Утром за мной пришёл Лебедев.

Без стука открыл дверь, мазнул взглядом по тому, что я уже собран, и коротко бросил:

— Всё взял?

Я молча поднял свои записи, сложенные в папку.

— Пошли.

По дороге он не проронил ни слова. И это было красноречивее любой лекции. Когда человеку с его привычкой объяснять всё по ходу дела внезапно становится лень тратить слова, значит, разговор впереди предстоял не из лёгких.

Могла ли эта встреча обернуться катастрофой? Кто знает.

На первом посту нас пропустили сразу, только козырнув. На втором дежурный уже сверял мою фамилию по списку. На третьем — молча снял трубку:

— Петров прибыл.

Пока он говорил, я слушал не его. Мой слух прошивал стены.

В соседнем кабинете кто-то перелистывал бумагу. Затем сухой, собранный молодой голос без лишних интонаций произнес:

— После разговора — в санчасть. Карту и кровь. Да. Отдельно. И пусть он наблюдает за ним.

Ответ прозвучал без пререканий:

— Сделаем.

Этого мне хватило.

«Кровь? Значит, доверяй, но проверяй...»

Но, почему именно кровь? Какой именно ему прок от моей крови? Это было довольно подозрительно.

У двери без таблички Лебедев притормозил, обернулся и тихо, почти одними губами, процедил:

— Держи себя в руках, Иван. И, я повторю ещё раз — не умничай сверх меры.

Я кивнул. Лебедев коротко стукнул костяшками в дверь и сразу толкнул её.

Кабинет был до скучного обычный. Массивный стол, карта на стене, запертые сейфы, пара телефонов ВЧ-связи. Никакой показухи, даже портретов вождей минимум. Только Ленин и Сталин. Рабочее место человека, который привык разбирать всё на винтики, а не любоваться мебелью.

Серго сидел у стола и просматривал какие-то сводки. Молодой, жёсткий, по-военному собранный. Сразу видно — не рядовой инженер, но и не кабинетный паразит. Такие обычно умеют читать не только шифровки, но и лица входящих.

Он не стал тратить время на приветствия.

— Садитесь, товарищ Петров.

Я сел. Лебедев так и остался стоять у двери, словно конвоир или секундант.

Серго взял три бумажных листа, аккуратно выровнял их край о стол и придвинул ко мне.

— Иван Петрович, я не имею привычки тратить время на пустые беседы, поэтому даю вам пять минут. Взгляните и скажите: что из этого написано человеком, который понимает суть проблемы, а что — тем, кто просто хочет прикрыть тыл и уйти домой?

Неплохой тест на профпригодность. Я кивнул и взял листы.

Первый — внутренняя сводка по каналу. Второй — короткая записка с полигона. Третий — выдержка из моих же киевских материалов, уже перепечатанная аккуратной машинописью.

Читал я быстро. Не напоказ — просто по-другому мой мозг давно разучился работать. Впрочем, я и не перегибал с чудесами.

Через минуту я вернул бумаги на стол.

— Этот, — я ткнул пальцем в первый лист. — Прикрыть спину и уйти домой.

— Аргументируйте, — ровно попросил Серго.

— Три абзаца воды и ни одного слова о том, в каком тепловом режиме ловили помеху. Писал либо бестолочь, который не понимает, куда смотреть, либо трус, который всё понял, но решил не тащить проблему наверх.

— А этот? — его палец лёг на полигонную записку.

— Здесь автор соображает лучше. Но сильно осторожничает.

— Почему вы так решили?

— Формулировки обтекаемые. Он пишет не то, что думает, а то, за что его потом особисты не возьмут за жабры в случае срыва сроков.

Серго едва заметно качнул головой, принимая ответ.

— А киевский текст?

— Здесь человек хотя бы пытался докопаться до корня, — я позволил себе легкую усмешку. — Но текст уже прошел через чужую машинку. В оригинале он был, скажем так... Заметно «насыщеннее».

Лебедев у двери раздраженно дёрнул щекой.

Серго этот жест не пропустил.

— Вот как, — протянул он. — И что же, по-вашему, вычистили при перепечатке?

— Ход мысли, — спокойно ответил я. — Голый вывод оставили, а логику, которая к нему привела, подсушили. Оно и понятно, так спокойнее.

— Кому спокойнее?

— Тем, кто ложится спать с чистой совестью, разумеется.

Взгляд Серго стал тяжелее, цепче.

— Допустим. Тогда пойдем дальше... Что общего у всех трех записей?

— Общий диагноз, — я подался чуть вперед. — Люди слишком рано радуются. Принимают промежуточное состояние узла за окончательное. А потом система прогревается, выходит в рабочий режим, начинает жить как единый организм — и вдруг выясняется, что по кускам её принимали зря.

