Когда я вышел в коридор, на обеих руках белели ватки. Но места проколов уже давно затянулись. Хоть я и понимал, что меня могут снова проверить, но я не мог долго удерживать собственную регенерацию. В крайнем случае сделаю новые проколы.

Мысли сейчас были простые.

Мной заинтересовался знающий человек. Но если бы понял — действовал бы иначе. Серго ведь не просто отправил меня в санчасть. Он заранее распорядился взять карту и кровь отдельно, причём ещё до нашей встречи.

Одну пробирку сестра поставила в обычный лоток к остальным сегодняшним заборам. Вторую забрал подозрительного вида человек в штатском.

Серго, как и следовало ожидать, не доверял не только моим словам, но и моему телу.

Что ж. В каком-то смысле это было даже лестно. Куда хуже было бы, если бы наверху решили, что я пока не стою отдельной возни.

Я был собран и спокоен. Пока не было смысла спешить с подменой. До вечера я решил вопрос с Лебедевым по поводу завтрашнего дня, а затем отужинал и вернулся к себе.

*

Оставшееся время я сидел у себя в комнате и ждал момент, попутно прослушивая всё вокруг. В первую очередь линию с кровью.

Правая пробирка ушла по отдельной линии, значит, проверять её будут быстро. Но не настолько, чтобы я не успел вмешаться.

Хорошо хоть здесь мне не пришлось выдумывать ничего нового. Был опыт в Киеве.

Оставалось только вернуть себе своё раньше, чем кто-то успеет прогнать его по нужным журналам и столам.

Выйти с объекта ночью было даже проще, чем утром.

Через несколько мгновений я уже шёл по ночной Москве, неотличимый для редкого прохожего от любой другой тени у стены.

Город после полуночи был совсем другим. Без дневной суеты, без длинных очередей, без заводского гама. Только редкие машины, редкие окна с тусклым светом, мокрый блеск мостовой и тяжёлый запах большого послевоенного города: уголь, бензин, сырая штукатурка, мазут, больничная известь.

Нужная больница нашлась быстро.

Я выбрал её ещё после истории с К-31, когда мне понадобилось место, где можно без лишнего шума достать материалы или их спрятать. Я присмотрел здесь и станцию переливания, и лабораторную комнату, и ночной порядок. Сегодня именно здесь я достал и первую пробирку. Кто же знал, что стоило брать сразу две? Мог бы подменить их сразу. Хотя, с другой стороны, какая разница? Пока я слышал, куда движется моя кровь — опасности нет.

Больница была обычная городская. С приёмным покоем, дежурной сестрой с потухшими глазами, кашлем за стеной и тем уровнем учёта, при котором исчезновение нескольких миллилитров крови не выглядело диверсией. Максимум — очередной мелкой неустроенностью.

Впрочем, я не собирался красть донорскую кровь. Я сделал так в Киеве, потому что угроза была невысока. Теперь мне требовалась свежая, поскольку Серго мог отправить её на передовую оценку. Да и пропажу «свежего материала» уж точно никто не заметит.

Человек нашёлся быстро. Во второй палате у окна лежал сухой мужик лет сорока с перевязанной грудью и ровным, тяжёлым дыханием. Я уже давно выяснил: группу, резус, дату поступления. Всё, что нужно. Его кровь я взял утром, как раз она сгодится для подмены по второй линии, поскольку время её забора было почти идентично моему собственному. Сейчас же я пришёл за второй, для первой линии, которая будет оценена только завтра.

Я подождал, пока сестра уйдёт в соседний коридор, и вошёл. Мужик даже не шевельнулся. После укола, похоже, спал крепко.

Дальше всё было уже делом техники.

Игла вошла без труда. Шприц наполнился.

Кровь перелил в чистую пробирку, закрыл, быстро отметил нужное, скопировал почерк, и убрал во внутренний карман пиджака.

На всё ушло меньше минуты.

Следующий вопрос был в том, куда именно уехала правая пробирка.

Ответ я уже знал в общих чертах, но теперь нужен был точный адрес. И он нашёлся быстро. Человек в штатском, забравший пенал в санчасти КБ-1, довёз его не в обычную лабораторию и не в институтскую медчасть.

