отклонения. Сначала едва заметные. Потом каждый день резче. Сегодняшний пик — уже четвёртый.

— Каждый сильнее предыдущего?

— Верно.

— Привязка к дозе сохранилась?

Муромцев замолчал на секунду. Вопрос ему не понравился — не потому, что был глупым, а потому, что бил в то место, которое он сам уже пытался прикрыть словами.

— В том-то и дело, юноша. Сначала была. Теперь почти нет. Сегодняшний пик начался вообще без подачи излучения.

Серго резко посмотрел на него.

— Вы мне этого не говорили.

— Потому что я сам не был уверен до последнего часа, — сухо ответил Муромцев. — Аппаратура проверена. Состав персонала тот же. Режим закрытый. Внешних факторов нет.

Я кивнул.

Шесть суток. Нарастание. Потеря привязки к дозе. Внешний раздражитель. Излучение.

Картина начинала складываться. И вырисовывалась она крайне неприятная.

«А они нашли ему довольно любопытное применение».

Муромцев с лязгом распахнул тяжёлую гермодверь, и мы вошли в просторную наблюдательную комнату.

За толстым двойным бронестеклом находился зал, похожий одновременно на операционную, тюремную камеру и инженерный стенд. В центре — массивное металлическое кресло с кожаными ремнями и стальными фиксаторами. Рядом гудели стойки с приборами, нервно подрагивали стрелки самописцев, змеились кабели, стояли баллоны с кислородом. С потолка били два хирургических прожектора. У стены жались трое врачей и двое автоматчиков, явно чувствовавших себя здесь лишними мишенями.

В кресле сидел человек.

Вернее, бугристая гора мышц, которая ещё недавно была человеком.

Крупный мужчина лет тридцати пяти, с коротко остриженными под ноль волосами и покрытым шрамами телом бывшего фронтовика. Кожа приобрела мертвенно-серый оттенок и была мокрой от пота. Мышцы на руках и шее ходили под кожей странными волнами, словно жили отдельно от скелета.

Сердце билось неровно, но с такой мощью, что я слышал гулкие удары даже через стекло. Кости пока были целы. А вот мозг — нет. В нейронах шла настоящая электрическая буря, постепенно стиравшая личность.

На вздымавшейся груди были закреплены датчики. На толстых запястьях — стальные фиксаторы. Один из них уже начинал гнуться.

«Хм? А вот и оно».

В дальнем затемнённом углу зала, за передвижным свинцовым экраном, стоял небольшой лабораторный контейнер. Тяжело экранированный, но не идеально. Через микроскопический зазор в защите наружу просачивался слабый, пульсирующий фон. Я чувствовал его кожей и костями — тонкий, мерзкий «ток», от которого мир становился ещё на полтона глуше.

Однако.

«Странно».

Врачи у стены не выглядели людьми, которые каждый день получают смертельные дозы облучения. Муромцев стоял слишком спокойно для учёного, держащего рядом открытый источник излучения. Значит, дело было не в привычной гамме. Не в том излучении, от которого у людей выпадают волосы, чернеет кровь и через неделю отказывают внутренности. Советские специалисты могли не понимать природу минерала, но грубую лучевую болезнь они бы заметили.

Для них может быть, но для меня жуткий холод под рёбрами. Очень похожий на полузабытое ощущение из прошлой жизни, когда тебя начинает морозить при простуде. Только здесь холод шёл глубже, проникая в каждую клетку, и словно пожирая из них накопленную энергию солнца.

— Кто он такой? — спросил я.

Муромцев вопросительно посмотрел на Серго. Тот коротко кивнул.

— Старший сержант в отставке, — сухо ответил профессор. — Доброволец программы. Тяжёлые осколочные ранения, высокая устойчивость к болевому шоку, подходящая наследственная картина для перестройки. По официальным документам умер от осложнений в госпитале ещё в прошлом году. Что было бы недалеко от правды, если бы мы не ввели сыворотку.

— Удобно, — хмыкнул Серго.

— Для передовой советской науки — несомненно.

Серго брезгливо поморщился, но промолчал.

— Что конкретно вы с ним сделали? — спросил я, изучая приборы и продолжая краем глаза сканировать испытуемого.

— Ввели экспериментальный препарат, — сказал Муромцев. — Основная задача — форсированная регенерация, повышение мышечной плотности и устойчивости тканей к предельным нагрузкам.

— А катализатор?

Профессор резко прищурился.

— С чего вы решили, что он есть?

Я кивнул в сторону дальнего угла зала.