Серго сухо постучал карандашом по зеленому сукну стола.

— Короче.

— Если так, то они ищут не там, где потеряли, а там, где светло.

— Хм?

Серго едва заметно кивнул, явно оценив ответ.

— Годится, — сказал он. — Но давайте на время забудем про технику... Скажите мне, Петров, вы всегда так читаете чужие документы? Ищете там то, о чём не написано?

— В основном. Ведь то, что написано, обычно пишут для прокурора или начальства. А то, о чём промолчали — это и есть суть работы.

— Довольно циничный взгляд для вашего возраста.

— Мой возраст как раз и заставляет быть циничным.

— Почему же?

— Потому что «опытные товарищи» никогда не выкладывают молодому всю правду. Они прячут свои косяки между строк в надежде на то, что юнец ничего не заметит и возьмет ответственность на себя. Приходится читать между строк.

Лебедев у двери перевел взгляд в потолок. Видимо, решил, что лучше в этом вообще не участвовать.

Серго же откинулся на спинку стула.

— Хах... Какой острый ответ. Раз так… Еще вопрос. Уже личный. Зачем вы в Киеве расписывали в отчетах весь путь решения, а не только сухой вывод?

— Чтобы потом, при случае, никто не смог подменить мой смысл без следа.

— И часто пытались подменять?

— Достаточно часто, чтобы я начал страховаться.

Он подцепил пальцами машинописный лист.

— Вот здесь сказано: «контур нельзя лечить по фрагментам». Ваши слова?

— Мои.

— А вот эта фраза: «необходимо пересмотреть общий порядок контроля как главный источник накопления дрейфа» — тоже ваша?

— Нет. Это уже канцелярщина. Пригладили.

— В чём принципиальная разница?

— Первое — мысль инженера, который стоит по колено в проводах. Второе — готовая формулировка для доклада в министерство.

— И вы видите в этом проблему?

— Никаких проблем. Главное, чтобы человек, читающий доклад, понимал разницу между реальной работой и красивым отчетом.

Серго медленно положил лист на место.

— А вы, значит, понимаете?

— Иначе меня бы здесь не было.

Он выдержал паузу, словно взвешивая мою наглость, а затем резко, без перехода, ударил:

— Соколов вас терпеть не может, не так ли?

Вопрос был задан так буднично, что это явно была ловушка. Но ему и не было причин действовать иначе.

— Уже меньше, чем в мой первый рабочий день.

— Но всё-таки недолюбливает?

— Он не любит юношеский апломб, не подкрепленный мозолями. И тут я с ним солидарен. Поэтому, со временем мы сработаемся.

— А в чём вы с ним расходитесь?

— В том, что он верит, будто сложнейшую систему можно бесконечно вытягивать на горбу и памяти старых мастеров.

— Считаете, он мыслит узко?

— Нет, конечно. Просто он годами отвечал за то, чтобы железо не сгорело прямо на стенде. Я бы сказал, что у него взгляд человека из окопа — снизу вверх. А это не узость, а всего лишь профессиональная деформация.

Серго крутанул карандаш в пальцах.

— А Лебедев?

Его совершенно не волновало, что тот находится рядом. Меня, впрочем, тоже.

— У Лебедева обзор шире.

— Потому что он умнее?

— Потому что должность обязывает. Ему по штату не положено видеть только один свой участок.

— А Расплетин?

— Александр Андреевич смотрит вообще под другим углом.

— Под каким же?

— Он сначала прикидывает, есть ли в идее хоть грамм практической пользы, и только потом начинает громить её по технике.

— И вы, конечно, сразу раскусили его методы…

— Грех было не раскусить. Он ведь постоянно проверяет меня на прочность.

Несколько секунд в кабинете висела тяжелая и непонятная тишина. Серго смотрел на меня в упор. Так не смотрят, когда ищут ложь. Так смотрят, когда оценивают предел прочности материала. Я отвечал ему со всем спокойствием.

— Хорошо, — произнес он наконец. — Теперь, главное... Скажите, Иван, если, допустим, я завтра выделю вам отдельный, самостоятельный участок работы... На чём вы сломаетесь в первую очередь?

Я не стал раздумывать.

— На людях.

Серго удивленно приподнял бровь.

— На людях? И почему же?

— Железо можно разобрать и собрать. Бумагу — переписать. А с людьми этот фокус не пройдет. Дайте мне сейчас свой кусок работы и десяток мужиков вдвое старше меня — и я по неопытности запорю дело. Потеряю авторитет, время, а может и того хуже.

