Школа в селе была семилеткой. Туда ходил и Иван, а теперь и я. Почти как в первый раз в первый класс, только не с ранцем и пустой головой, а с багажом знаний из XXI века за плечами и опытом взрослого человека.
Признаюсь, чувство было странное. Хотя и не неприятное. Скорее уж двойственное. С одной стороны — нелепо. Сорокалетний мужик в теле сельского пацана снова сидит за партой, слушает, как скрипит мел по доске, и делает вид, будто для него всё это в новинку. А с другой… Было в этом что-то тёплое. Почти забытое. Что-то от раннего детства, от тех времён, когда мир казался большим, а школьный класс — отдельной вселенной со своими законами, страхами и маленькими победами.
Школа представляла собой длинное деревянное здание, почерневшее от времени, дождей и бесконечных зим. Брёвна рассохлись, местами повело наличники, крыльцо поскрипывало под сапогами так, будто жаловалось на жизнь не хуже старого деда у сельмага. Крыша, крытая тёмной жестью, летом раскалялась так, что в классах к полудню стояла духота, а весной по ней барабанил дождь с таким усердием, будто сама природа пыталась выбить из советских детей лишнюю тягу к знаниям.
В каждом классе, над черной, исписанной мелом доской, висел портрет Ленина. Ильич щурился, словно спрашивал: «Ну что, товарищи, учитесь? Или дурака валяете?».
Классика советской глубинки.
Я сидел на «камчатке». Урок истории.
Учительница, Марья Ивановна, женщина старой, еще дореволюционной закалки, но сдавленная годами и идеологией, монотонно рассказывала о неизбежной победе пролетариата.
— ...и таким образом, товарищи дети, мы видим, что капитализм, раздираемый внутренними противоречиями, неизбежно загнивает. Это историческая закономерность...
Я слушал вполуха, фильтруя пропагандистские штампы. Мой мозг работал в двух режимах одновременно. Один поток сознания фиксировал лекцию (на всякий случай), второй — занимался настоящим делом.
На столе передо мной лежал тетрадный листок в клетку. Со стороны казалось, что я просто рисую каракули от скуки.
На самом деле я чертил будущее.
Не танки. И не самолеты — это всё прошлый век.
Я пытался набросать схему биполярного транзистора нового типа.
Конечно, я не помнил точных заводских чертежей из будущего. Я ведь учитель истории, а не инженер «Intel». Если бы меня спросили неделю назад, как легировать кремний, я бы только пожал плечами.
Но в рукаве у меня было два козыря.
Первый — знание исторического вектора. Я точно знал, где именно ошибаются ученые 50-х, поскольку в прошлом касался этого вопроса в своей диссертации. Они возятся с германием, который не держит температуру. Они делают громоздкие «точечные» транзисторы, похожие на паучков, которые паяют вручную под микроскопом. Я знал, что будущее — за кремнием. И за планарным процессом (плоским, печатным монтажом), который изобретут в 1959-м. Я знал принцип: окисление, фотолитография, травление слоями.
Второй козырь — мой новый мозг.
В библиотеке я «загрузил» в себя учебники по физике твердого тела и химии. Мое сознание, работающее теперь на скоростях суперкомпьютера, мгновенно сопоставило эти сухие формулы 50-х с моей исторической «шпаргалкой».
Я не вспоминал схему. Я её вычислял.
«Если использовать кремний, то нужна оксидная пленка для изоляции. Хм, значит, травим вот так...»
В моей голове вращались трехмерные модели атомов. Я видел, как электроны прыгают через p-n переходы. Я просто рисовал то, что подсказывала мне логика совершенного интеллекта, направляемая знанием из будущего.
Ничего сложного, когда ты знаешь ответ и имеешь мозг, способный вывести решение.
Если я смогу описать это доступным языком, приложить теоретическое обоснование и отправить письмо... Скажем, академику Иоффе? Или сразу в журнал «Радио», чтобы идею не похоронили под горой макулатуры в министерских кабинетах?