«Интригует…»

Я прибыл туда вслед за ним.

Это место держалось не на глухой охране, как КБ, а на узости допуска и том, что о нём знали слишком немногие. КБ-1 был огромной машиной: люди, смены, цеха, испытания, снабжение, бумага, связь, режим. Такие вещи прячут заборами, автоматами и пропусками, потому что через них ежедневно проходит слишком много глаз и рук. Здесь всё строилось иначе. Не на массе, а на тишине. Пока человек не знает, что именно искать, он просто проходит мимо и видит старый ведомственный дом, каких в Москве хватает.

Низкое здание без вывески. Старый особняк, переделанный под ведомство ещё, видимо, до войны. Плотные стены, узкие окна, тёмный фасад без единой лишней детали. Во дворе три машины, у крыльца — ни огонька сверх необходимого. Два поста. Один у ворот, второй ближе ко входу, уже внутренний. На воротах — ничего полезного для постороннего глаза. Ни номера отдела, ни таблички с учреждением.

Где-то в глубине дома хлопнула дверь. На втором этаже мелькнул тусклый свет, потом снова пропал. Здание жило, но без суеты.

Тем временем дежурный взял документы, сверил подпись, раскрыл журнал и коротко кивнул:

— Третий этаж.

Курьер не задержался. Прошёл через внутренний коридор, поднялся по лестнице и скрылся за дверью с матовым стеклом. Я тем временем обошёл здание с тыльной стороны, поднялся к тёмному окну боковой лестницы и уже оттуда стал слушать.

Третий этаж жил тихо. Стекло, металл, шкафы, бумага. С виду — обычная лаборатория. Но только с виду. Здесь не лечили и не исследовали из любопытства. Здесь сверяли, подшивали и решали, что с материалом делать дальше.

Через минуту дверь открылась.

— Из КБ-1, ознакомьтесь, — сказал курьер.

Он положил на стол сопроводиловку и металлический пенал. Пожилой лаборант в халате быстро пробежал глазами бумагу, открыл журнал, сверил номер и только после этого подтянул к себе пенал.

— Сверка, значит, — буркнул он. — Без общего разворота?

— Всё верно, — ответил курьер.

— Принял.

Он расписался в журнале, развернул его к курьеру и дождался ответной подписи. Тот поставил росчерк, убрал пропуск обратно во внутренний карман и вышел.

Внутри остались двое: сам лаборант и офицер в белом халате.

Лаборант открыл пенал, вынул пробирку и посмотрел на бирку.

— Что с возрастом? — сказал он с едва заметным немецким акцентом. — По карте одно, по описанию другое…

— Потому и прислали, — ответил офицер.

Лаборант ещё раз перевёл взгляд на бумагу.

— Только по выборке?

— Да.

— Сделаем, — он недовольно поджал губы, но спорить не стал, — Но, если хотите быстрый ответ, можете сразу считать, что его нет. Не в подобных условиях.

— Мне нужен не быстрый, а точный ответ.

— Тогда не мешайте.

Офицер ничего не сказал. Явно привычный к нраву этого человека.

Лаборант поставил пробирку в держатель, выдвинул ящик картотеки и начал поднимать нужные карточки.

Вот это мне и было нужно.

Я дождался ровно того момента, когда лаборант отвернулся к картотеке, а офицер набрал номер и поднял трубку.

Мир для меня сдвинулся.

Я оказался у стола, не открывая двери в человеческом понимании этого слова. Пробирка с моей кровью исчезла из держателя за одно мгновение. На её место вернулась та же самая пробирка — с тем же стеклом, той же биркой, той же крышкой, только уже с другим содержимым.

На всё ушло меньше секунды.

Когда мир вернулся в обычный ритм, лаборант уже снова смотрел на стол, но ничего не замечал.

Он просто взял пробирку, поднял к лампе, качнул запястьем и скривился.

— И какой смысл? Это же самая обычная кровь.

— Ты уверен?

— Уж есть с чем сравнивать… Хотя, полная проверка не повредит.

Лаборант пошёл к картотеке. Я же задумался.

«Определил на глаз?»