Лебедев у двери впервые за весь разговор шумно выдохнул. Видимо, ждал от меня самоуверенной глупости про «я со всем справлюсь».

Серго удовлетворенно кивнул.

— Значит, свой потолок вы осознаёте.

— Стараюсь объективно оценивать реальность.

— И куда вы намерены шагнуть дальше?

— Уж точно не обратно к паяльнику на стенд.

— Это я уже понял.

— Тогда я бы предпочёл в бумаги между участками. Искать системные сбои, слепые зоны на стыках. То, что никто не замечает внизу, пока оно не взорвётся на самом верху.

Серго явно удивился.

— И зачем вам эта головная боль?

— Потому что именно там и делается настоящая наука. А перепаивать сгоревшие контакты — это уже борьба с последствиями.

В кабинете повисла долгая, плотная тишина. Серго не ответил сразу. Он медленно опустил карандаш на сукно стола, откинулся на спинку стула и смерил меня тяжелым, оценивающим взглядом. В этом взгляде не было ни раздражения, ни восторга — только холодный математический расчет. Он взвешивал мои слова на невидимых весах, решая: сколько в них юношеской бравады, а сколько — реального системного мышления.

Затем он коротко глянул на Лебедева. Тот застыл у двери, явно готовый к тому, что меня сейчас вышвырнут обратно на сборку за излишнюю дерзость.

Серго снова перевел взгляд на меня. Уголок его рта едва заметно дрогнул.

— Настоящая наука, значит... — негромко, словно пробуя фразу на вкус, произнес он. — Громко сказано, Петров. Посмотрим, не сломаете ли вы об эту науку зубы.

Он резко подался вперед, вытащил из стопки чистый бланк, размашисто черканул на нем пару строк и протянул бумагу Лебедеву.

— В работу, — приказал он. — Раз в три дня пусть готовит короткую аналитику не по одному сектору, а по смежным узлам тоже. Всю самодеятельность отсекать. Материалы передавать через вас. На мой стол ложится только выжимка.

Удивленный Лебедев вчитался в резолюцию, бросил взгляд на меня, а затем коротко кивнул и сунул бланк в свою папку.

— Будет сделано.

Серго снова перевел оценивающий взгляд на меня.

— Но не обольщайтесь, Петров. Завалите дело — вернетесь к своим журналам на побегушках. Но, если вытянете, нам ещё будет о чём поговорить.

— Так точно.

— И запомните на будущее... Слишком умный новобранец, который сходу начинает нравиться начальству, обычно вызывает у коллег сильное желание поставить его на место. Держите это в голове. От умения справляться с этим давлением зависит и ваше будущее.

— Уже держу. Ощущаю, так сказать, на практике…

— Верю.

Он захлопнул папку с моим делом, давая понять, что «аудиенция» окончена, и бросил вдогонку:

— После обеда отправляйтесь в санчасть. Полный осмотр, медкарта, анализы. В общем, разберётесь.

Я встал.

— Разумеется.

— Врачей не боитесь? — с легкой издевкой спросил он.

— Не настолько, чтобы срывать государственные задачи.

— Даже так? — он ещё раз окинул меня нечитаемым взглядом, а затем бросил, — Свободны.

Интересный человек. Он давал мне шанс, но при этом явно подозревал. Иначе зачем бы он так акцентировал внимание на моём осмотре?

В любом случае всё пока складывалось в мою пользу.

*

Когда мы вышли из кабинета, Лебедев молчал почти до самой лестницы.

Потом всё-таки бросил, не глядя на меня:

— А ты молодец, Ваня, сдюжил.

— А были сомнения?

— У меня и сейчас они остались. Просто теперь их прибавилось.

Я усмехнулся, но отвечать не стал.

Мы начали спускаться вниз. На пролёте я всё же спросил:

— Николай Александрович… А с каких это пор расширенный допуск у нас идёт через кровь?

Он остановился на полшага и посмотрел так, будто я неудачно сунул отвертку в работающий щит.

— Ваня, тебе обязательно совать нос туда, куда даже собака свой не сует?

— Это профессиональная привычка — понимать процессы, в которых я участвую. Разве это плохо?

— Вот и понимай свои радиолампы. А в вопросы безопасности не лезь. С тебя не убудет.

Да уж. Ответ исчерпывающий. В его духе.

До обеда я успел накидать пару замечаний по бумагам соседнего сектора, сцепиться с испытателем из-за одной «допустимой мелочи», которая через неделю обязательно вылезла бы уже не мелочью, и заскочить в ближайшую больницу.

Там я взял кровь нужной группы и резуса — свежую, человеческую, без лишней экзотики.