Это будет бомба.
Точнее — информационная бомба.
Неплохой способ заявить о себе. Начать карьеру не с позиции грубой силы, а с позиции интеллекта. Опасно, признаю, но без риска я застряну здесь на годы.
— Петров! — резкий голос учительницы вырвал меня из раздумий.
Я встал. Стул неприятно скрипнул. Весь класс, тридцать пар глаз, уставился на меня.
— Да, Марья Ивановна?
— Ты чем там занимаешься? Опять ворон считаешь? Или возомнил, что ты умнее учебника? — она поправила очки, готовясь устроить показательную порку: — А ну-ка, расскажи-ка нам про причины Русско-японской войны.
По классу пробежал смешок. «Ванька-дурачок» (как «меня» иногда называли за задумчивость и молчаливость прежнего «хозяина» тела) обычно в такие моменты молчал и краснел.
Ленка-староста сочувственно вздохнула.
По крайней мере, все полагали, что результат будет тем же.
«Мои школьные времена были не многим лучше, Ваня. Тут уж ничего не попишешь».
Я понимал паренька. Он был ходячей библиотекой, но чувства у него были человеческими, взращенными хрупкой матерью и строгим отцом, который постоянно внушал ему страх, подкрепленный временем.
Потому-то Ваня всегда молчал. Не выделялся. Прятался в свою скорлупу.
Я мысленно вздохнул. Аккуратно поправил воротничок застиранной рубашки.
Взгляд учителя истории включился автоматически.
— Основной причиной войны стала агрессивная экспансия Российской империи на Дальнем Востоке, — начал я. Мой голос, обычно ломкий и тихий, сейчас звучал четко, с теми уверенными лекторскими интонациями, которые я тренировал годами в прошлой жизни: — Столкновение колониальных интересов России и Японии в Маньчжурии и Корее было неизбежным.
Марья Ивановна замерла с указкой в руке. Класс перестал шептаться.
А я продолжил, чеканя факты:
— Царское правительство допустило фатальную ошибку — недооценку противника. Техническая отсталость флота, удаленность баз снабжения. А также, если смотреть глубже, — желание министра внутренних дел Плеве устроить «маленькую победоносную войну», чтобы отвлечь народ от нарастающих революционных настроений внутри страны.
Я замолчал, глядя ей прямо в глаза. Такой ответ её ведь устроит?
Тишина в классе стала плотной, почти осязаемой.
Марья Ивановна медленно сняла очки. Протерла их краем засаленного фартука. Снова надела, словно надеясь, что через линзы увидит прежнего, «глупого» Петрова.
Не слишком ли преувеличенная реакция?
Но перед ней стоял я. И взгляд мой был под стать лектору, куда более опытному, чем она сама.
— Садись, Петров. Пять, — выдавила она наконец.
Марья Ивановна помолчала, вертя в руках мелок, и тихо добавила:
— Откуда ты про Плеве знаешь? И про экспансию... В учебнике этого нет.
— В библиотеке читал, — пожал я плечами, садясь на место: — В райцентре. Книги — полезная вещь.
Каков вопрос, таков ответ.
Репутация Ивана... Ну, скажем так, не академическая. Была.
Сегодня я эту репутацию похоронил.
После урока ко мне подошла Ленка, староста класса. Девочка с двумя тугими косичками, в коричневой форме с белым передником. Будущая спортсменка-комсомолка, я полагаю?
— Ты чего такой умный стал, Ванька? — она дернула меня за рукав, заглядывая в лицо с детской непосредственностью: — Заболел, что ли? Головой ударился?
— Выздоровел, Лен, — я посмотрел ей в глаза. Мой взгляд был слишком взрослым, тяжелым для семиклассника, и она, почувствовав это, инстинктивно отступила на шаг: — Полностью выздоровел.
Это чувство было странным. Взрослый мужик, впечатляющий детей?