— Отдельный контейнер за свинцовым экраном. Самостоятельная вытяжка. Приборы контроля, которые не относятся ни к кардиограмме, ни к энцефалограмме. Для простого химического протокола это избыточно. Вы явно стимулируете реакцию, что и привело к проблемам. Для этого я здесь, не так ли?

Муромцев впервые посмотрел на меня с настоящим интересом.

— Какой наблюдательный молодой человек.

Серго хмыкнул.

Я спокойно продолжил:

— Что это такое? Не похоже на обычный поток гамм-квантов. Где вы взяли это вещество?

Муромцев скривил губы. Серго бросил на него короткий взгляд.

— Отвечайте.

Профессор неприятно улыбнулся.

— Да. Вы, несомненно, правы. Препарат сам по себе даёт ограниченный эффект. Но под воздействием одного специфического образца перестройка тканей ускоряется в разы.

— Образца чего?

Профессор сделал паузу. Не театральную — проверочную. Он явно решал, сколько мне можно знать. Не удивительно, ведь для него криптонит явно был дороже любого бриллианта.

Серго решил за него:

— Отвечайте.

— Внутри контейнера находится малый фрагмент вещества из Тунгусского сектора, — наконец сказал Муромцев. — Из того, что осталось от основного тела после первой закрытой экспедиции. В земной природе подобного минерала мы не встречали.

Я не подал вида, но внутри похолодело.

«Так вот оно что».

Я был слеп. Даже несмотря на наличие явных данных. Но, я не подумал, что произойдёт искажение времени. Метеорит явно упал раньше, чем моя капсула.

Мда, я, наверное, просто недостаточно подозрительный. И это едва не стоило мне всего!

Я видел упоминания о Тунгусском секторе, странной породе и закрытых экспедициях. Но одно дело — читать сухие отчёты. Другое — стоять в нескольких десятках метров от осколка мира, в теории связанного с моим собственным.

Или с одной из его версий.

«Докризисная?»

Мысль была неприятной. В старых версиях этой вселенной законы силы, материи и самой истории работали куда безумнее, чем в привычном мне «Красном сыне». Там один-единственный криптонец мог быть не просто стратегическим оружием, а фактором космического масштаба. А значит, и угрозы за пределами Земли могли оказаться несоразмерно страшнее обычного Брейниака. Хотя и тот, если вспомнить, был чудовищно опасен.

Анти-Монитор.

Само имя всплыло в памяти как чёрная дыра.

Я тут же отсёк эту мысль. Делать выводы по одному осколку было глупо. Но теперь я хотя бы знал, в какую сторону смотреть дальше.

— Он радиоактивен? — спросил я.

Муромцев словно ждал этого вопроса.

— Не совсем. По крайней мере, нам не удалось обнаружить стойкого вредного воздействия на здоровых людей. При прямом контакте — головная боль, металлический привкус, тошнота. Но ничего похожего на лучевую болезнь. Зато обработанные ткани реагируют ярко. Особенно после третьего цикла облучения.

— Необычное применение внеземного минерала.

— Вы так уверенно считаете его внеземным?

— Может быть. Но я точно вижу, что вы совершенно не понимаете, с чем имеете дело.

В наблюдательной комнате стало тихо.

Муромцев не обиделся. Наоборот — в глазах у него мелькнул азарт.

— С этого иногда и начинается настоящий разговор.

Я проигнорировал его слова и посмотрел на ленты самописцев.

— Воздействие перекрыли с обеда?

Муромцев нахмурился.

— Верно. Но я не делал отчёт, так…

— Мне не нужны отчёты. Я и так всё прекрасно вижу. Ткани продолжают перестройку.

— Вы… — Муромцев взглянул на Серго, а затем похоже принял тот факт, что я не обычный парень с улицы, и кивнул: — В этом и проблема.

Он искал специалиста со стороны. И он его нашёл. Но с чего бы мне ему помогать?

Я подошёл ближе к пульту.

— Последний приступ начался не сразу. Сначала — общий подъём тонуса. Потом сбой ритма сердца. Потом мышечная волна и только после этого пик по приборам. Примерно двадцать минут назад.

Профессор медленно повернулся к лентам. Потом снова посмотрел на меня.

— Неплохо. Как вы это определили?

— По сдвигу показателей. Кардиограмма ушла раньше мышечной реакции. Самописец по тонусу запаздывает. А у объекта уже сейчас вторичная фаза.

— Кумулятивный эффект, — нехотя сказал Муромцев. — Однажды активированная ткань сохраняет восприимчивость.

— Не только.

Он замер.

— Что вы имеете в виду?

Я не ответил сразу.

