Зима 1950-го — 1951-го года.

Зимы в те годы были настоящими, лютыми. Это сейчас климат стал мягче, а тогда природа словно проверяла людей на прочность. Ну, или мне так казалось. Всё же теперь я воспринимал мир совсем иначе.

Снега наметало по самые крыши — выйдешь утром, и приходится откапывать дверь, пробивая туннель в белой стене. Морозы трещали такие, что стволы деревьев в лесу лопались с пушечным грохотом, а птицы, бывало, замерзали прямо на лету, падая ледяными камнями вниз и уже никогда не поднимались.

Впрочем, это не означало, что можно было не посещать школу. По крайней мере в моём селе.

Семь километров пешком через поле. В валенках, подшитых войлоком, тяжелом отцовском тулупе и шапке-ушанке, завязанной на подбородке.

Для других детей это было мукой. Для меня своего рода медитацией.

Я любил эти прогулки. Да и зима мне всегда нравилась.

Вокруг — белое, звенящее безмолвие. Только скрип снега, похожего на крахмал, под ногами, да вой ветра в проводах.

— Красота.

Не Сибирь, конечно, но всё равно приятно. Хотя, конечно, дело вкуса, особенно по сравнению с существом вроде меня.

Холод я чувствовал, но он меня не морозил. Это было странное ощущение: кожа регистрировала температуру минус тридцать, но внутри меня работал ядерный реактор, сохраняя комфорт.

Интересный исторический факт: именно зимой 1951-го года (декабрь 50-го — январь 51-го) в СССР завершились государственные испытания и началось массовое производство РДС-3 — первой советской атомной бомбы, которую можно было назвать «оперативной».

До этого, бомбы (РДС-1 и РДС-2) были огромными, неповоротливыми «изделиями», которые едва влезали в тяжелые бомбардировщики. Поэтому, РДС-3 технически можно было доставить до цели гораздо быстрее и незаметнее.

Таким образом, если 1949-й год был годом — «мы тоже это можем», то зима 51-го стала временем, когда СССР перешел от единичных лабораторных образцов к серийному ядерному арсеналу.

Разумеется, это был вопрос выживание. План «Дропшоп» не выдумка. Хотя, другая сторона определённо бы назвала это «Защитой от Советской угрозу». Вот только, в чём были повинны миллионы убитых? Либералы наверняка нашли бы и здесь оправдание своего империализма. Хотя, для сводки стоит сказать, что СССР действовал не менее жестоко, правда целью зачастую были собственные граждане, а не внешние враги. Так что, думаю, Кларк Кент был счастливчиком.

Ну, а ещё, пока я тут топтал снег, мои соотечественники погибали в небе над Корее, сталкиваясь с американским «Сейбрами».

Я слишком хорошо помнил сухие строчки учебников истории о том периоде. Пока здесь, в Союзе, газеты рапортовали об успехах, там решался вопрос технического выживания. Американская радиосвязь была лучше. Их противоперегрузочные костюмы позволяли пилотам дольше оставаться в сознании. Их прицелы были точнее. Каждая сбитая «сушка» или «миг» — это не просто потерянная машина, это похоронка в советскую семью, которой могло не быть, окажись наша электроника чуть совершеннее.

В такие моменты я действительно хотел вмешаться.

После такого зима уже не кажется столь прекрасной, не правда ли?

От мыслей и событий мне отвлекали тренировки.

Я смотрел на сугробы и «снимал» слои реальности, как шелуху с луковицы.

Слой рыхлого снега. Слой ледяного наста. Слой промерзшей, каменной земли.

Вот спит полевая мышь в глубокой норке, свернувшись калачиком в сухой траве. Я видел её крошечное сердце, бьющееся в замедленном ритме анабиоза.

Я смотрел дальше, глубже. Видел переплетенные корни деревьев, похожие на нейронную сеть. Видел грунтовые воды, застывшие в жилах земли.

Я учился видеть мир в объеме. Не как плоскую картинку, а как сложный, многоуровневый механизм. Это помогало отвлечься от тоски, которая грызла меня изнутри.

Тренировки явно давали свои плоды. Даже мой слух улучшился.

В школе было сложнее.