Было неловко. Но необходимо. Мне требовалось пространство, и «легенда».
По дороге домой я размышлял о пути оригинального Ивана.
Всё было совсем не так, как казалось обычному читателю комиксов. В юности он не был человеком из стали.
Оригинальный Супермен из комикса «Red Son» рос в страхе. Его учили скрывать силу, учили, что он — государственный секрет. Потом Сталин сделал из него икону. Он был ребенком, которого вырастила Система. Неудивительно, что он стал тираном — он просто хотел навести порядок в «детской», которой для него стала вся Земля.
Лишь в финале он осознал свою ошибку.
Моя ситуация была иной. Я лишен этого детского страха. Я не продукт пропаганды. Я — сформированная личность с моральным компасом из другого века. Я знаю, к чему приводят благие намерения, если их навязывать силой и репрессиями.
Поэтому я не стану тираном. Я стану архитектором.
Впрочем, мой путь только начинался.
Днем я был обычным школьником, старательно играющим роль «внезапно прозревшего троечника». Вечером — помощником отца, таскающим воду и дрова (стараясь не раздавить ведра в лепешку).
А по ночам...
По ночам я уходил в лес.
Осенний лес был моим полигоном.
Здесь, вдали от лишних глаз, я снимал маску.
Я тренировал слух. Закрывал глаза и «раздвигал» границы восприятия. Сначала шелест листвы. Потом гул поезда за десять километров. Потом — обрывки радиопередач. Получалось со скрипом.
Также я тренировал зрение. Фокусировался на Луне, пытаясь разглядеть кратеры не как пятна, а как геологические структуры. Пытался увидеть тепловой след зайца в кустах за сто метров.
Это было очень познавательно. Взгляд на мир, недоступный простому смертному. Это расслабляло и вдохновляло одновременно.
Разумеется, я не забывал и про тело. Поднимал огромные валуны, хотя главной задачей было не поднять, а не раскрошить их пальцами.
Контроль. Тотальный контроль над каждым ньютоном приложенной силы!
Её было хоть отбавляй. Как и говорил отец — стоит мне выйти из себя, поддаться эмоциям, как я могу убить кого-то, даже не касаясь, а просто пробежав рядом на сверхзвуковой скорости.
Я бегал наперегонки с ветром, оставляя за собой выжженные полосы травы.
Но главное — я ждал.
Мой взгляд то и дело обращался к старому сараю во дворе нашего дома.
Там лежал он — космический корабль, упавший когда-то на огромном поле за домом.
Ума не приложу, как родителям удалось скрыть нечто подобное от соседей. Конечно, ближайшие жили в километре, но всё же…
Может, дело было в самом корабле?
Впрочем, я был убеждён в том, что я — Кал Эл. Но, лишь на восемьдесят процентов. Слишком много совпадений. Хотя, признаю, я попросту хотел в это верить, смотря в зеркало, в эти ярко-голубые глаза.
И если всё как в комиксе, то там, под грудой хлама, гнилыми досками и слоем земли, лежали ответы.
Если угодно — рояль в кустах. Так было в типичном комиксе. Но от того я и медлил.
Если там действительно наследие — криптонский кристалл — это могло быть опасно для неподготовленного юнца.
Я чувствовал, что еще не готов — ни ментально, ни физически. По правде — я боялся. Я был убеждён, что мне нужно окрепнуть, чтобы принять этот груз. Хотя бы освоиться в этом теле.
Думаю, через год или два я буду готов.
И тогда всё снова изменится. Даже боюсь представить, насколько.
Главное никогда не забывать — трудно быть богом.
*
Время в деревне течет не так, как в городе. Оно не делится на секунды и минуты, а скорее тянется в будущее, измеряясь восходами, закатами и сменой полевых работ. Часы на стене — скорее украшение, чем необходимость. Петухи и солнце были надежнее.
