Пока отец, яростно жестикулируя, торговался за дефицитные гвозди и моток проволоки на шумном колхозном рынке, я отпросился в районную библиотеку.

— Смотри мне… Шоб к трем был у телеги! — крикнул отец вслед, перекрывая гомон торговок: — И не балуй там! Книгочей, тоже мне...

— Так точно, отец! — отозвался я, ловко ныряя в толпу.

Библиотека располагалась на соседней улице, в бывшем купеческом доме из красного кирпича. Революция давно смела прежних хозяев, отдав просторные залы с потускневшей лепниной под нужды пролетариата.

Казалось, стены хранили память о больших трагедиях.

Я толкнул тяжелую дубовую дверь, обитую по краям потертым дерматином, и перешагнул порог.

Сразу же на меня обрушилась спасительная прохлада, звенящая тишина и тот самый, ни с чем не сравнимый запах старой бумаги, типографской краски и столярного клея.

Пылинки меж тем лениво танцевали в лучах света, пробивающихся сквозь высокие окна.

— Ха-а… Ностальгия.

Для меня этот запах был очень знаком. Даже слишком. В прошлой жизни, с самой ранней юности, я засиживался в подобных читальных залах. Причина была банальной, с оттенком горечи: из-за врожденных проблем с сердцем я не мог гонять мяч с пацанами во дворе, не мог бегать до одышки, пока не загонят родители. Не мог, смеясь, париться с отцом в бане после тяжелого дня. Малейшая нагрузка отдавалась болью в груди и потемнением в глазах. Мой мир был ограничен больничными палатами, тихими комнатами и вот такими местами для одиноких, затерянных во времени душ.

История увлекала меня, унося в чужие эпохи и жизни, зачастую куда более впечатляющие, масштабные и яркие, чем моя собственная блеклая реальность. Я скакал с монголами по степям, штурмовал Бастилию, стоял за спиной у Бонапарта. Но лишь на страницах книг. Так шли годы. Школа, истфак, аспирантура, кафедра.

Можно даже сказать, что книгам я отдал львиную долю своей души. Быть может, потому я так и не женился? И потому мне теперь, по ту сторону смерти, не к кому было возвращаться? Ни плачущей вдовы, ни детей-сирот. Только стопки непроверенных школьных рефератов на столе в опустевшей петербургской квартире.

Был ли хоть один человек, вспомнивший обо мне? Хоть один, испустивший печальный вздох?

Не то чтобы я жалел себя, но внутри всегда тлело это тяжелое, сосущее чувство — словно всё могло пойти иначе. Ощущение нереализованного потенциала. Вся моя прежняя жизнь была лишь голой теорией, пассивным наблюдением за тем, как другие вершат судьбы мира.

Невольно вспоминался фильм: «Пока не сыграл в ящик», и въевшиеся в душу слова:

«Нашёл ли ты радость в жизни?».

«А твоя жизнь принесла радость другим?»

Оглядываясь на ту жизнь, теперь я совершенно иначе понимал этот диалог.

Если жизнь полна страданий, и мы всё равно однажды уйдём, так почему бы хотя бы не попытаться подарить себе и другим частичку счастья?

Возможно, именно поэтому я так захотел изменить хоть что-то в этой новой жизни. И, быть может, потому я здесь?

Не ради чужого одобрения. Не ради почитания. Лишь затем, чтобы однажды такой же юнец пришёл в старую библиотеку и ощутил в своём тотальном одиночестве — не бессмысленность бытия, а скорее волю к борьбе, продиктованную искренним состраданием к истории душ, о которых никогда не напишут книг. Душам без надгробного камня.

*

Библиотека пятидесятых явно отличалась от библиотек девяностых и нулевых, к которым я привык. Здесь не было гула компьютеров, не было пластиковых стеллажей, принтеров и ярких глянцевых обложек детективов-однодневок.

Здесь царил строгий, почти храмовый аскетизм. Высокие деревянные стеллажи, выкрашенные казенной коричневой краской. Тяжелые столы, покрытые зеленым сукном, над которыми висели лампы в жестяных абажурах. Тишину нарушал лишь мерный стук маятника огромных настенных часов да сухой шелест переворачиваемых страниц — в углу сидели двое школьников и пожилой мужчина в очках.