Седьмой класс. Гормональный бум. Воздух в коридорах был спертым, отдающим дешевым табаком и подростковой агрессией. Парни сбивались в стаи, самоутверждались, дрались за внимание девчонок. Иерархия строилась на силе и наглости.

У меня всё это вызывало лишь сдержанную улыбку.

Меня обычно не трогали. Моя странная, холодная аура, и взгляд человека, который видел вещи пострашнее двойки в дневнике, отпугивали местных задир.

Но однажды конфликт всё же случился. Статистика — вещь упрямая. Всё же в мире хватало кретинов, которые были готовы бросить вызов даже медведю, игнорируя инстинкты и полагаясь на голые руки.

Витька по прозвищу «Кабан», переросток из соседнего села, по которому уже «тосковал» военкомат, второгодник с пудовыми кулаками и не самым выдающимся интеллектом, решил, что я слишком «умный». Или слишком чистый. Или просто я попался ему под руку в плохой день. Социопатия была на лицо, поэтому его было сложно винить.

— Эй, Петров! — он загородил мне проход в узком коридоре. Вокруг тут же, как шакалы, собралась его свита, предвкушая потеху: — Слышь, интеллигент… Дай списать алгебру!

Я остановился. Я уже точно знал, к чему всё придёт. Хотя, от мысли о том, что это всего лишь дети, мне было немного не по себе. Мало того, что я взрослый, так ещё и сверхчеловек.

— Сам решай, Витя. Тебе полезно будет, — спокойно ответил я, пытаясь обойти его.

— Чё? А ты не слишком борзый? Забыл с кем говоришь, малявка?

Он толкнул меня в плечо. Вложил в толчок весь вес.

Неплохо. Для его габаритов. С него определённо выйдет отличный солдат. Главное бы не преступник.

Я даже не пошатнулся. С тем же успехом он мог бы толкать вкопанный в землю фонарный столб.

— Хэ?

Витька удивился. В его глазах мелькнуло недоумение, но отступать перед пацанами было «не по понятиям». Он побагровел и замахнулся. Широко, по-деревенски.

Время для меня замедлилось.

Я видел траекторию его кулака. Видел грязь под его ногтями. Дрожь мышц, сосуды, кости… Видел страх и азарт в глазах зрителей.

У меня было прилично вариантов.

Сломать ему руку в трех местах? Легко.

Уклониться, чтобы он разбил кулак о стену? Забавно.

Отбросить его щелбаном через весь коридор? Эффектно, но перебор.

Но, вариант зрелого человека самый эффективный. Вариант «психологического подавления».

Я поймал его кулак. Не сжал, не сдавил. Просто остановил его полет в сантиметре от своего лица, как останавливают вращающийся глобус. Мягко, но непреклонно.

И посмотрел ему в глаза.

— Хватит.

Я снял ментальный блок. Я позволил капле своего «биополя» — того самого присутствия существа, стоящего на вершине пищевой цепи — выйти наружу. С этим я тоже «работал», в основном на животных.

— Э? — Витька увидел в моих глазах не страх одноклассника. И даже не злость драчуна.

Он увидел там то, что я видел в зеркале постоянно.

Он увидел ледяной космос, в котором нет жалости, нет тепла, нет человеческих понятий о добре и зле.

— Э-э… Кх…

Его зрачки расширились до пределов. Лицо побелело, став цвета мела. Он попытался вырвать руку, дернулся всем телом, но я держал его кисть. Не больно, но абсолютно недвижимо. Как стальной капкан, обернутый в бархат.

— Витя, — тихо окликнул я. Мой голос был ровным, почти ласковым, но от резонанса у стоящих рядом зазвенело в ушах: — Ты ведь хочешь прожить долгую жизнь?

Он затрясся.

— Хочешь вернуться из армии? Построить дом? Найти жену? Родить детей?

— Д-да... — просипел он, теряя волю.

— Тогда никогда больше меня не трогай. И другим передай. Я очень не люблю, когда кто-то встаёт у меня на пути.

Мне было его слегка жаль. Он оказался в совершенно несправедливой обстановке. Но, если задуматься — я оказывал ему услугу. Страх у социопатов был притуплён, и теперь он наконец его ощутил. Надеюсь, это пойдёт парню на пользу. Каждый человек может стать полезным для общества, говорю это как учитель.