В Киеве подобный трюк дался мне куда тяжелее. Тогда пришлось буквально прожигать себя. Сейчас всё было проще. За последние месяцы я научился на несколько секунд ослаблять биополе не в целом, а точечно — ровно там, где нужно. Не шире иглы. Я специально этому учился, используя свои волосы в качестве «инструмента». И да, это было крайне неприятно.

Таким образом я спрятал ампулу под подкладку пиджака и вышел.

В санчасти было душно, жарко и так густо пахло карболкой, будто тут пытались дезинфицировать не кабинет, а весь объект целиком. В коридоре сидели двое — работяга с перебинтованной кистью и бледный парень, которого, судя по виду, выворачивало уже не первый раз за день.

Дверь открылась, выглянула медсестра:

— Петров?

— Я.

— Заходи.

Доктор за столом был мне незнаком — усталый мужчина в очках, с тем лицом, которое быстро запоминается только если именно он сообщает тебе плохие новости. А вот второй человек в кабинете заинтересовал меня куда больше. Хороший костюм, прямая спина, спокойный взгляд. Он сидел в углу так, будто его здесь не было.

Вероятно, от Серго.

— Жалобы? — буркнул врач, листая карту.

— Нет.

— Обмороки, сердце, одышка?

— Не помню. Вроде, не бывало.

— Тогда рубашку снимай.

Я расстегнул пуговицы, стянул рубашку и бросил её на спинку стула.

В кабинете сразу стало заметно тише.

Врач перестал писать. Медсестра, до этого возившаяся у шкафчика, тоже на секунду застыла.

Ожидаемая реакция.

— Спортом занимаешься? — спросил врач, уже без прежней скуки.

— Физкультурой, — ответил я. — Каждое утро и вечер тренировка.

Он хмыкнул, но развивать тему не стал.

А вот человек в углу отреагировал иначе. Он не удивился и уж точно не смутился. Он — оценил. Я спиной почувствовал его тяжелый, цепкий взгляд. Он сканировал мою мускулатуру с тем холодным, профессиональным интересом, с каким особисты отбирают людей в силовые спецоперации. Умный юнец-самоучка — это одно. А вот гений с физическими данными элитного диверсанта — это уже совершенно другой профиль угрозы.

Вот только в этот раз в деле был замешан Берия, пусть и его сын. И что-то мне подсказывало, что их моя «странность» может быть воспринята иначе.

Осмотр шёл быстро. Фонендоскоп. Лимфоузлы. Колени. Зрачки. Ничего необычного. Пульс и дыхание я заранее загнал в рамки хорошо тренированного человека.

Потом врач сказал:

— Кровь тоже сдаём. По допуску.

— Конечно.

Медсестра перетянула мне левую руку жгутом.

Игла вошла легко. Не потому, что кожа вдруг стала обычной — просто в одной маленькой точке я уже убрал лишнее. Этого хватило.

Тёмная кровь пошла в шприц.

Я спокойно смотрел, как наполняется первая пробирка.

«Теперь у меня будет своя кровь. Но что мне с ней делать?»

Всё шло ровно до того момента, пока человек в костюме впервые не подал голос:

— Ещё одну. Из второй руки.

Врач поднял на него глаза:

— Зачем?

— Для сверки, — ответил он сухо, продолжая смотреть на меня.

Вот это уже было интереснее. Они ведь не могут знать, да?

Медсестра ничего не спросила. Просто убрала первую пробирку на лоток, взяла новый шприц и перетянула мне правую руку. У меня же на лице не дрогнул ни единый мускул.

Явно не формальность. Или, по крайней мере, не только она.

Не зря я позаботился об этом. Только стоило захватить две пробирки.

Вторая игла вошла так же легко, как и первая. Кровь снова пошла без проблем. Я видел, как врач подписывает первую пробирку, как медсестра следит за второй, как человек в костюме смотрит не на кровь, а на меня.

Я же ничего не предпринимал. Было ещё рано.

— Держи, — сказала медсестра, прижимая ватку к правому сгибу локтя.

Я послушно прижал.

Врач наклеил ярлыки. На одну пробирку, на вторую. Потом коротко, почти незаметно, кивнул человеку в костюме.

Тот, не меняясь в лице, еле заметно указал пальцем на вторую пробирку, а затем скосил глаза на свой портфель. Врач всё понял без слов: левую в карту, правую — особисту.

Похоже, моя инопланетная кровь разделится. Довольно опасная ситуация.

Зато теперь всё стало окончательно ясно. Серго явно оценил мои «аномалии» по-своему и решил убедиться, нормальный ли я человек, и человек ли вовсе.

Вот только, учёл ли он, что его же интерес вполне может привести меня к той самой переменной, из-за которой и зародились его подозрения?