Седьмого марта людские потоки в центре Москвы стали пугающе плотными.

А восьмого числа они превратились в неуправляемое цунами!

Я больше не сидел в тихом кабинете административного корпуса. Серго таскал меня за собой по всей столице. Правда, делал он это исключительно в качестве живого локатора, который теперь боялся выпускать из рук. Мы пробивались на черной «Победе» через закрытые зоны, кордоны внутренней охраны, импровизированные штабы комендатуры в райкомах. Фамилия Берии открывала любые двери, даже те, где часовым был дан приказ стрелять на поражение.

Воздух в этих накуренных штабах можно было резать ножом. Там царили хаос, хриплые крики в телефонные трубки и животный страх не выполнить вчерашние приказы.

Вечером восьмого марта мы подъехали к Трубной площади со стороны Сретенки.

Я почувствовал надвигающуюся катастрофу за километр. Ещё до того, как в морозном воздухе прозвучал первый сдавленный вскрик. Мой слух, настроенный на низкие частоты, ударил по нервам набатом.

«Хм?»

Катастрофа в толпе начинается не со звука. Она начинается с неуловимого изменения ритма.

Я закрыл глаза, сфокусировался, отсекая шум автомобильного мотора. Мой слух уловил, как мерный, монолитный гул сотен тысяч шагов вдруг начал спотыкаться. Геометрия потоков ломалась. Давление биомассы нарастало в геометрической прогрессии. Я слышал, как воздух над площадью дробится на короткие, панические, поверхностные вдохи.

Но самое страшное в настоящей давке — это отсутствие крика. Голливудские фильмы всегда врут, показывая кричащую толпу. Когда человеческие тела спрессовываются с силой в полтонны на квадратный метр, легкие физически не могут расшириться. Людям просто нечем кричать. Грудная клетка блокируется. Я слышал лишь жуткое, хриплое, животное сипение тысяч глоток, пытающихся вырвать у соседа лишний миллилитр кислорода, и звук рвущейся суконной ткани.

— Тормози! — резко рявкнул я водителю.

Серго дернулся, рука инстинктивно скользнула под борт пальто:

— Петров? Что случилось?

— Началось, — я посмотрел на него в упор.

— Тормози! — Серго тут же изменился в лице и продублировал приказ.

Машина ударила по тормозам, скользя шинами по льду у временного заграждения из конной милиции. Я вышел первым, Серго выскочил за мной.

— Ещё пять минут, и будет поздно, — бросил я, глядя в темноту переулка, откуда валил густой пар человеческого дыхания.

— Тогда не будем терять времени! — Серго ускорил шаг, почти переходя на бег.

Быстрым шагом мы ворвались в ближайший опорный пункт милиции, спешно организованный в просторном помещении бывшей аптеки. Серго буквально отшвырнул с дороги бледного лейтенанта, который попытался преградить ему путь, и вырвал телефонную трубку прямо из рук начальника оцепления.

— Убрать грузовики с Неглинной! Немедленно! — орал он в трубку так, что у связиста побелели костяшки. — Открывайте Рождественку! Куда вы их давите лоб в лоб, кретины?! Разводите поток на дугу, мать вашу!

На той стороне что-то блеяли про генеральные планы, утвержденные схемы и невозможность снять оцепление. Серго сорвался на отборный, виртуозный мат, смешанный с грузинскими ругательствами, угрожая расстрелом перед строем лично от имени своего отца.

Его нажим сработал. Частично.

Где-то, в радиусе километра от нас, проходы успели открыть. Я слышал, как давление спало: люди вываливались в боковые переулки, падали на снег, теряя шапки и галоши, рыдали в голос и жадно хватали ртом ледяной морозный воздух.

Но там, в самом эпицентре Трубной, где связисты замешкались в панике, а сержанты побоялись убрать армейские грузовики без письменного приказа… Там начался ад. Я слышал это.

Глухой, влажный хруст. Так ломается грудная клетка, не выдержав компрессии толпы.

Сдавленный, моментально оборвавшийся детский плач, ушедший куда-то вниз, под подошвы.

Животный вой милицейских лошадей, которых обезумевшая толпа просто подняла в воздух и начала заживо вдавливать в стальные борта ЗИСов.

«Нехорошо… Этого всё ещё недостаточно».

Даже несмотря на то, что Серго Берия воспринял меня всерьёз, поверил мне и действовал сейчас на пределе своих огромных полномочий, сотен случайных жертв было уже не избежать. Инерция гигантской государственной машины оказалась сильнее.

Я глубоко вздохнул, чувствуя, как ледяной воздух обжигает легкие.

«Нужно вмешаться».