Я разжал пальцы.

Витька отшатнулся, споткнулся о собственную ногу и с грохотом упал на деревянный пол.

— Агх!

Он пополз назад, перебирая ногами, не сводя с меня ужасающего взгляда.

Вокруг стояла гробовая тишина. Никто не смеялся. Свита «Кабана» вжалась в стены.

Мне было всё ещё неловко. Но, надеюсь, это первый и последний раз, когда мне приходиться запугивать детей.

Я перешагнул через его ноги, и спокойно пошел в класс.

Благо, всё сработало. Больше ко мне не лезли. Даже ребята постарше обходили меня по широкой дуге, чувствуя исходящую от «тихони Петрова» непонятную угрозу.

*

История шла своим чередом.

Вечерами, сделав уроки за пять минут, я читал. И, признаюсь, было что.

Книг в доме было мало — пара зачитанных до дыр романов да подшивка «Крестьянки». Библиотека в райцентре, хоть и выручила меня поначалу, быстро исчерпала свой лимит полезной информации.

Но что значит расстояние для кого-то с моей скоростью?

Недавно, не выдержав интеллектуального голода, я схитрил.

Я начал нарушать комендантский час.

Когда родители засыпали, а село погружалось в глубокую тьму, я тихо открывал окно и исчезал в ночи.

Моей целью был не сельский клуб и не соседский сад с яблоками.

Моей целью был Киев.

Столица республики.

Триста километров? Пф-ф. Смешно.

Для меня это было двадцать минут легкой пробежки в режиме «невидимки» — быстрее ветра, но ниже звукового барьера, чтобы не будить ударной волной мирно спящих граждан и не тревожить ПВО.

Я бежал по ночной степи, и мир вокруг превращался в смазанный туннель из звезд и теней. Это было пьянящее чувство. Я перепрыгивал лесополосы, форсировал Днепр одним гигантским прыжком, едва касаясь воды носком сапога.

Я был призраком. Самим ветром.

Моим храмом стала Государственная публичная библиотека АН УССР (будущая Вернадского).

Огромное, величественное здание, спящее под охраной ночных сторожей.

Проникнуть внутрь было делом техники. Замки старой эпохи открывались от легкого нажатия ногтем на нужный пин, который я видел сквозь металл. Охрана, дремлющая на вахте, даже не замечала, как мимо них проносился сквозняк.

Я входил в читальные залы как хозяин.

Тишина здесь была другой — монументальной.

И здесь я не ограничивал себя школьной программой.

Я шел сразу в святая святых — в Спецхран.

Двери с печатями? Сейфы?

Для рентгеновского зрения и пальцев, способных вязать узлы из арматуры — это не преграда. Главное — аккуратность. Я вскрывал печати, не повреждая сургуч, и возвращал всё на место с точностью до микрона.

И там я «пировал».

Зарубежные научные журналы: «Nature», «Science», «Physical Review». Они попадали в СССР, но были доступны лишь избранным академикам.

Теперь они были доступны мне.

Я глотал информацию томами.

Физика полупроводников. Генетика — та самая, которую на трибунах громил Лысенко, но чьи западные статьи здесь, в тишине спецхрана, лежали в аккуратных папках. Кибернетика Винера, которую официально называли «лженаукой», но тайно изучали лучшие умы страны.

Я читал «1984» Оруэлла в оригинале (да, в спецхране было и такое, для анализа «буржуазной пропаганды»). Читал мемуары Черчилля, пытаясь между строк нащупать истинную логику игрока, а не ту парадную картинку, что рисовали в учебниках.

Это было не просто чтение, а скорее –синхронизация.

Я стоял в лунном луче, падающем сквозь высокие окна, и перелистывал страницы с такой скоростью, что бумага иногда начинала дымиться от трения воздуха.

Секунда — страница. Минута — монография. Час — целый раздел науки.

Мой мозг строил графики, сопоставлял факты, искал расхождения между историей моего мира и этой реальностью. (Расхождения были минимальны, и это радовало. Эффект бабочки пока не сработал в полную силу).