И, конечно, идеология. Она смотрела на тебя отовсюду. Это невольно волновало дух.

Красный кумач над стойкой выдачи безапелляционно гласил: «Книга — источник знания! Знание — орудие пролетариата!». Слева, между окнами, висел строгий профиль Ильича, а прямо по центру, над массивной дубовой картотекой с сотнями выдвижных ящичков — портрет Сталина в маршальском мундире. Вождь смотрел поверх голов читателей куда-то в светлое коммунистическое будущее.

Всё было систематизировано, всё находилось под строгим учетом. А за массивной деревянной стойкой, словно жрец этого храма науки, сидела пожилая женщина в очках с толстыми линзами. Типичный страж знаний советской закалки. Но, уверен, она повидала еще времена Императора.

— Тебе чего, мальчик? — она посмотрела на меня поверх очков: — Детский отдел направо. Гайдар, Кассиль...

— Мне бы в читальный зал, — вежливо сказал я: — Мне нужны учебники. Физика, математика… Точные науки, в общем. За старшие классы. И, если есть, техническая литература по радиоделу.

Она удивленно приподняла бровь.

— За старшие классы? Ты ж от горшка два вершка… Шутить вздумал?

— Я готовлюсь. Хочу учёным стать. Я правда не вру. Хотите, расскажу теорему Пифагора?

— Ишь ты... Ломоносов, — она хмыкнула, но в глазах мелькнуло что-то тёплое: — И откуда ж ты такой смышлёный взялся?

— Из колхоза имени Шевченко, — честно ответил я: — Учитель сказал, если буду стараться, может, в техникум возьмут. А у нас в школе книг не хватает.

Она сняла очки, протёрла их и снова надела, словно разглядывая меня заново.

— А документы у тебя есть? Читательский билет?

Я внутренне напрягся. Паспорта у меня не было.

— Нема, — признался я: — Я ж просто почитать. Думал, так можно... Может, разрешите, пожалуйста? Я ничего не испорчу, клянусь!

Она вздохнула, покачала головой, но не прогнала.

— Клянешься значит? И чем же?

— Жизнью клянусь!

— Жизнью даже? Какой смелый мальчик, — усмехнувшись, женщина почему-то грустно улыбнулась, а затем махнула рукой: — Ну раз клянешься, то так и быть. Садись вон за третий стол. Я тебе принесу что попросил, но смотри — в зале всё должно остаться. И чтобы тихо!

— Спасибо!

Спустя несколько минут она принесла мне стопку книг: Киселев — «Алгебра», Перышкин — «Физика», и какой-то толстый справочник по радиотехнике 48-го года.

На самом деле, мне просто нужно было заполнить пробелы. Мой человеческий разум гуманитария давно стер из памяти логарифмы и валентности, поэтому я не мог их вспомнить даже с нынешними способностями. Новый мозг был готов решать задачи любой сложности, но сначала в него нужно было загрузить условия этих задач.

Я решительно открыл первую книгу.

И тут началось.

Раньше я любил читать. Но это... Это было не чтение. Это было скорее — «скачивание файлов».

Как же будоражило.

Я пробегал глазами страницу за доли секунды, а мой мозг, жадный до информации, впитывал каждое слово, каждую формулу, каждый график. Я не просто запоминал — я ещё и понимал это с совершенством квантового компьютера.

Я видел структуру уравнений, словно они были трехмерными объектами. Я понимал физику процессов так ясно, словно сам был электроном, бегущим по цепи.

Невероятно!

Страницы менялись одна за другой.

Библиотекарь недоуменно косилась на меня.

— Ты чего это, картинки только смотришь? Читать надо вдумчиво!

— Я и читаю, — пробормотал я, не отрываясь от этого пьянящего процесса познания.

За час я «проглотил» школьную программу за 8-10 классы.

Однако, чем дальше, тем скучнее становилось. Поначалу это было волнительно до дрожи, но потом — это стало слишком просто. И… Примитивно.

Мне нужно было что-то сложнее. Высшая математика. Квантовая механика (хотя бы основы). И языки. Инопланетный мозг требовал лингвистической нагрузки.

— Хм-м… Что у нас здесь?

Оставив точные науки, я подошел к полкам с иностранной литературой. Она была скудной. «Хижина дяди Тома» на английском, томик Гейне на немецком и... О, чудо! Трофейный технический словарь!