Неплохой навык. Но и я так умею. На деле криптонская кровь ничем не отличалась от человеческой, если не владеть встроенным в глаза микроскопом. Однако, был ли такой у этого человека? Сомнительно.

Следом я проверил этого старика, но не нашёл ничего подозрительного. Обычный человек. Если не считать вероятной связи с нацистами, учитывая акцент. Кости чуть не соответствовали возрасту, но это едва ли странно.

И всё же не зря я взял кровь прямо из человека. Погрешность он и вправду не сможет объяснить. Если только Серго не настолько параноик.

Так я продолжал наблюдать, и вскоре увидел много интересного.

Карпатский сектор. К-18-38

Север. Наблюдение.

Каспий. Биология.

Транзит. Линия М.

Особая медицина. Не сводить.

И ещё одна, стоявшая чуть отдельно.

Живые отклонения. Центральная полоса.

«Вот оно…»

И это явно только верхушка айсберга!

Никаких сказочных названий и никаких легенд. Только сухие шифры, сектора, линии, подкатегории. Обычное государственное делопроизводство, которое десятилетиями училось не называть вещи своими именами.

Я был взволнован, но быстро подавил это чувство.

«Нельзя торопиться».

Сейчас было не время. Стоило пробраться сюда тогда, когда никого не будет дома. Тогда можно будет ознакомиться со всем в комфортной обстановке.

Серго и вправду оказал мне услугу. Возможно, я даже отплачу ему тем же, когда придёт время...

*

Правая пробирка была в безопасности. Во всяком случае, настолько, насколько вообще можно было говорить о безопасности в подобных делах. Оставалась левая.

С ней всё вышло проще.

В санчасти КБ-1 ночью дежурила одна сестра. Она дремала за столом в соседней комнате, подперев щёку ладонью. Шкаф, где оставляли материалы до утренней раскладки по картам и направлениям, нашёлся сразу. Моя левая пробирка стояла там же, где я и ожидал: на верхней полке, рядом с двумя другими сегодняшними заборами.

На этот раз даже сверхскорость не понадобилась. Достаточно слуха.

Я унёс с собой обе части собственной крови и оставил в системе две чужие. Всё, что могли теперь проверить по обычной линии и по особой, показывало человека. Пусть необычно крепкого, пусть слишком здорового, но всё ещё человека.

А Серго…

Серго, скорее всего, и после этого не успокоится.

И это было нормально. Я бы на его месте тоже не успокоился, если бы знал, что за пределами обычной медицины в стране уже накопили слишком много странного.

К утру выяснилось, что вчерашний разговор у Серго не только прибавил мне работы.

Лебедев отвёл мне крошечную комнату неподалёку от своего кабинета — раньше здесь держали архивный хлам и старые сводки. Теперь в ней стояли стол, стул, лампа под зелёным абажуром и два шкафа, забитых папками. Не кабинет, конечно. Но уже не место у стенда, где ты вечно путаешься у кого-то под ногами.

Полного пропуска во всё КБ мне, разумеется, никто не выдал. Не тот вес, не тот возраст и не тот порядок в стране. Но кое-что всё-таки изменилось. Теперь я мог по линии Лебедева запрашивать журналы, акты и сводки со смежных участков, а если требовалось — проходить туда же по разовой записке, уже не как мальчик на побегушках, а как человек, которому поручили сверять одно с другим. Это был не свободный доступ. Это было хуже и лучше одновременно: узкий, управляемый коридор туда, где начиналась настоящая польза.

Сам Лебедев молча указал на стол с тремя пухлыми папками.

— Садись, — сказал он, даже не здороваясь. — Раз захотел смотреть смежников, они твои. Теперь здесь твоя рабочая зона.

Он толкнул ко мне верхнюю папку.

— Сектор сопровождения. Сборка и испытания. И отдельно — жалобы соседей на то, что «эти идиоты опять всё валят на нас». К обеду скажешь, где тут просто взаимная ругань, а где один и тот же сбой ходит по кругу.

— Кхм… Николай Александрович, а это не перебор?

— Ты сам на это подписался, Ваня.

— Справедливо.

Я раскрыл папку.