Это всё ещё могло обернуться колоссальными проблемами для моей легенды. Но просто стоять в теплой аптеке и хладнокровно слушать, как в двухстах метрах от меня хрустят человеческие кости, я уже не мог.

С того дня, как умер Сталин, я больше не был так уверен в том, что делал и во что верил до сих пор.

Рассуждать о глобальном благе страны и исторических процессах было легко. Особенно когда ты сидишь в будущем, сытый и в мягком кресле. Или, когда у тебя есть криптонская сила, способная решать любые мировые проблемы одним движением руки. Ещё легче — трусливо откладывать эту помощь на потом, до какого-нибудь мифического «правильного момента», до светлого будущего, до времени, когда всё будет математически просчитано, политически безопасно и стерильно.

В тот вечер, под вой сирен, я наконец признал одну простую, неприятную вещь: всё это время я тоже боялся.

Не только угроз на планете, не только Брейниака, Дарксайда или иных космических чудовищ, которые однажды могут обратить свой взор на Землю, зафиксировав всплеск моей энергии. Не только своей силы. И даже не ответственности перед историей.

Я боялся самого главного — сделать реальный шаг и потерять удобное право притворяться «просто наблюдателем».

Пока я строил умные планы, врастал в систему КБ и убеждал себя, что так нужно для общего блага, я оставался человеком, который всегда мог сделать шаг назад. Отойти в тень и сказать: «Время не пришло. Не сейчас. Позже. Когда разберусь. Когда подготовлюсь. Когда цена станет понятной».

Но цена всегда становилась понятной только тогда, когда кто-то уже начинал умирать.

И вот теперь смерть снова подступила к невинным. Не в теоретических выкладках, и не в учебнике истории за десятый класс. А именно здесь. В нескольких сотнях шагов. Под кирзовыми сапогами, бортами грузовиков и телами тех, кто просто пришёл проститься со своей опорой.

Возможно, я всё ещё многого не понимал в управлении государствами. Возможно, и сейчас совершал фатальную ошибку. Но одно стало очевидно: нельзя бесконечно мечтать о том, как ты однажды всех спасёшь, и при этом каждый раз брезгливо оставаться в стороне, когда спасать надо прямо сейчас.

Даже обладая божественной силой, я до сих пор думал, как эгоист, которому хочется, чтобы его руки остались чистыми.

Сталин никогда не позволял себе этой трусливой роскоши!

Видя, как смерть подступает к невинным, я будто взглянул на мир его глазами и понял, что по-настоящему важно.

Не светлое будущее любой ценой.

Символ.

Взгляните только, как много жизней готовы последовать за ним?

Тогда я наконец осознал в чём заключалась истинная сила Иосифа Виссарионовича Сталина, и что возможно моё представление о благополучном будущем было слишком незрелым. Возможно, человечество и вправду нуждается не в системе, а существе, которое сумеет о них позаботиться, и предотвратить подобные катастрофы?

Или же я снова заблуждаюсь, и всё это лишь результат чужого стремления к абсолютной власти?

— Никуда не выходите, — бросил я Серго и, не дожидаясь ответа, шагнул за дверь аптеки, прямо в ледяной мартовский ад.

— Что? — Серго сначала не понял, а затем, бросив трубку, повысил голос: — Петров, стой! Что ты задумал?!

Но я уже закрыл за собой дверь, легко, как призрак, миновав опешивших от моей наглости офицеров охраны.

Я натянул шерстяной шарф выше носа, а затем нырнул прямо в человеческую мясорубку.

Для любого обычного человека оказаться в этой точке Рождественского бульвара означало верную, мучительную смерть от асфиксии в течение пяти минут. Давление биомассы здесь достигало критических значений. Люди уже не кричали. Они лишь страшно хрипели, выпучивая налитые кровью глаза, намертво сдавленные со всех сторон чужими телами в тяжелых, намокших от пота зимних пальто.

Но для меня это было равносильно погружению в густой, теплый кисель.

Моя мышечная и костная плотность позволяла мне банально игнорировать законы физики. Я двинулся сквозь давку, как атомный ледокол сквозь паковый лед. Я не расталкивал людей грубо, чтобы не поломать их собственным импульсом, а работал хирургически. Я плавно вклинивался между намертво спрессованными слоями толпы и неумолимо раздвигал плечами живой пресс, принимая тонны давления на себя, давая тем, кто был рядом, драгоценные секунды, чтобы расширить грудную клетку и вдохнуть.

Мой сверхслух вел меня сквозь темноту к самым критическим точкам.

Справа, у глухой стены старинного кирпичного доходного дома, толпа намертво вдавливала в кирпич несколько десятков человек. Их прижало к массивным кованым воротам, ведущим в глубокий внутренний двор. Спасение было в метре от них, но ворота были стянуты толстенной якорной цепью с амбарным замком. Люди в кровь скребли ногтями по металлу, задыхаясь и синея.