Моё! Я взял их все.

Следующий час прошел в лихорадочном темпе. Я учил языки. Словарь, грамматика, синтаксис. Структура языка укладывалась в голове идеальными блоками. Я понял: через неделю я смогу говорить на английском и немецком без акцента, просто слушая радиопередачи.

— Мальчик, ты меня пугаешь… — раздался недоуменный голос над ухом.

— Хм? — Я поднял голову.

Библиотекарь стояла рядом, держа в руках толстую книгу в темно-вишневом переплете.

— Ты листаешь так, будто веером машешь. Голова не болит?

— Нисколько, — улыбнулся я самой невинной улыбкой: — А что это у вас?

Она вздохнула и положила книгу на стол.

— «Краткий курс истории ВКП(б)». Раз уж ты у нас такой любознательный, то почитай на досуге. Это каждому знать надо. Основа основ! И с этим не торопись.

Я посмотрел на книгу.

Библия сталинизма, да? Текст, который редактировал лично Он.

Без этого и вправду никуда.

— Спасибо. Это очень... Своевременно.

Я взял тяжелый том. Твердая обложка, плотная бумага. Весил с полкило, не меньше. Такие редкость, если я верно знаю. Обычно печатали на газетной бумаге, учитывая массовость.

Я пролистал и его. Запомнил каждую дату, каждое имя, каждую идеологическую формулировку. Знание канона — мое оружие. Чтобы разрушить систему (или перестроить её), нужно говорить на её языке лучше, чем её создатели.

Выходя из библиотеки, я чувствовал себя пьяным от информации. Голова немного гудела, но это был приятный гул. Словно у спортсмена, разогревшегося перед хорошей тренировкой.

Библиотекарь провожала меня странным взглядом. Она явно ни за что бы не поверила, что я действительно всё это запомнил, но отнеслась к моему способу «чтения» с пониманием. В конце концов, не каждый ребёнок вообще интересуется книгами. Добрая женщина.

Поблагодарив её, я вышел на улицу. До встречи с отцом оставалось минут двадцать.

«Чем бы заняться теперь? Может, использовать рентгеновское зрение и…»

Я шел по улице, наслаждаясь теплым весенним ветерком, как вдруг…

— Хм?

Мой слух, который я постоянно подавлял, уловил диссонанс.

Среди шума толпы, смеха и разговоров о ценах на сало отчетливо прозвучал ритм страха.

Очень быстрое сердцебиение. Погоня?

«Любопытно».

Я тут же остановился. Сфокусировал слух. Было тяжело, но я воспринимал это как вызов, и способ закалки.

За углом, в переулке у сберкассы…

— Гражданин, постойте! — голос милиционера. Молодой, звонкий, немного неуверенный.

— Чего тебе, начальник? — второй голос. Хриплый, напряженный.

Я бесшумно шагнул за угол, и заткнул правое ухо.

Картина маслом.

Молодой сержант милиции в тёмно-синей гимнастерке остановил мужика в кепке. Мужик был обычным, неприметным, но его правая рука была глубоко в кармане широкого пиджака.

Я посмотрел сквозь ткань.

Пистолет ТТ. Патрон в патроннике. Предохранитель снят. Палец на спусковом крючке.

Мышцы мужика были напряжены, как стальные канаты. Я чувствовал по его сердцебиению — он был готов убивать. Ему явно не впервой. Убить было предпочтительнее, чем оказаться у стенки.

— Документики ваши, гражданин. Ориентировочка у нас... — сержант потянулся к планшету. Он не видел угрозы. Он был расслаблен.

Глупый.

Меж тем мужик начал вытягивать руку. Медленно, но верно. Ствол уже поворачивался в сторону живота милиционера. Дистанция — метров пятнадцать.

Я же был предельно спокоен. Для меня время словно замедлилось в десятки раз.

«Лазер из глаз? Нет. Сожгу и мужика, и стену заодно».

Я еще не умел дозировать жар. Вчера пытался и чуть не поджег лес. Такой себе опыт.

«Подбежать?»

Тоже не вариант. Сверхскорость вызовет воздушный удар, который я пока не умею гасить. Сержанта в лучшем случае контузит, а мужика просто размажет по кирпичам. Я не собираюсь пародировать Хоумлендера.