Я не брал книги с собой — это было бы лишним риском: найдет отец книгу со штампом «Академия Наук», «Для служебного пользования» или грифы секретности, — проблем не оберешься. Я уважал родителей, и не хотел их тревожить по таким пустякам.

Да и смысл мне что-то брать?

Я уносил всё в своей голове.

В эти ночи я чувствовал себя не просто зреющим не по годам школьником. Я чувствовал себя хранителем знаний. Единственным существом на планете, которое видит всю картину целиком.

От квантовой механики до геополитических интриг Трумэна.

К сожалению, пока не способный парить над миром, как настоящий Супермен. Это немного разочаровывало. Прошли месяца, а я так и не смог освоить этот навык. Но, я чувствовал, что это возможно, поэтому не терял надежды.

Под утро, когда небо на востоке начинало сереть, я возвращал книги на полки. Аккуратно, корешок к корешку. Закрывал сейфы. Запирал двери.

И бежал обратно.

Врывался в свою комнату за секунду до того, как пропоют первые петухи, нырял под одеяло и притворялся спящим Иваном.

Днем я снова был простым сельским парнем, расчищающим снег или стойло. Конечно, до тех пор, пока не наступил весна.

Но ночью... Ночью я был самым эрудированным существом на Земле. И этот контраст между навозом на сапогах и формулами Шредингера в голове давал мне странное, почти болезненное чувство превосходства. И понимания того, какой огромный путь мне еще предстоит пройти, чтобы подтянуть этот мир до своего уровня.

Лежа в темноте и слушая, как ветер воет в печной трубе, я постоянно сравнивал себя с великими людьми, чьи биографии поглощал в спецхране.

У них была великая Идея, но слабое, смертное тело.

У меня — божественное, нерушимое тело, но где моя Идея?

Коммунизм?

В том виде, в котором он существовал сейчас — с тотальным дефицитом, животным страхом, доносами и серой, удушающей уравниловкой — он меня категорически не устраивал. Я видел изнанку этой системы. Я видел, как она ломает хребты лучшим, оставляя посредственностей.

Капитализм?

Я помнил «святые 90-е». Помнил этот звериный оскал «свободного рынка». Помнил олигархов, растаскивающих заводы на металлолом, помнил нищету учителей, помнил унижение великой страны, ставшей сырьевым придатком Запада. Нет, спасибо. Этот путь вел в тупик безудержного потребления и моральной деградации.

Я должен создать Третий Путь.

Технократический социализм. Меритократия.

Общество, где правят знания, компетентность и эффективность, а не партийный билет, блат или счет в швейцарском банке. Общество, где «светлое будущее» строят не на костях заключенных ГУЛАГа, а на энергии расщепленного атома и силе освобожденного разума.

Где государство — это не надсмотрщик с нагайкой, а идеальная, отлаженная машина, обеспечивающая каждому возможность стать Творцом.

Звучало утопично? Возможно. Для любого другого — безусловно.

Но у меня были инструменты, чтобы превратить эту утопию в реальность. У меня было время, сила и память будущего.

И для этого мне нужно было продолжать учиться.

Впитывать земные знания до последней капли, чтобы потом, когда придет час, сплавить их с наследием звезд.

________

*РДС-3 (в начале разработки обозначалась РДС-5) — советская атомная бомба имплозивного типа, разработанная как авиабомба для тяжёлых дальних бомбардировщиков Ту-4 и средних Ту-16. Номинальная мощность заряда — 40 килотонн в тротиловом эквиваленте. Вес бомбы — около 3100 кг.

*«План Дропшот» — разработанный в США план войны против Советского Союза и его союзников. Был утверждён Комитетом начальников штабов США 19 декабря 1949-го года. Цель — противодействие предполагаемому вторжению СССР в Западную Европу, Ближний Восток и Японию. Суть плана: нанесение ядерного удара по территории СССР с использованием 300 ядерных бомб и 29 тыс. фугасных бомб по 200 целям в 100 городах и посёлках. От 75 до 100 из 300 ядерных бомб были нацелены на уничтожение советских боевых самолётов на земле.

* Сейбр — North American F-86 Sabre («Сабля») — американский реактивный истребитель.

* «Крестьянка» — массовый общественно-политический и литературно-художественный журнал для женщин села в СССР.