Судя по графику, ухудшение действительно шло стабильно. Но с того момента, как я оказался рядом, кривая изменилась. Не просто ускорилась. Стала рваной, направленной. Сердце сбивалось не хаотично, а рывками, будто организм за стеклом уловил новый раздражитель и пытался подстроиться уже под него.

И взгляд.

Со стороны могло показаться, что испытуемый смотрит просто в направлении стекла. Но он был прикован ко мне с первой секунды, как мы вошли. Не отрывался ни разу.

«Жуть».

Более того, воздействие криптонита на меня здесь было слабее. Почему же?

Из-за него.

Муромцев хотел создать усиленного солдата. А получил земную плоть, искалеченную попыткой подстроиться под сигнал мёртвого криптонского мира. И теперь эта изуродованная плоть узнала живого криптонца.

Проблема была в том, что не я один мог прочитать график. Сейчас всё ещё можно было списать на загрязнение, остаточный фон, общий контур вентиляции. Но если дать Муромцеву время, он начнёт копать в правильную сторону.

«Нужно всё подчистить».

Не человека в кресле. Он уже был мёртв. А протокол, образцы, записи, саму возможность повторить результат — всё это нужно уничтожить.

Но, не сейчас.

Внешне я не выдал ни единой эмоции.

— Ваш третий цикл сорвал порог, — сказал я. — Теперь объект реагирует не только на прямую подачу, но и на остаточный фон.

Муромцев медленно повернул голову.

— Остаточный фон? Это невозможно!

— Контейнер здесь не первый день. Инструменты, одежда персонала, вентиляция, поверхность стола, внутренний контур камеры. Для обычного человека это почти ничто. Но для ткани, которую вы сами сделали чувствительной к этому веществу, даже небольшой след может стать раздражителем. Как аллергия, только хуже.

— Вы явно всё упрощаете…

— Нет. Это вы упрощали до сих пор. Думали по схеме: препарат — облучение — реакция. А протокол уже перешёл в другое состояние. Теперь у вас не разовый опыт, а заражённый объект. Образец, обработанная ткань и среда начали работать в синергии. И самое главное — вы недостаточно ограничили излучение основного тела метеорита.

— Вы хотите сказать, что даже с этого расстояния, оно… Но это абсурд!

Муромцев начал возмущенно возражать, но за стеклом человек снова дёрнулся. Левый фиксатор скрипнул так, что автоматчики у стены напряглись.

Серго посмотрел на профессора.

— Сколько ещё прошли третий цикл?

Пауза вышла слишком длинной.

— Пять, — сухо ответил Муромцев. — В разных стадиях. Но… Это невозможно. Не на таком расстоянии!

— Неужели? — Серго качнул головой, — В соседнем блоке?

— Да.

— Общая вентиляция?

Муромцев сжал губы. Этого было достаточно.

Впрочем, дело было не только в грубой работе с минералом. Муромцев не понимал главного: после очередного цикла излучения обработанные ткани перестали быть просто «усиленными». Они стали чувствительными к самой природе этого излучения.

Клетки подопытного не просто разрушались. Они пытались использовать чужой сигнал как источник перестройки. Примерно так же, как мои клетки использовали солнечный свет. Только у человека не было нужной природной архитектуры. Для него это было не питание, а медленный распад, временно замаскированный под усиление.

А моё появление рядом стало для этой искалеченной системы новым раздражителем. Живой криптонец рядом с мёртвым осколком Криптона.

В этом заключалась главная опасность. Если они смогут улучшить сыворотку, позаботиться о мерах безопасности, то на свет будет выведена порода моих естественных врагов!

Благо, я сумел взять ситуацию под контроль, и Серго отреагировал в силу своего интеллекта:

— Седацию.

— Но мы потеряем чистоту картины! — резко возразил профессор. Его подход был разумен, но для меня крайне нежелателен.

— Картина была искажена с самого начала, — сказал я. — Сейчас вопрос только в том, готовы ли вы пожертвовать остальным. В первую очередь своими людьми. Или вы полагает, это хлипкое стекло выдержит?

Серго даже не посмотрел на меня.

— Выполнять.

Муромцев бросил на меня гневный взгляд, но кивнул врачу у пульта. По трубке пошёл мутный раствор. Испытуемый выгнулся, ударил затылком в подголовник и обмяк. Ленты ещё дрожали, но кривая медленно поползла вниз.

Выжил.

«Неприятно».

Мёртвый закрыл бы часть вопросов. Живой оставлял Муромцеву возможность копать дальше. Но убивать его сейчас было слишком заметно. И слишком глупо.