Нужно дистанционное оружие.

Мозг рассчитал всё за долю секунды.

Мир ещё сильнее замедлился.

Я видел, как муха лениво машет крыльями над ухом милиционера. Слышал гулкий стрёкот её крыльев. Видел, как капля пота ползет по виску бандита. Видел, как палец начинает давить на спуск.

Звуки смазались. Сердце пропустило громкий удар.

Я поднял небольшой камень.

Замах. Бросок.

Движение моей руки было неуловимым. Камень вылетел из пальцев со скоростью хорошего бейсбольного питчера.

*ВЖУХ!*

Камень вращалась в воздухе, превратившись в настоящий шар смерти. Он пролетела эти пятнадцать метров за сотую долю секунды. Если бы я только не сдерживался, он бы пробил в цели дыру.

*ХРУСТ!*

Удар пришелся точно. Хирургически точно. Прямо в запястье бандита, в тот самый момент, когда ствол показался из кармана.

Звук ломающейся кости был отвратительным, а для моего слуха — оглушительным. Рука бандита выгнулась под неестественным углом!

Пистолет вылетел, описал дугу и звякнул о брусчатку. Следом на землю рухнул и сам бандит, воя от боли так, что стекла в окнах задрожали.

— А-а-а-а! Сука! Рука!

Сержант отпрыгнул, лихорадочно хватаясь за кобуру. Глаза у него были по пять копеек. Он смотрел то на воющего мужика, то на валяющийся пистолет, то на плоский камень, который, отскочив от руки, мирно лежала в пыли.

— Стоять! Руки! — заорал сержант, наконец придя в себя: — Лежать, гад!

Народ начал сбегаться на шум.

Я отступил в тень акации. Сердце колотилось ровно, спокойно. Никакого мандража. Только холодное удовлетворение.

«Странно».

Раньше бы я даже не посмел пытаться вмешиваться. Но с этой силой моя уверенность была подкреплена генетически.

Я обезвредил преступника обычным камнем. Это было довольно... Элегантно.

Быстро смешавшись с толпой, я обошел квартал и вышел к рынку с другой стороны, попутно оценив скудные товары на прилавках.

Примерно час спустя я подошел к телеге, отец уже ждал меня, сидя на облучке и жуя травинку.

— Явився, студент… А я уж думав, тебя там буквами завалило.

— Зачитался, пап…

— Зачитався он… Не бедокурил нигде?

— Я же дал слово.

— Хм… Молодец. Это по-мужски. Сидай давай. Ехать пора.

И вот так мы снова двинулись домой. Телега мерно покачивалась, пока отец вдруг не спросил:

— Кстати… Чув, шум какой-то был у сберкассы? Говорят, бандита поймали. Руку ему хтось перебив. Сплетничають, мол, кирпичом кинули.

— Да ты что? — я сделал максимально удивленное лицо: — Вот народ дает… Кирпичами уже бросается.

— Время такое, — философски заметил отец, стегая лошадь: — Народ нынче злый, но справедливый… Но! Пошла, родимая!

Злой, но справедливый?

«Интересное сочетание…»

Я бы, пожалуй, перефразировал — раненый и прижатый к стенке, но всё ещё сохранивший человечность.

Мы ехали домой под оранжевыми отблесками заката. Час, два…

Я взирал в сторону красивого горизонта, пока вдруг не подумал об одном деле.

— Пап.

— А?

— А как ты думаешь, если бы Сталин узнал, что в будущем появятся... Ну, скажем… Автомобили, летающие по небу. Что бы он сделал?

Отец усмехнулся, не отрывая взгляда от дороги.

— Сталин? Найшов шо спытать… Опять твои фантазии? Ну, я тоби так скажу… Сталин бы сказав: «Сделайте мне такую машину, товарищ, и шоб к утру была!». А не сделаешь — поедешь лес считать.

— Сурово…

— Таковы времена, сынок. Не будь он суров, нашу землю сейчас топтала бы фашистская мразь.

С этим было трудно не согласиться.

Интересно, как бы отреагировали люди, прошедшие войну и концлагеря, если бы узнали, что спустя несколько десятков лет фашистские идеи снова пустят корни здесь, на украинской земле, залитой кровью их друзей и родных?

Сострадание — не порок. Но быть слишком мягким — ничем не лучше жестокости.