Хотя, в этом была своя, особая романтика. Первобытная. То, чего люди в моём времени были практически полностью лишены.
Впрочем, для меня, человека из двадцать первого века, привыкшего к информационному шуму, лентам соцсетей и бешеному ритму мегаполиса, первые месяцы стали испытанием на прочность. Не физическую — с этим у меня проблем не было. Психологическую.
Скука.
Она была страшнее криптонита.
— Эх-х… — иногда я часами лежал на траве за домом, разглядывая созвездия, которые знал наизусть еще с уроков астрономии.
Здесь не было интернета. Не было новостей, кроме сводок Совинформбюро по радио, которые опаздывали на неделю и состояли из сплошных лозунгов. Не было собеседников, с которыми можно обсудить что-то сложнее видов на урожай яровых или сплетен о том, кто с кем гулял за клубом после танцев.
Я учился жить в информационном вакууме.
И я учился носить маску.
Июль выдался адски жарким. Солнце палило нещадно, превращая чернозем в бетон, а сухую траву — в звенящую медь. Воздух дрожал над полями, искажая горизонт.
Сенокос.
В колхозе это слово звучало как набат. Все, кто мог держать вилы, выходили в поле. От мала до велика. Особенно здесь, в Украине, которая пережила тридцатые.
Жуткий исторический факт — Голодомор в УССР погубил от двух с половиной до четырёх миллиона человек. Данные разнятся, поскольку часть документов была уничтожена, а часть смертей не была зарегистрирована. Во всём СССР же цифры запросто можно умножить в два раз.
Это частично объясняло страх мои родителей, молчаливость, настороженность к власти и готовность прятать «чужака» любой ценой.
Тяжелые времена рождали сильных людей.
И таких в нашем селе было полным-полно. Все выжившие. Все познавшие цену пище и жизни. Даже среди моих одноклассников было полно тех, кто явно не соответствовал по возрасту.
Я стоял в одном ряду с мужиками. В свои двенадцать я выглядел на все четырнадцать, но работал на все двадцать.
Кстати, заметил, что начал расти, причём довольно быстро. Быть может, влияние тренировок? Хотя, не то чтобы я особо напрягался. Странное у меня тело.
— Ну, Ванюша, не отставай! — подмигнул мне дядя Миша, сосед, вытирая грязным рукавом пот со лба. Война отняла у него левый глаз и несколько пальцев, но при этом он всегда улыбался: — А то девки засмеют!
Я улыбнулся в ответ, поправляя черенок вил.
Передо мной лежала огромная копна сена. Для обычного подростка — тяжелая, колючая, неудобная ноша, от которой к вечеру отваливаются руки и ноет поясница.
Для меня — пушинка.
Супермен определённо мог бы стать величайшим фермером всех времен и народов!
«Стаханов нервно курил бы в сторонке».
Вот такие забавные мысли и сопровождали меня на сенокосе. Жаль не с кем было поделиться.
— И раз!
Главная проблема была не в том, чтобы поднять сено. Главная проблема была — изобразить усилие.
— Ух…!
Кто сказал, что мне всё даётся легко? Попробуйте весь день притворяться слабаком, когда ваше тело хочет работать как гидравлический пресс.
— И два!
Если я буду махать вилами в своем естественном темпе, я выполню норму бригады за пять минут. А поле вспашу за десять. И завтра за мной приедет черный воронок. Или цирковой фургон.
Поэтому я играл.
Я делал вид, что мне тяжело. Я намеренно замедлял движения, искусственно напрягая мышцы-антагонисты, чтобы они дрожали. Я заставлял себя вытирать пот, хотя моя система терморегуляции работала идеально, и мне было комфортно даже в +35. Я имитировал одышку, хватая ртом раскаленный воздух.
И вот так обычно и выглядел «трудный день» сельского паренька «родом с другой планеты».
— Ха-а… Фух... Как же я устал! — громко выдохнул я, опираясь на черенок: — Молочка бы сейчас. Холодненького...