Я протиснулся к самым воротам. В полной темноте, прикрытый спинами бьющихся в агонии, ничего не соображающих людей, я просунул обе руки под ледяную цепь. Толщина стального звена — с мой большой палец. Обычному человеку понадобилась бы автогенная сварка или лом. Я просто сжал кулаки, на мгновение окутав их биополем, и развел в стороны.

Тяжелая каленая сталь лопнула с сухим, резким щелчком, который тут же утонул в общем гуле толпы.

Я несильно пнул створку. Тяжеленные чугунные ворота со скрипом распахнулись внутрь, и в образовавшуюся брешь — в спасительный вакуум пустого темного двора — с хрипом, стонами и плачем вывалились десятки людей, мгновенно сбросив смертельное давление с целого сектора площади. Никто из них в панике даже не понял, как это произошло. Для них цепь просто «не выдержала напора массы».

Но главная катастрофа разворачивалась впереди. Военный грузовик ЗИС-150, перекрывавший улицу по приказу генералов, стал непреодолимой плотиной для живой реки. Задние ряды напирали под горку, вдавливая передних людей прямо в деревянный борт и массивные скаты грузовика. Визжали сминаемые ребра. Я отчетливо услышал, как под левым передним колесом захрипела упавшая женщина, из последних сил прикрывающая собой маленького ребенка.

Я рванул туда, двигаясь на пределе незаметности.

Обогнув толпу по узкому обледенелому карнизу здания, я спрыгнул прямо в эпицентр давки у самого борта ЗИСа. Женщина вздрагивала без сознания, ребенок тихо, страшно скулил под её телом. На них сверху с неумолимой силой падала волна из сотен напирающих человек.

— Ма-ма…

Я шагнул прямо над упавшими. Расставил ноги, намертво упершись ботинками в промерзший, покрытый ледяной коркой асфальт, напряг спину и принял удар толпы на себя.

На меня обрушилась масса в несколько тонн. Люди накатывались на мою спину, кричали, бились в истерике, пытались сдвинуть меня с места, но я стоял как вкопанный, образовав под собой спасительный воздушный купол.

— Давай, ползи под раму грузовика! Живо! — рявкнул я пришедшей в сознание женщине, хватая её за воротник пальто и протаскивая под высокое днище машины, куда толпа уже не могла её достать. Ребенок, вцепившись в её подол, юркнул следом в темноту.

Оставалась сама машина. Водитель-срочник, сидевший в кабине, был бел как мел от ужаса. Он плакал, вцепившись в руль, и панически боялся завести мотор, чтобы случайно не намотать на карданный вал тех, кого уже выдавило под колеса.

Я сместился в слепую зону, к переднему массивному бамперу. Никто вокруг не смотрел вниз, все смотрели друг другу в затылки, пытаясь выжить. Я подсунул руки в перчатках под тяжелую стальную раму ЗИСа. Сделал глубокий вдох. И, используя ноги как домкраты, рванул вверх и вбок.

Многотонный военный грузовик с противным, визгливым скрежетом шипованных шин по асфальту юзом сдвинулся на полтора метра в сторону, с хрустом ломая лед и освобождая широкий проход к тротуару. Толпе, ослепленной паникой, показалось, что это их коллективный, чудовищный натиск наконец-то сдвинул железную преграду. Масса с ревом хлынула в образовавшуюся щель, разряжая смертельный мешок.

— Аааааа!

Я сделал этот трюк еще дважды в разных, самых опасных концах площади. Я голыми руками выгибал толстые стальные ограждения, незаметно ломал навесные замки на подворотнях, вытаскивал за шкирку упавших под ноги людей и работал живым щитом там, где давление достигало пика. Я двигался со скоростью, недоступной человеческому глазу в такой суматохе, стараясь оставаться в спасительной тени фонарей.

Когда я, наконец, вынырнул из толпы и вернулся в аптеку, прошло не больше пятнадцати минут.

Серго стоял у телефона с трубкой в опущенных руках. Он посмотрел на меня так, словно увидел перед собой явившегося с того света призрака.

— Я вернулся. Ситуация стабилизируется, — сухо доложил я.

— Петров, ты… Что за чертовщина там происходит? — он сглотнул.

Мое добротное шерстяное пальто было безжалостно разорвано на лоскуты от дикого трения тысяч чужих пуговиц, блях и ремней. Рубашка измята, лицо в копоти и чужой крови от разбитых носов. Но я дышал абсолютно ровно. На моем теле не было ни единой царапины, ни одного синяка. Мой пульс был идеальным.