Через десять минут стало ясно, что смежники живут даже не в разных режимах, а в разных мирах. Сборка ругалась на испытателей за перестраховку и бесконечные возвраты. Испытатели — на сборку за грязный монтаж, слабую фиксацию жгутов и «плавающую культуру труда». Соседний сектор вообще уверял, что их контур здесь ни при чём, хотя каждый второй протокол упирался именно в их узел.

Обычная бюрократическая мясорубка.

Но под шумом ругани лежала одна и та же вещь.

Один и тот же способ прятать дефект.

Во всех трёх папках повторялась одинаковая картина. Изделие проходило промежуточную настройку. На коротком прогоне всё выглядело приемлемо. После общей выдержки и следующего этапа контур начинал плыть. Тогда сборка писала, что приняла узел в пределах допуска. Испытания — что получили уже нестабильный блок. А смежники вообще уходили в формулировки вроде «отдельные отклонения, не влияющие на общую работоспособность».

То есть никто не врал прямо.

Каждый просто фиксировал удобный кусок времени.

Сам Серго, разумеется, и без меня знал, что в производстве хватает вранья, спешки и взаимной ругани. Но ему нужен был не ещё один человек с глазами. Ему нужен был фильтр. Кто-то, кто не сидит в одном окопе со сборкой, испытателями или смежниками, не защищает свой участок из упрямства и умеет быстро связать три чужих оправдания в одну и ту же повторяющуюся болезнь. Вот за это мне и дали новый угол, новые папки и чужую нелюбовь.

К обеду я отложил бумаги и сказал:

— Всё ясно. Повторяется не один сбой, а один и тот же механизм ухода от ответственности.

Лебедев поднял глаза.

— Продолжай.

— Сборка сдаёт изделие раньше, чем оно показывает полный тепловой режим. Испытания принимают его без общей выдержки по единому окну. Смежный сектор прикрывается тем, что на их этапе контур ещё не ушёл за пределы. В итоге все формально правы, а система по факту живёт на старой памяти настройщика.

— Это обобщение, — сухо сказал Лебедев. — Ближе к сути.

— По первому блоку — разный момент измерения. По второму — разный критерий допуска. По третьему — нет общей отметки, после какой выдержки изделие считалось годным. По четвёртому — нестабильное промежуточное состояние каждый раз выдают за рабочее, потому что оно удобнее для сдачи по журналу.

— И что с этим делать?

— Вводить единое окно контроля после общей выдержки. Один журнал передачи между участками. И отдельную отметку для изделий, которые «держатся после подстройки», а не сами по себе. Сейчас это прячут в формулировках.

Лебедев молча смотрел на меня несколько секунд.

Потом кивнул на вторую папку:

— Давай ещё раз. Только уже по пунктам, без философии и без твоего явного самодовольства от собственной правоты.

— То есть сократить пользу наполовину?

— Ваня, ты меня понял.

Я усмехнулся.

— Задачка не из лёгких…

— Самое-то для тебя.

Так и началась моя новая работа.

Серго, надо отдать ему должное, попал точно в цель.

С отвёрткой в руках я был полезен в одном секторе. Здесь же я мог видеть уже не поломку, а форму болезни.

Так я подтвердил две вещи.

Первая: Серго оценил мой потенциал, и с этим я уже мог двигаться выше. Просто он был достаточно умён, чтобы быстро понять, где именно человек вроде меня даст наибольшую пользу. А значит, и использовать он меня будет ровно так же — хладнокровно, прагматично и до предела возможностей. В каком-то смысле это меня устраивало. Куда хуже было бы, если бы наверху сидел болтун или слепец.

Вторая: его интерес обошёлся ему дороже, чем он, возможно, рассчитывал.

Потому что теперь я знал не только внутреннюю кухню КБ-1.

Я знал, куда в этой стране несут вещи, которые не хотят объяснять нормальными словами. И в ближайшее время я собирался заполучить полную карту.

Оставался только вопрос цены.

Насколько далеко зайдёт подозрительность начальства? Где кончится осторожный интерес Серго и начнётся уже совсем другой разговор? Могли ли мы со временем стать союзниками — пусть временными и очень условными? Или он, при всей своей пользе, рано или поздно станет ещё одной преградой, которую придётся убрать с пути?

Пока ответа у меня не было.