— Изолировать, — сказал я. — Контейнер не открывать до проверки вентиляции и поверхностей. Нельзя позволить ему пробудиться. Ему нужна чистая камера, как можно дальше от основного тела минерала.

Серго коротко кивнул.

— Выполнять.

Муромцев побледнел.

— Но это невозможно! Как я, по-вашему, изолирую его, на изолированном объекте?!

— Отправьте его в восточный сектор, — приказал Серго.

Как вдруг боковая дверь открылась.

Аристарх вошёл тихо, как человек, который не опоздал, а дождался нужной минуты. В руках у него была тонкая папка. Из бокового кармана плаща выглядывала тёмная гладкая пластина с резной кромкой по краю. Очередной артефакт? Один взгляд на эту вещь вызвал у меня неприятное чувство неопределённости. Я мог её просканировать, но не был способен понять саму природу.

— Уже стабилизировали? — спросил Аристарх.

— Как видите, — сухо ответил Серго.

Старик подошёл к столу, посмотрел на ленты, потом на стекло. И только после этого — на меня.

— Любопытно, — мягко произнёс он. — Вам не кажется, что оно внезапно начало вести себя странно?

— На что это вы намекаете? — Я скривил губы.

— Оно смотрело прямо сюда, — он указал в сторону.

Северного коридора.

Того самого, по которому пришёл сам Аристарх. Но прежде — мы с Серго.

Чёртов старик.

Он вбросил столь неочевидный факт. И сделал это с таким спокойствием, будто всего лишь делится наблюдением.

Муромцев нахмурился.

Я ответил без паузы:

— Вы заметили именно то, что и следовало. Основное тело метеорита в той стороне, что как раз подтверждает мой вывод. Подопытный его чувствует.

— Неужели? — мягко спросил Аристарх.

Он не спорил. Не давил. Просто положил этот ответ туда же, куда до этого положил свой первый вывод.

Что за мерзкое чутьё на проблемы. Возможно, именно поэтому он больше ничего и не сказал. Ему не требовалось спорить. Он уже положил нужную строчку в нужную папку.

Серго посмотрел на меня чуть дольше обычного.

— Достаточно. Петров, за мной.

Мы вышли наверх уже без разговоров.

Криптонит всё ещё влиял на меня, что очень раздражало. Этот холод был такой отвратительный.

— На редкость мерзкое место, — сказал я между делом, потому что видел по лицу Серго, что и он не был в восторге от всего этого.

На морозе Серго закурил и долго молчал, выпуская дым в чёрное небо над освещёнными прожекторами корпусами.

— Точнее и не скажешь. Терпеть не могу это проклятое место, — наконец сказал он. — Благо, вы выполнили свою задачу. Теперь осталось лишь сдать отчёт. Мне нужно понять, что там произошло.

Разумеется, чтобы после передать всё отцу.

— Писать я умею.

— Я знаю, — хмыкнул Серго, — Остаточный фон, загрязнённый контур, чувствительность после третьего цикла и основное тело, — перечислил он. — Вы так в этом уверены?

— Нет.

Он повернул голову.

— Что?

— Я уверен только в том, что прежняя схема Муромцева не работает. Всё остальное нужно проверять. Быстро и без его привычки держать неприятные данные при себе. Его заботят лишь результаты, но опыты на людях — это крайняя мера. Минерал необходимо было изучить куда тщательнее.

Серго хмыкнул.

— И снова выверенный ответ.

— Вы со мной не согласны?

— Моё мнение здесь не играет роли, — он помолчал, разглядывая огонёк папиросы, а затем вдруг сменил тему: — Знаете, Петров, отец ведь отправил вас сюда не за отчётом. Отчёт по этому сбою я и сам мог бы написать к утру. Хуже, чем ваш, но написал бы. Ему нужно было увидеть другое.

Это было и дураку понятно. Но я спросил.

— Что именно?

— Вот и я хочу это знать…

Он бросил окурок в снег и наступил на него.

— Идём. У нас полно работы.

Серго сел в машину первым.

Я задержался на секунду и оглянулся на бетонный корпус.

Неприятная встреча.

Протокол остановят, объекты изолируют, Муромцев на время лишится возможности лезть дальше вслепую. Серго получил свой ответ. Берия получит свой. Но сомневаюсь, что они остановятся. Этот старик что-то знал. Или, по крайней мере, что-то чувствовал. И моя паранойя продолжала бить тревогу.

Но самое неприятное заключалось в другом — Муромцев упрям и въедлив, и рано или поздно у него получится стабилизировать реакцию.

Впервые за три года на Земле у меня появилась реальная угроза.

Поэтому это место больше нельзя было оставлять без присмотра.

______

На бусти больше глав.