— Что ты… — Серго осекся, медленно, словно во сне, опуская трубку правительственной связи на рычаг. — Мне только что доложили, что толпа каким-то немыслимым чудом сама сдвинула груженный песком ЗИС с ручного тормоза и снесла корабельную якорную цепь на воротах. Сержант в истерике клянется, что стальная цепь толщиной в палец лопнула сама по себе!

Я подошел к раковине в углу процедурной, открыл ледяную воду и стал молча смывать с рук грязь.

— В толпе скрыта огромная физическая сила, — спокойно, не оборачиваясь добавил я, вытирая руки казенным вафельным полотенцем. — Иногда она просто чудесным образом находит правильный вектор выхода.

— Да неужели? — он перевел взгляд с моего разорванного в клочья пальто на мои абсолютно целые, чистые руки. В его умных глазах вчерашний холодный страх смешался с каким-то новым, куда более пугающим осознанием моей истинной природы.

— Сколько? — хрипло спросил Серго, подходя к замерзшему окну и глядя на редеющую, истекающую в переулки толпу.

— Погибших? Меньше, чем могло бы быть, — ответил я. — Если бы вы не вмешались вчера своими звонками в комендатуру, и если бы... не «чудо», — счет шел бы на тысячи.

Серго молча, дрожащими пальцами достал папиросу, закурил. Он глубоко затянулся, и я видел, как спичка в его руках мелко дрожит. Он выдохнул сизый дым в форточку и криво, страшно усмехнулся.

— Чудо… Мать его…

*

Мы вернулись в штаб КБ-1 глубоко заполночь.

Уже в машине, когда приглушенный вой сирен скорой помощи остался где-то позади на Садовом кольце, Серго нарушил долгое, тягостное молчание.

— За эти трое суток, Петров, вы сделали для сохранения жизней советских граждан больше, чем добрая половина московского генералитета с их лампасами.

— Да? А я и не заметил. Неужели мне дадут за это медаль? — усмехнулся я.

— Очень остроумно, — скривил губы Серго. — Для начала нам придётся разобраться в том, кто вы такой на самом деле. Уникальный мутант? Секретный результат опытов фашистов? Или гость откуда-то... ещё?

— Я и сам разбираюсь в этом прямо сейчас, — философски ответил я, глядя в темное окно на проносящиеся мимо сугробы.

На этот раз он принял ответ без особого раздражения.

— Одно я понял точно, — задумчиво произнес Серго, глядя на профиль водителя через стекло. — Запирать вас в тесный инженерный ящик к осциллографам — это преступление против здравого смысла. Если, конечно, весь ваш сегодняшний героизм — не часть замысла по внедрению.

— Будь это так, я всё равно бы вам в этом не признался.

— Если я когда-нибудь узнаю, что это так… — мягко добавил Серго, не закончив фразу, но в его тоне прозвучала сталь.

Я усмехнулся:

— Что тогда? Сдадите меня людям вашего отца? Или в одну из тех спец-лабораторий на Урале?

Он посмотрел на меня с легкой, почти хищной улыбкой человека, знающего государственные тайны.

— Вы думаете, правительству СССР так легко навредить, Петров? Вы думаете, вы первый, кто обладает... нестандартными физическими данными? Кем бы вы ни были, поверьте, Иосиф Виссарионович был величайшим параноиком в истории. Он давно предвидел угрозы, неподвластные обычной логике. В этой стране есть противовесы. Вещи, которые ломают законы физики, чтобы убивать тех, кто нарушает законы природы.

Это был не просто блеф. Пульс Серго был ровным. Он говорил правду. По крайней мере он в это верил.

Я сомневался исключительно в эффективности этих «противовесов». Иначе почему так легко мог прослушать кремль или подобраться к постели вождя?

Впрочем, Серго знать об этом было необязательно.

— Приму вашу откровенность к сведению, — серьезно ответил я.

— Вот и отлично, — Серго удовлетворенно кивнул и отвернулся. — Это знание вам пригодится там, куда мы завтра отправимся.

Я удивленно поднял бровь.

— Куда именно?

— На Красную площадь.

— В правительственный сектор? Прямо на похороны Вождя? Зачем я вам там понадобился?

— Похороны — это лишь декорация, — ответил Серго с циничной усмешкой. — Завтра на трибуне Мавзолея будет писаться история мира на следующие десятилетия. И после того, что я видел сегодня... я предпочитаю держать свой самый ценный и самый опасный актив на расстоянии вытянутой руки.

Теперь его уверенность в контроле над ситуацией заставила меня искренне насторожиться. Зачем ему было доставлять столь опасную переменную, как я, настолько близко к важнейшим людям страны?

Неужели у семейства Берии и вправду есть туз в рукаве, о котором я до сих пор ничего не знаю?