Это была изощренная пытка. Быть «Феррари», который вынужден ехать в колонне гужевых повозок, стараясь не газовать.
Хотя, насчет молока я не врал. Местные продукты были единственным, что примиряло меня с этой реальностью. Вкус был... Настоящим.
— Крепкий ты стал, Иван, — заметил отец во время перекура. Мы сидели в тени телеги, спасаясь от зноя. Отец протянул мне бидон с теплым квасом: — Раньше, бывало, через час уже ныл, шо спина болит. А сейчас машешь, як заведенный. Трактор, а не парень!
— Расту, пап, — я пожал плечами, откусывая ломоть ржаного хлеба, густо посыпанного крупной солью.
В стороне смеялись мужики, и несколько моих сверстников. В то время как пара женщин в белых платках наливали им квас.
— Растешь, это верно…
Петр посмотрел на меня своим тяжелым, проницательным взглядом. Он видел больше, чем говорил. Он видел, что рубашка на мне сухая, в отличие от остальных мужиков. Он видел, что черенки вил, которыми я работал, к вечеру имели свойство слегка изгибаться, сохраняя следы моих пальцев, вдавленных в дерево.
Но он тоже играл свою роль.
Мы заключили негласный пакт: я помогаю семье, не отсвечиваю и не создаю проблем, а он — не задает вопросов, на которые боится получить ответы. Он просто принимал это как данность: Бог (или кто там) дал ему такого сына. Значит, надо жить и принимать его таким, каков он есть.
Это было достойно уважения.
Вечером, когда село затихало, а над рекой поднимался туман, я уходил купаться.
Вода в речушке была теплой, темной и тихой.
— Посторонись!
Я нырял. Бомбочкой.
Отличное, скажу, развлечение.
Под водой звуки мира исчезали. Здесь я мог не притворяться.
Я опускался на илистое дно, хватался руками за огромную мореную корягу, которую не смогли вытащить трактором прошлым летом, и сжимал её. Дерево трещало, превращаясь в труху.
Мне нужно было выпустить пар.
Я бил кулаком по воде. Резко. Коротко.
Ударная волна шла сквозь толщу воды, глуша рыбу в радиусе десяти метров.
Потом, правда, приходилось собирать карасей и прятать их в камышах. Так, на всякий случай. Хотя, некоторых я пытался зажарить, и не всегда лазером. Костёр, всё-таки куда надёжней.
В одну из таких ночей, сидя на берегу и обсыхая, я попробовал «микроконтроль».
Я поймал светлячка.
Маленькое, хрупкое существо, мигающее зеленым огоньком.
Задача: удержать его между большим и указательным пальцем. Не раздавив. Не повредив крылышки.
Мои пальцы, способные гнуть железнодорожные рельсы и пробивать танковую броню, должны были стать нежнее пуха.
Я держал его час.
Пот катился градом от ментального напряжения. Это было сложнее, чем перекидать тонну сена. Я чувствовал вибрацию его надкрыльев. Я чувствовал тепло его «фонарика».
Даже обычному человеку было бы тяжко так контролировать нажим, что уж говорить о том, чьи пальцы могут превратить алмаз в угольную пыль?
В конце концов, я разжал пальцы. Светлячок, живой и невредимый, помигал мне на прощание и улетел в темноту.
— Славный малый.
Таким мелочам я радовался искренне, по-детски.
— Зачёт, Петров. — С усмешкой произнёс я в темноту: — Теперь можешь здороваться с людьми за руку, не боясь раздробить им пальцы.
Наверное.
Жизнь в деревне, несмотря на скуку, закаляла. Она учила меня терпению. Учила сдерживать океан силы в чайной ложке повседневности. С каждым днём я чувствовал, как меняется моё восприятие, а дни, сливаясь в единый поток, пролетали всё быстрее.
Я готовился.
Я знал, что этот покой — лишь затишье перед бурей.